Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Р. Ф.: Допустим, в научном фэнтези есть надобность объяснять или хотя бы намекать на происхождение устройств, кажущихся волшебными, но не следует ли объяснять ещё и происхождение кажущихся таковыми существ – например, альзабо?

Дж. В.: Я отнюдь не уверен, что согласен с первым утверждением, а уж насчёт существ – разумеется, на мой взгляд, происхождение каждого объяснять совсем ни к чему. Альзабо, подобно авернам, завезены с иных планет, совсем как кролики в Австралию с другого континента. Почувствует ли австралийский писатель за собою долг описывать эволюцию кроликов? Вряд ли. На свете множество растений и всевозможной живности, казалось бы, не укладывающейся в общую картину, но тем не менее существующей. Возьмём для примера хоть киви с чилийской араукарией.

Р. Ф.: Есть ли произведения, положившие начало научного фэнтези? Мне приходит на ум только Джек Вэнс.

Дж. В.: Да, и мне тоже первым делом приходит в голову Вэнс, особенно «Умирающая Земля». Однако вспомните великое множество историй о «призраках», где потусторонний элемент в итоге оказывался явлением вполне естественным! Всё это тоже научное фэнтези своего рода. А как вы классифицируете то же «В центре Земли» или любой другой роман о «потерянных расах»?

Р. Ф.: Или какую-нибудь из жюль-верновских историй о кораблекрушениях? Да, вижу: порой стройность концепции важна не только в научной фантастике. Будьте добры, опишите хотя бы некоторые изначальные концепции, из которых сложилась «Книга Нового Солнца».

Дж. В.: Прежде всего, идея палача как главного героя. С неё всё и началось. Далее я принялся размышлять, придумывать для него воистину необычное, плодотворное прошлое, и вскоре пришёл к мысли о мальчишке, выросшем в подземных темницах, на побегушках у палачей, и со временем сделавшемся одним из них. Осознав, что драматическая фигура на драматическом фоне у меня есть, я понял: нравственная неоднозначность её положения обеспечивает простор для самых разных поворотов сюжета. Ко всему этому мне захотелось прибавить некрополь, склепы и разграбление могил.

Р. Ф.: И всё это позволяло невозбранно сдабривать текст множеством архаизмов. Интересный рецепт… есть, с чем поработать. Выдуманные слова там имеются?

Дж. В.: Ни единого. Кое-что взято из латыни, а кое-какие – по большей части названия вымерших животных – образованы от латинских усечением окончаний.

Р. Ф.: В каждый том включена ещё одна уникальная деталь: истории в истории. Какую функцию они выполняют?

Дж. В.: Их так много, что я вряд ли сейчас, с ходу, припомню все. Истории эти регулируют темп… подобные вещи плохо поддаются объяснению, однако крайне важны. В продолжительной истории необходимы интерлюдии, разделяющие кульминационные моменты, причём эти интерлюдии должны быть не скучными и дополнять повествование чем-то стоящим. Они не дают читателю, утомлённому сверх меры знакомым актёрским составом, заскучать… по крайней мере, я на это надеюсь от всей души. Служат разграничителями между действиями, которые следует отделить одно от другого. По-новому освещают мир, где происходит действие. В некоторых случаях раскрывают характер рассказчика. Порой раскрывают характер рассказчика, позволяя мне показать, как их воспринимают со стороны. Порой служат предзнаменованиями. Очевидный пример – пьеса доктора Талоса.

Р. Ф.: Кроме этого, тексты «Книги Нового Солнца» отличаются необычайной ясностью, наглядностью, которые нелегко отыскать в ваших прежних произведениях. Они настолько «визуальны», если это о чём-нибудь говорит…

Дж. В.: Правду сказать, не знаю. Я всякий раз стараюсь подогнать стиль повествования под героя. Возможно, в действительности вы отмечаете прямоту Севериана, не свойственную кому-либо наподобие Пятого или Дена.

Р. Ф.: Конечно, Севериан – не кто иной, как он сам, однако скажите: сознательно ли вы пересмотрели традиции фэнтези, смешав в его характере волшебника с воином-меченосцем?

Дж. В.: Нет. Севериан – отнюдь не волшебник в хоть сколько-нибудь содержательном смысле этого слова. Воин, меченосец, спаситель – возможно… но вместо всего этого лучше сказать просто «герой». И в какой-то мере теург.

Р. Ф.: Выходит, Севериан представляет собой скорее нечто наподобие человека, сующего нос в дела богов, чем мага?

Дж. В.: Нельзя ли подыскать для него место где-то посередине? Что есть теургия? «Божественная работа». Ну а теург – тот, кто «работает» с божеством. Маг подчиняет духов, теург же богов… уговаривает. Допустим, я осную Первый Общенациональный Темпоральный Банк с девизом: «Пользуйтесь вашими деньгами, когда бы они ни потребовались!». То есть, сделав на будущий месяц вклад в сто долларов, вы сможете забрать со счета пятьдесят, когда вам было семнадцать. По-моему, именно это и проделывает Севериан. У него есть счёт в Первом Темпоральном, а у нас с вами нет.

