Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Хари Мау приехал с фронта посоветоваться. Фронт от нас теперь в каком-то часе езды. В начале разговора он разложил передо мной наскоро вычерченные карты. Говорит, левый наш фланг надежно защищен непроходимым заболоченным лесом. (Что, интересно, может знать о подобных лесах тот, кто не бывал на Зеленом?) Правый флаг примыкает к реке, и, что бы ни говорил Хари Мау, я беспокоюсь насчет обоих.

Он между тем тревожился насчет Чоты, да так, что мне пришлось временно отправить ее на женскую половину. Никто ей не верит, бедняжке.

Никто, кроме меня.

Еще он говорит, что пленные в отчаянии.

* * *

Свои выгоды есть во всем. Даже в войне. Даже если ты ранен и окружающие не в шутку ожидают твоей смерти. Наверное, всецело хорошим либо всецело плохим не может быть ничто сущее. (Хотя слово «сущее» тут, пожалуй, не подойдет. Может быть, «осязаемое»?) Я до сих пор тоскую по дому и по прощению Крапивы, буде мои мольбы подвигнут ее снизойти ко мне, однако боль в боку заглушает сердечные муки, а еще я, по счастью, в последнее время крайне занят. Кто из богов ведает людскими хлопотами? Если кто-то и ведает, то, видимо, Сцилла – Сцилла, чьей волей волны, вздымаясь кверху, ведут вечный танец в сиянии солнца и звезд… Да, я немало писал о нашей жизни на шлюпе, однако, помимо золота волос Взморник, из всех тех дней лучше всего помню именно их – неугомонные, беспокойные, окрашенные светом Зеленого волны в бисерных россыпях отраженных водою звезд. Каким же благословением могут становиться для нас простые, обыденные хлопоты!

Я кое-что придумал и битых полдня наблюдал за исполнением замысла. Нас снова и снова отбрасывали назад. Это факт первый. С полдюжины наших речных работников ранило, а одного убило разлетевшимися осколками камня. Это факт второй. Попробуем связать их воедино.

В доставленной записке сообщают, что четверо из наших пленников покончили с собой. Этому нужно положить конец. Приказал завтра в полдень доставить остальных пленных к себе. Хочу еще раз взглянуть на них.

* * *

Разговаривал с пленными в присутствии Чоты, как прежде. Поначалу мы ничего нового от них не узнали. Тогда я велел приготовить для них обильную горячую пищу, а после трапезы поговорил с ними снова, и на сей раз мне посчастливилось докопаться до сути.

Во-первых, на их стороне с провизией дела тоже скверны. Провиант приходится возить из Ханя вьючными мулами и лошадьми из-за Катарактов. У нас провизии, как думают пленные, полным-полно, а голодом их морят исключительно по приказанию Хари Мау.

Во-вторых, всю эту войну они считают злокозненным заговором с целью лишить их земли. В большинстве своем пленные – мелкие крестьяне, совсем как наши штурмовики, и один из них в глаза назвал Вечерню (Чоту) бабенкой Набольшего, чем привел ее в неукротимую ярость. Однако, как она ни упрашивала меня предать его казни, я ответил, что он мне дорог, и отправил гонцов просить о перемирии.

* * *

О перемирии сговорились. Я послал Раджью Мантри передать ханьцам, что мы хотели бы обменять пленных – всех, имеющихся у нас, на всех, имеющихся у них. На это ханьцы не согласились, но восемнадцать наших в обмен на восемнадцать ханьцев мы получили, однако суть дела не в этом. Главное, вернувшись к своим, эти люди смогут кое-что рассказать товарищам по оружию, а мы готовимся организованно отступать, пока теснящий нас противник не окажется над зарытыми в землю бочонками.

Между тем я всякий раз, вспоминая «непроходимый» лес, невольно вспоминаю и леса вокруг устья той великой реки, и джунгли Зеленого, и так далее – вплоть до частого мелколесья обширной песчаной косы, о которой я писал перед тем, как на нас пошел войной Хань.

Стоило нам отыскать устье великой реки, мы, все трое, решили, что поиски вот-вот подойдут к концу. Достав вычерченную для меня Вейзером карту, я показал ее Крайту, и он согласился искать Пахароку, когда бы ни отправился на охоту. Полагая, что путь завершится, самое позднее, на будущей неделе, я убедил Взморник остаться на Синем и приглядеть за моей лодкой. Предваряли это пространные объяснения: пусть даже посадочная шлюпка взлетит в небеса, не разбившись, еще многое, многое может пойти не так, а посему, если я не вернусь спустя месяц, меня следует считать погибшим.

Прошло с тех пор, по-моему, без малого два года. Может быть, даже больше. Каким же образом долетает до меня ее пение?

Река оказалась широкой, текла неспешно, однако спустя три дня ходу мне сделалось очевидно, что длину отрезка от устья до первой развилки Вейзер, вычерчивая для меня карту, изрядно преуменьшил. Увидев на южном берегу поселение (на самом деле, попросту скопище хижин), я причалил там с намерением выменять несколько одеял и еще кое-что необходимое и в тот же день идти дальше. В итоге мы проторчали там целых четыре дня. Так всегда: стоит остановиться, и ты, и твое путешествие отданы на милость местного божества. По крайней мере, все мои странствия подтверждают это неукоснительно. Но, как бы там ни было, сейчас я должен прервать сей труд и хоть немного поспать.

Рана, кажется, заживает. Чувствую я себя заметно лучше. Лихорадка идет на убыль. Воспаление, определенно, тоже. И гноя куда как меньше. Благодарение Фэа… или кто там мне с этим помог.

* * *

Все храмовые колокола звонят без умолку. Великий день! Враг отброшен назад.

Отступление прошло не совсем по задуманному, но получилось неплохо. Я наблюдал за сражением от начала до конца, стоя на голове моего слона, хотя все – даже Махават, погонщик, правящий слоном, стоявший рядом со мною, приплясывая от волнения, – говорили, что это слишком опасно.

Ханьцы, как мы и надеялись, со стрельбой, с воем ринулись вперед, размахивая кинжалами и мечами. Наши побежали, а затем, достигнув новых позиций, развернулись и тоже открыли огонь. Именно этот момент тревожил меня сильнее всего остального. Я опасался, что люди продолжат бегство, но нет, трусов среди них оказалось считаные единицы. Жаркий бой продолжался около часа, а после сказал свое слово закопанный в землю порох.

Заряды мы заложили изрядные, куда больше тех, которыми рвали скалы, а ямы с бочонками затрамбовали дробленым кремневым галечником. Замысел состоял в том, чтоб послать наших людей в атаку сразу же после взрывов, а кавалерию пустить в ход только после того, как пехота сомнет врага, но Хари Мау, видя, что противник дрогнул, отправил конных в бой сразу же. Как удивило это меня, стоявшего высоко, в передней части продолговатого помоста, служащего основанием шелковому шатру! Я ведь прекрасно видел, что кавалерии следует ударить немедля, но приказа к атаке отдать не мог, однако трубы взревели, словно приказ мною отдан, последние ноты их заглушил гром копыт, а после!.. Пики, сабли, иглострелы, пыль, знамя, покачивающееся, клонящееся книзу, словно вот-вот упадет, но мы наступаем! Наступаем! Наступаем!

И кровь. Снова кровь, хотя ее уже пролито великое множество…

Но самое главное: в такое глупое положение попадать впредь нельзя. Мне настоятельно требуется возможность передавать приказания, как только возникнет нужда, – пусть не мгновенно, но как можно быстрее.

Послал за каптенармусом. Пусть принесет мне иглострел и с полдюжины коротких мечей, чтоб я смог выбрать, какой больше понравится. Пулевых ружей и боеприпасов не хватает отчаянно, но, по крайней мере, кинжалов, мечей и сабель у нас полно.

Стоило написать эти последние строки, меня вдруг осенило: еще нужно послать за главным садовником. Я-то гадал, где бы раздобыть лопату и что-нибудь вроде ломика, чтоб поддеть камень, а у него наверняка найдется и то и другое, и рисковать, посылая Вечерню за ними на рынок, незачем! Главного садовника, молчаливого старика в линялой синей чалме, с пышными седыми усами, я много раз видел за работой. Оба садовника помоложе отправились воевать, и одному ему, бедолаге, управляться в саду нелегко. Думаю, случаю снискать мое расположение он будет рад.