Р. Ф.: Его разговор с ундиной из «Когтя» немало рассказывает о его прошлом и будущем. Очевидно, Севериан способен в какой-то степени управлять невообразимо могучими силами, целенаправленно воздействующими на его жизнь.

Дж. В.: Способен, однако не напрямую. Если угодно, можно сказать, что он управляет ими косвенным образом, поскольку эти силы откликаются на его действия, совершённые в прошлом, более раннем временном цикле – то есть их «нынешние» действия предопределены его прошлыми.

Р. Ф.: Какие эпизоды формируют, очерчивают Севериана примерно тем же образом, как его наблюдения формируют и очерчивают эпизоды книг, а его действия в прошлом – настоящее?

Дж. В.: Прежде всего, встреча с Водалом у края могилы. Беседа с Теклой, в которой она мечтает основать новую секту. Встреча с фальшивой Теклой… то есть на самом деле с клоном Теклы, в Лазурном Доме.

Р. Ф.: Опишите Севериана внешне и изнутри, как если бы он стоял сейчас перед нами.

Дж. В.: В какой момент жизни, вы уточнить не соизволили, а посему я опишу его покидающим Цитадель. Росту в нём – шесть футов и один дюйм, весу – сто семьдесят пять фунтов. Лицом он бледен, глаза темны, тёмные волосы прямы, зубы ровны, без изъянов. Лицо удлинено, довольно костляво, лоб ровен, высок, скулы средней ширины, волевой подбородок. Мускулист, ладони слегка шире, крупнее среднего. Обут он в тяжёлые, высотой по колено, грубо, однако добротно пошитые сапоги чёрной кожи, носит чёрные, точно сажа, брюки из ткани вроде мягкой шерсти и длинный плащ с капюшоном (без подкладки) из той же ткани. Рубашки на нём нет. В плане умственном он стихийный интеллектуал – другими словами, увлечён самыми разными мыслями, включая этические и нравственные проблемы, но интеллектуалом себя не осознаёт, а ещё ему зачастую не хватает словарного запаса. На среднего человека он похож куда меньше, чем ему кажется. Несмотря на это, осознаёт, что отчуждён, выделен из общей массы эйдетической памятью. Подсознательно также отмечен потерей матери в младенчестве, из-за чего ему трудно налаживать отношения, хотя порой налаживает он их успешно, а ещё отличается сильным эротическим влечением к женщинам, в которых неосознанно видит сходство с потерянной матерью. То есть на самом простом, примитивнейшем уровне, к женщинам выше его самого – Тее, Текле, ундине и Иоленте, обладательнице необычайно большой груди… но, разумеется, к Иоленте влечёт каждого, или почти каждого. На уровне более тонком влекут его женщины, действующие как наставницы (та же Агия) или советницы (Доркас).

Р. Ф.: Должно быть, с наделением героя-повествователя эйдетической памятью связаны какие-то особые обстоятельства?

Дж. В.: Огромное преимущество состоит в том, что он способен обоснованно вспомнить и рассказать во всех подробностях о событиях, происходивших годы тому назад, – в том числе кто что говорил, кто как был одет и прочее в том же роде. Недостаток, по-моему, очевиден: он не способен о чём-либо обоснованно забывать, даже в тех случаях, когда меня бы это вполне устроило. Вот, например, когда Севериан был в Цитадели мальчишкой на побегушках, мне могло б захотеться, чтоб он заблудился. Увы, без неких особых обстоятельств сбить его с пути я не мог, поскольку он ведь запомнит каждую развилку и каждый поворот.

Р. Ф.: Читали ли вы другие фантастические эпопеи такого же объёма, наподобие «Восхода тьмы» Сьюзен Купер, К. С. Льюиса, Толкина и так далее? По-моему, все они сосредоточивались на добре против зла, тогда как ваша «Книга Нового Солнца» сосредоточена на реальности против иллюзий. Такое чувство, будто не Севериан ищет собственное «я», а собственное «я» – его.

Дж. В.: «Восхода тьмы» я не читал. Из Льюиса прочёл семь книг о Нарнии, эпопею, начинающуюся с «За пределы безмолвной планеты», а также «Пока мы лиц не обрели», «Путешествие пилигрима» и, кажется, ещё одно-два произведения. И «Властелина колец» прочитал, разумеется: к нынешним временам его, надо думать, прочли все, кто что-либо читает вообще. Если это прозвучит язвительно, то лишь потому, что сам я впервые прочёл трилогию Толкина ещё в 1956-м, когда её читали считаные единицы… по крайней мере, в этой стране. Пару месяцев, не меньше, провёл, рассказывая всем и каждому, какая это великая книга, а на меня смотрели, будто я с ума спятил. О «Горменгасте» Пика вы не упомянули, но эту трилогию я прочёл тоже, и, на мой взгляд, «Книга Нового Солнца» куда сильнее похожа на неё, чем на произведения Льюиса или Толкина. Разумеется, «Новое Солнце» – о реальности и иллюзиях, но куда более – о добре против зла в смысле нравственного выбора. Что Бродяжник добр, а Чёрные Всадники злы, ясно любому ребёнку, и в жизни такое действительно тоже случается – одна беда, крайне редко. В большинстве случаев нам, хочешь не хочешь, приходится решать, обмануть ли доверие гильдии, позволив Текле умереть, или хранить верность собратьям, обрекая Теклу на адские муки. Помните, как Гек Финн на плоту боролся с собственной совестью, требовавшей вернуть Джима хозяйке? Помните, как он, наконец, всецело переметнулся на сторону зла?