Возможно, это самая опасная из всех моих затей, но я не отступлюсь. Сделаю, как задумал. Правда, не нынче же ночью, поскольку погода ясная и Зеленый наверняка озарит все вокруг. Дождусь ближайшей темной ночи, а там уж проверю, чего стоит секрет Крайта. В конце концов, раскрою я его тому, кто о нем уже знает, а значит, об обмане доверия тут речь не идет.

Поселение на берегу великой реки состояло из двух-трех десятков неказистых бревенчатых домиков и примерно сотни убогих хижин, крытых корьем и шкурами. Торговать чем-либо до базарного дня местные жители отказывались наотрез. В жизни не слышавший о подобном обычае, я ходил от дома к дому, возмущался, требовал, но ничего не добился. В конце концов Крайт и Взморник убедили меня, что лучше набраться терпения, познакомиться с местными жителями и выяснить все, что удастся. Питались мы в основном похлебкой из закопченного Взморник мяса, нарубленного и сваренного с перцем и каким-то здешним диким чесноком, найденным мною неподалеку, а воду пили речную, пока не нашли ручейка, из которого брали воду для питья жители поселения. Я был уверен, что от илистой речной воды мы в скором времени расхвораемся, но нет, хворь нас не взяла.

С виду местные жители – сухощавые, жилистые, кривоногие, плечистые, крючконосые – мало чем отличались от Он-Загонять-Овцы и Она-Брать-Ягоды. Длинные, прямые, великолепного глянцевито-черного цвета волосы их женщины заплетают в косы, и некоторые из мужчин тоже. Кожа их смугла, однако полупрозрачна, отчего кровь под ней придает бронзе загара красноватый оттенок, и выглядит это порой весьма привлекательно, особенно если речь о детишках и юных девушках.

В присутствии чужих они молчаливы, замкнуты, настороженны, хотя в собственной компании их женщины, кажется, трещат без умолку. Подобно Она-Брать-Ягоды, они нередко притворяются, будто не понимают Общего Языка. Меня, здорово разозленного (что они, несомненно, заметили), эта манера разозлила сильнее прежнего.

Еще один путешественник, по собственным словам, также направлявшийся в Пахароку, сообщил мне, что это поселение (называлось оно Уичотэ) – последний оплот цивилизации. Разумеется, я осведомился, откуда ему это знать, если он не ходил дальше к западу, но он заявил, что ходил, и намного дальше, да не один – с юношей немногим старше моего сына (под каковым имел в виду Крайта), которого спас на море.

– С виду он на тебя похож здорово, – осклабившись, добавил он, – только волос куда больше.

Тут мне очень хотелось бы сказать, что я сразу же понял, в чем дело, но это, увы, неправда. В действительности я просто спросил, не знал ли спасенный им юноша пути в Пахароку.

– Думал, что знает, – ответил путешественник, – и пару тысяч раз завел нас к демонам на рога.

Решив, что познания юноши могут мне пригодиться, я спросил, как бы поговорить с ним самим.

– А он со мной назад не пошел, – снова осклабившись, пояснил путешественник, – так что на его счет не беспокойся. Не забивай, понимаешь, зря голову.

– Я и не стану, раз уж его нет в Уичотэ, однако побеседовать с ним хотел бы. Где вы расстались? Выше по реке? Как далеко отсюда?

Путешественник пожал плечами.

– Недели две ходу… примерно.

– Ты оставил его одного?

– Ясное дело. Ничего, этот не пропадет. Опыта маловато, конечно, однако его не сломать. Да и не согнуть особо. И иглострел у него… словом, за себя постоять сумеет.

На этом мы распрощались, после чего он, должно быть, немедля направился к себе на лодку и отчалил, опасаясь, как бы я, прибыв в Пахароку первым, не захватил последнее место в шлюпке. (Однако на борту шлюпки его впоследствии не оказалось.) С немалым запозданием сообразив, что его юным товарищем наверняка был Жила, отыскать этого путешественника я так и не сумел, хотя часами расхаживал по узким, изрядно грязным улочкам поселения, заглядывал в каждую отворенную дверь и расспрашивал всякого, кто соглашался со мной говорить. Наконец, убедившись, что в поселении его не найти, я вернулся к шлюпу в раздумьях, не оставить ли Взморник до времени на берегу и не отправиться ли за ним следом. Но что я узнал бы, догнав его и выяснив, что юношу действительно звали Жилой? Что предпринял бы, подтвердив догадку, кроме продолжения поисков Пахароку, разыскиваемого и сыном? Нет, если б мы где и встретились, так только там, в Пахароку… или не встретились вовсе.

Взморник, как я уже говорил, тоже бродила по берегу: с настоятельной необходимостью дожидаться базарного дня мы еще не смирились, а посему она отправилась в поселение с толикой моих серебряных безделушек, надеясь обменять их на теплую, прочную одежду. Сидя с Малышом на корме шлюпа, я вспоминал те дни, когда Жила был мал, и любовался неторопливым течением великой реки до самой затени. Сейчас, закрывая глаза, я вновь вижу ее – огромную, куда медленней нашей Нади, окаймленную широкими полосами ила во многих местах… а вот закат Короткого Солнца на Затени далеко не так зрелищен, как здесь.

Вернее сказать, далеко не так зрелищен, как закаты в Новом Вироне и его окрестностях – другими словами, на побережье. Здесь солнце поутру поднимается из-за гор довольно поздно, а вечером опускается за горы, ненадолго окрашивая снега их вершин пурпуром пополам с огненно-алым (а может, над ними трудится кисть Творца, как называл его Вейзер?), после чего Гаон надолго погружается в сумерки.

Близ Нового Вирона Короткое Солнце погружается в море… чудесное зрелище, если на море штиль. В спокойную погоду Крапива обычно вела меня на берег, полюбоваться закатом с ней вместе, а я слишком, слишком часто спешил поскорее уйти. Чего бы я только не отдал, чтоб еще раз встать рядом с нею и, держа ее за руку, ждать кратковременного изумрудного сполоха, возникающего на горизонте, словно по волшебству, в тот миг, когда краешек Короткого Солнца скрывается за гребнями волн, прозрачного, чистого – по-моему, зелень такой чистоты не может иметь ничего общего со злым, тлетворным круговоротом, именуемым нами Зеленым! Не видавший моря до взрослых лет, я так и не смог полюбить его, пока не покинул. Точно так же – в этом я твердо уверен, и не без причин – обстоит дело со Взморник: море ведь вовсе не влекло ее к себе, пока она жила в нем, как…

Даже не знаю, каким бы образом лучше выразиться.

Как ручная зверушка? Приемная дочь? Приманка на рыболовном крючке древней морской богини? Скорее всего, и то, и другое, и третье. С чего бы морю влечь к себе ее, жившую в море? Вот когда Взморник ушла от него, когда решила оставить его позади, расстаться с ним в той грязной, убогой деревушке на берегу великой реки, тогда-то море и запело ей ту самую песнь, что Взморник поет мне сегодня ночью!

Выше я написал, что, закрывая глаза, вновь вижу ту великую реку. Да, вижу и даже слышу: негромкий шепот почти стоячей воды у борта, узенькую лодчонку, поднимающую лишь одного гребца, печальные крики длинношеих морских птиц (да-да, морских птиц здесь полным-полно, хотя до моря не одна лига), курящийся над рекой туман, вой скверволка вдали… а главное, бескрайнюю безлюдную унылую водяную гладь.

Теперь все это сгинуло без следа. Сейчас, сидя меж двух светильников, я воскрешаю эту картину в памяти, но вижу лишь Взморник. Лишь плавные линии ее ног, бедер, спины.

Лишь упругую выпуклость розовых сосков и белизну кожи в тот миг, когда она только-только вышла из моря.

* * *

Главный садовник вчера явился уже после того, как я закончил писать. Устал он за день изрядно, и я тоже, однако разговор наш затянулся на целый час с лишним. По-моему, если уж доверяться кому-либо, то ему довериться можно: решился же я доверить Чоте роль караульной. В конце концов, я, возможно, не смогу сдвинуть камень сам, да и пробовать опасаюсь – вдруг рана в боку вскроется, а вдвоем мы сдвинем его без труда.

Если я хоть сколько-нибудь разбираюсь в людях, Мехман не из тех, кто дрогнет в последний момент… но все-таки жаль, жаль, что рядом нет Крайта и Жилы.

С утра каптенармус явился ко мне с дюжиной мечей и сабель, в большинстве чересчур длинных, а иглострела не принес вовсе: дескать, все иглострелы розданы офицерам. В ответ я сказал, что он наверняка оставил один для себя, и велел отдать его мне, но каптенармус, рыдая, рухнул передо мной ниц и поклялся, что иглострела себе не оставил. Возможно, у кого-нибудь из моих охранников найдется? Надеюсь, найдется. Ну а если нет… стало быть, короткий меч, Чура и азот Гиацинт под рубашкой, но только на самый уж крайний случай.

Нынче вечером я собрал у себя жен, охранников и прислугу. Сообщил им всем, что завтра намерен покинуть дворец, взяв с собой Махавата и всех остальных охранников (их у меня всего-то полдюжины). За старшую, как и во время моей отлучки вверх по реке, до ранения, останется Пехла. Охрана дворца в мое отсутствие возлагается на Мехмана с помощниками (тут я торжественно вручил старику и мальчишкам, подысканным им себе в помощь, оставшиеся мечи). Выезжаем мы с ростенью, а посему надо бы хоть немного поспать.

* * *

Ну и денек! Вернее сказать, ну и ночка… в жизни так не уставал!

Стоило мне улечься в постель и закрыть глаза, а Вечерня уж тут как тут, скользнула ко мне под простыни, совершенно нагая, если не считать облака аромата сандаловых духов, подаренных ей мной на днях. Решив, что она не ушла, а тайком спряталась в моей спальне, я строго велел ей более так не делать, но она возразила: ничего-де подобного, в окно влезла. Ей тоже хотелось поехать с нами, и я, раз уж отчасти посвятил ее в то, другое дело, дал позволение. Ее благодарность не знала границ.

Поднявшись до ростени, мы оделись, разжились кое-какими фруктами на дорогу и отправились в путь. Я попросил Хари Мау подыскать мне штурмовика, знающего лес, и Хари Мау не подвел, но… о, Милосердная Мольпа, наш проводник оказался всего-навсего мальчишкой! Да, у него имелось пулевое ружье, однако, как он ни клялся, будто ему уже пятнадцать, я бы больше тринадцати, пожалуй, не дал. С шестеркой охранников (рослых, плечистых, как на подбор) при оружии, Вечерней и «штурмовиком» Дарджаном на слоновьей спине сделалось тесновато, и я ждал отбытия с нетерпением.

Когда мы достигли лесной опушки, Дарджан – не сомневаюсь, по наущению Хари Мау – разразился недолгой речью: как густы заросли, как сыра земля в низине, сколько колючек… напрямик не пройти никому. Дождавшись ее завершения, я спросил, ходил ли он через этот лес сам.

– Напрямик – нет, раджан.

– Но в лесу бывал?

– Да, раджан. Любил играть там, когда маленький был.

(Должно быть, последнее означало «до того, как выучился ходить».)

Вздохнув, я велел ему идти вперед и показывать дорогу. Нам предстояло пройти около двух лиг на север, а затем повернуть к востоку и осмотреть все, что сможем. Мальчишка кивнул и двинулся в заросли. Махавату я наказал следовать за мной, но держась в некотором отдалении.

Поначалу я не сводил глаз с Дарджана и шел следом за ним, на каждом шагу цепляя плотным хлопком военной рубашки колючки, одолеваемый сильнейшим соблазном пустить в ход азот, однако твердо решивший не показывать его никому, включая мальчишку. Спустя примерно час ходу ко мне, как и на Зеленом, вернулся дар Соседей. Возможно, в действительности я его вовсе не терял, а просто на время перестал замечать.

Правда это последнее или нет, мне сделалось ясно: Дарджан выбирает не самый лучший путь. Я выбрал лучший и вскоре вырвался вперед настолько, что вынужден был остановиться и подождать его. После чего нам обоим пришлось подождать моего слона.

Мнение насчет этого слона у меня сложилось двоякое. С одной стороны, на Зеленом я убедился, что густые заросли способны преодолевать даже самые крупные звери, наподобие местных барахтуров, на которых мы как-то охотились. (Кстати, если слоны поддаются одомашниванию, отчего бы не приручить и барахтуров? Надо будет попробовать.) Величина и мощь позволяют им пробиваться сквозь самые густые кусты, а толстая шкура служит надежной защитой от любых колючек, кроме самых длинных и острых.

С другой стороны, как говаривал мой папаша, у всякой красавки свои бородавки. В данном случае «бородавка» – величина крупного зверя, не позволяющая протискиваться между толстых, могучих деревьев, растущих вплотную друг к дружке. К счастью, больших деревьев в этом лесу – по пальцам пересчитать, зато кустов и юной поросли великое множество.

Похоже, к подобным местам наш слон не привык, однако освоился быстро. Спустя какой-то час он пошел вперед куда проворней Дарджана, всерьез угрожая растоптать нашего проводника в лепешку. Тогда я велел Махавату следить за мной и править туда, куда иду я, но слон, сообразивший, что от него требуется, быстрей Махавата, засеменил за мной сам, касаясь кончиком одного из хоботов моей чалмы, причем на удивление тихо. Шатер с его спины мы перед выездом сняли, однако Вечерне с моими охранниками, вынужденным, вжиматься в помост и защищаться от ветвей как сумеют, все равно пришлось нелегко.

Я собирался, укрывшись у опушки леса, пропустить мимо ханьский караван из вьючных лошадей с мулами, а после напасть на него с тыла, однако, строя планы, не принял в расчет слона. Увидев впереди открытый простор, слон так обрадовался, что во всю прыть ринулся вперед, обогнал нас и, прежде чем Махават успел его остановить, выбежал на дорогу.

Тогда я, радуясь случаю присесть после столь долгой ходьбы, снова взобрался на его спину и велел Махавату увести слона назад, в заросли, где нас не увидят. Разумеется, Махават согласился, но слон возвращаться обратно не пожелал. Сообразив, что его вновь гонят в заросли, он взбунтовался и понесся вдоль дороги, словно талос о восьми ногах, дико трубя в оба хобота, чем изрядно перепугал меня, а бедняжку Вечерню поверг в неописуемый ужас. Полагаю, женских воплей да визга я слышал не меньше, а, может быть, даже больше многих: чего стоило одно только множество тривиганток, раненых, когда мы с Крапивой дрались под началом генералиссимы Мяты, но визг Вечерни – единственный в своем роде. Гораздо громче, пронзительней визга любой из женщин, с которыми мне доводилось сталкиваться до сих пор, он еще в два, если не в три раза продолжительнее.

Знаю, Крапива, ты этого не прочтешь, да я этого и не желаю, но все же сделаю вид, будто рассчитываю на тебя. Постарайся вообразить себе нас – шестерку моих охранников, Вечерню, Махавата и меня самого (Дарджан затерялся где-то позади, в клубах пыли), – цепляющихся за все, до чего достанет рука, ежесекундно рискующих упасть и разбиться… и вот слон, миновав поворот, выносит нас прямиком под нос ханьским копейщикам в количестве трех, если не четырех сотен!

На днях я писал, что в атаку наших слонов не поднять никакими силами. И ошибался, да еще как. Этот даже не сбавил шагу, и такого множества невысоких косматых пони, охваченных безнадежной паникой, ты в жизни не видывала. Возможно, подобного до нас не видел еще никто из людей.

Сейчас, задним числом, мне кажется подлинным чудом, что нам, всем до единого, удалось спастись. Всадников расшвыряло направо и налево, а у немногих удержавшихся в седлах, видимо, не оказалось ни пулевых ружей, ни иглострелов. Дальше дорога сворачивала вновь, но слон, продолжая нестись по прямой, устремился в неширокую расщелину меж двух скал. Вскоре он оцарапал о камень бока, и Махавату удалось с ним справиться. Горстка кавалеристов последовала было за нами, но несколько выстрелов моей охраны быстро положили погоне конец. Со временем мы выбрались на пологий склон, поросший колючим кустарником, и двинулись вниз. Не больше четверти часа спустя под ногами слона захлюпало, кусты сменились деревьями, и мы вновь оказались в «непроходимом» лесу.

Чему весьма обрадовались все, даже мой слон.

* * *

На дворе утро, однако темно за окнами, словно ночью, и дождь грохочет, льет как из ведра. Будить меня никто не пришел – или, скорее, Пехла пришла, однако охранник у двери ко мне ее не впустил. Между тем время, надо заметить, близится к полудню, а значит, проспал я никак не меньше двенадцати часов.

Сейчас бы чайку да поесть хоть чего-нибудь, однако вначале мне хочется перечитать написанное накануне вечером и внести в текст кое-какие поправки. (Правлю я что-либо – сама, наверное, видишь – крайне редко, но в этом случае простых ошибок, описок и тому подобного обнаружилось до неприличия много. Переписал весь лист целиком, а старый выбросил.)

Теперь, пожалуй, пора сообщить охраннику, что я проснулся, и послать его за завтраком, однако прежде не откажу себе в удовольствии малость поразмышлять вслух. Есть ли от нашей вчерашней затеи какая-либо осязаемая польза? Если мы просто показали врагу, что «непроходимый» лес в действительности очень даже проходим, она не просто бесполезна – вредна. Если опыт научит нас (и принудит их) внимательнее следить за левым флангом, значит, мою затею можно считать вполне стоящей. Стало быть, в ближайшее время нужно укрепить левый фланг и, разумеется, заняться организацией новых налетов с этого направления.

А что же, спросишь ты, сталось со «штурмовиком» Дарджаном? Сказать откровенно, не знаю. К тому времени как мы оторвались от вражеских кавалеристов, я совершенно забыл о нем, а вчера вечером слишком устал, чтоб уделить ему хоть мимолетную мысль, хотя исполнился дурацкой решимости не ложиться, пока не опишу все происшедшее.

Вот Шелк – тот наверняка запомнил бы мальчишку на всю жизнь.

Ненадолго прервал работу, чтоб написать Хари Мау записку с вопросом насчет Дарджана, назвав его «моим вчерашним проводником». Думаю, Хари Мау должен знать, удалось ли ему благополучно вернуться в поселение.

Еще я поинтересовался условиями жизни наших бойцов на позициях. Зная, что сезон дождей на носу, мы постарались к нему подготовиться, и сейчас, с его началом, мне нужно приглядеть, чтобы нуждающимся действительно роздали непромокаемые плащи, чтобы бойцов регулярно снабжали провизией, горячим чаем и так далее. Сегодня же к вечеру, если позволит самочувствие, поеду на фронт лично.

С посевом мы опоздали: сажать озимые следовало куда раньше… да, собственно, и сажать-то было почти нечего. Нехватка того и сего обостряется, хотя три груженные провизией лодки от Бахара в поселение вчера прибыли. Две отправлены штурмовикам, третья продана на рынке, дабы собрать денег на новые закупки.

Нынче ночью нам потребуется какое-нибудь животное. Думал я пустить в дело одну из дойных коров, но в присутствии садовника рисковать, пожалуй, не стоит. Раньше бы сообразить… ну да ладно. За день, если уж не откладывать задуманное на следующую ночь, нужно подыскать что-то другое. Мой конь не пойдет: без него мне не обойтись. Слон – тоже. Во-первых, сами мы с ним не управимся, а во-вторых, Махават даже ночует при нем, на конюшнях.

Нет, поиски подходящего животного придется поручить кому-то еще. У меня и других дел по горло, и сам я постоянно у всех на виду.

Так, вот и завтрак.

Поднос с завтраком принесла Чанди. Расспрашивая о моем здоровье, она изо всех сил старалась не поворачиваться ко мне расцарапанной щекой. Спросив, что с ней стряслось, я ожидал ответа: упала. (Давно ли я в последний раз вспоминал старого генералиссимо Оозика? Сдается мне, еще в те времена, когда мы с Крапивой писали ту книгу.) Однако Чанди удивила меня, ответив, что гуляла в саду, наклонилась сорвать розу и оцарапалась о куст. Один из местных сортов роз цветет почти постоянно, а значит, ее история не так уж нелепа, как может показаться со стороны, да вдобавок выдумана довольно изобретательно, свежа…

Но все-таки выдумана. А дело наверняка в драке с одной из прочих жен – нетрудно догадаться, с кем именно. Поразмыслив, я велел ей прислать ко мне Пехлу, и Чанди, вмиг побледнев, притихнув, вышла за дверь. Она ведь считала себя моей фавориткой, а стало быть, понять, что произошло, отнюдь не сложно.

* * *

Вернулся (едва не написал «домой»). Два дня под дождем, в грязи, в сырости… Рана ноет, правая лодыжка побаливает, но ничего – главное, здесь сухо и уютно. На дворе вечер: большие часы показывают без малого восемь.

Видел бойцов. Дела хуже, чем я полагал. Треть разослал по домам. Хари Мау возражал так бурно, что я испугался, как бы не пришлось посадить его под арест. Говорит: если враг пойдет в наступление, нам конец. Я объяснил ему все как есть: до конца дождей враг в наступление не пойдет, поскольку в такую погоду двое мальчишек с собакой запросто сдержат натиск сотни человек.

Через неделю отправленные мной по домам вернутся назад. (Сдается мне, по меньшей мере половину придется тащить на фронт волоком.) Вернутся, отошлем домой еще треть. Так я и объявил бойцам – во всяком случае, всем, кого успел повидать.

Перед отъездом снова говорил с главным садовником. Пытался дать ему денег на покупку козла. Садовник ответил, что корова куда как лучше, и он ее раздобудет. Вот и пойми этих людей…

На ужин подали мелкорубленую курятину, на обычный манер смешанную с перцем и фруктами. Блюдо это я вижу, самое меньшее, дважды в неделю, и посему оно не должно бы напоминать ни о чем особенном, но сегодня напомнило мясной пудинг, раздобытый нами на базаре в Уичотэ, о котором мне и следовало бы сейчас писать вместо всей этой обыденной чепухи. Только представь себе, во что превратилась бы эта повесть, пиши я обо всем в той же манере, в какой описывал выше повседневные дела: «Нынче, отскребая от облупившейся краски третий из грузовых рундуков по правому борту, загнал в палец – указательный, левой руки – занозу, а Взморник поцеловала больное место»!

Нет, такое, разумеется, невозможно: будь оно так, мы до сих пор оставались бы минимум в сотне страниц и от Взморник, и от рыбы-нетопыря, и от плавучих островов. Добрались бы разве что до Мукор с майтерой.

Как бы там ни было, мы – то есть я – выменяли в базарный день нечто вроде пудинга. Прежде мне ничего подобного видеть не доводилось, а женщина, торговавшая им, ручалась (естественно), что товар – хоть куда, и посему я рискнул выменять порцию на серебряную серьгу. «Пудинг» оказался вяленым мясом, размолотым в порошок, а после перемешанным с салом и сушеными ягодами нескольких разных сортов (два вида черных, один – красных, восхитительно терпкого вкуса, и еще один – зеленых, с фруктовым, насколько мне помнится, привкусом). На вкус, в общем и целом, недурно, однако, съев средних размеров ломоть, я двое суток чувствовал себя объевшимся, а пища эта чересчур походила на то, чем мы питались в последние дни – на закопченное Взморник мясо крушибыка.

Посреди ночи (до самой смерти ее не забуду) меня разбудил Крайт. Вернее сказать, не то чтобы разбудил, но, крадучись ко мне, потревожил Малыша, а уж тот разбудил меня.

– Нашел, – сообщил Крайт. – Нашел я этот Пахароку.