Р. Ф.: Таким образом, борьба добра со злом вовлечена в Севериановы поиски своего «я». Противоборство их, скорее, подспудно – то есть по большей части не проявляется зримо, в физических столкновениях и явно злых персонажах. В таком случае, Севериана всё это превращает в воистину до навязчивости незабываемую фигуру. Часто ли он навещал вас в мыслях, пока вы не писали? Образ, действия…

Дж. В.: Да, навещал, и навещает по сию пору. Однако отчётливее всего я сознаю не образ или действия, а его мысленное присутствие. Его личность. Другими словами, чем бы ни занимался в это время, точно знаю, что подумал бы о моих занятиях он.

Р. Ф.: И снова воздействие Севериана на процессы мышления! Не слеплен ли он из других персонажей, о которых вам доводилось читать, а может, писать самому?

Дж. В.: Если и да, то неосознанно. Я его выдумал. Выдумал, как Теклу с Теей, и Агию с Агилом, и мастера Гюрло, и Авдиисуса. Но, очевидно, выдумывать людей, никогда не встречав людей настоящих, я бы не смог – такое ни одному из писателей не под силу.

Р. Ф.: В таком случае, место действия тетралогии тоже выдумано или у Севериановой Урд всё-таки существуют географические и исторические аналоги?

Дж. В.: Да. Другого ответа на оба эти вопроса дать невозможно. Я выдумал место действия, однако воспользовался элементами настоящих стран и исторических периодов. Наверное, нам не помешает внести некоторую ясность в терминологию. Урд – планета. В первых четырёх книгах мы ни разу не покидаем пределов родной страны Севериана, а называется она Содружеством. В Содружестве очень много от Византии и очень много от Южной Америки.

Р. Ф.: Значит, у вас есть карта пути Севериана и его мира?

Дж. В.: Работая над «Тенью палача», я набросал приблизительный план Несса, а во время работы над первыми главами «Меча ликтора» начертил план Тракса. Ни в тот ни в другой давно уже не заглядывал – вполне возможно, оба потеряны безвозвратно. Ну а примерную карту Содружества – горы, пампу, Несс, южные острова и так далее – я держу в голове, поскольку не вижу надобности вычерчивать её на бумаге. Гораздо проще, наверное, сказать, что я знаю, помню течение Гьёлля, а если это известно, по крайней мере, девяносто процентов страны вспоминаются сами собой. Не зря же я служил в Корее военным картографом после прекращения боевых действий.

Р. Ф.: Когда вам стало понятно, что материала хватит более чем на одну книгу – возможно, на целых четыре?

Дж. В.: В действительности это два вопроса, а не один, а ответы далеко отстоят один от другого во времени. Что материала хватит не на одну книгу, я понял, завершив фрагмент, который представлял себе вступительной частью романа, и обнаружил, что вступление в рукописи занимает двести с лишним страниц. Ну а что материала хватит на четыре тома, сделалось ясно, когда я закончил третий, представлявшийся мне заключительным томом трилогии, и обнаружил, что он намного толще двух первых. К слову заметить, сейчас я работаю над пятой книгой, «Урд Нового Солнца». По настоятельной просьбе Дэвида Хартвелла, пожелавшего, чтоб я разрешил некоторые вопросы, оставшиеся неразрешёнными в четвёртой.

Р. Ф.: Будет ли пятая книга отличаться от остальных четырёх стилем, приёмами или ещё каким-либо знаменательным образом?

Дж. В.: Нет, ни стилем, ни приёмами… а насчёт последнего: что вы считаете знаменательным? Подлинная разница в том, что первые четыре тома были завершены до начала работы над «Урд». «Урд» – это кода, лежащая вне основной конструкции. В ней Севериан предстанет перед судом «божеств» его мироздания, представляя всех живущих на Урд… а саму Урд ждёт явление нового солнца.

Р. Ф.: Когда у вас там открылось, что Доркас оживлена из мёртвых, я отчего-то почувствовал: да, так и должно было быть. То есть вы заронили в текст семя истины и надёжно укрыли его, присыпав землёй. Предназначена ли пятая книга для того, чтоб раскрыть новые истины, таящиеся в ткани четырёх первых?

Дж. В.: Не то чтоб главным образом или в принципе, но кое-что подобное определённо произойдёт. Воспрепятствовать этому я не смог бы, даже если б захотел, а подобных желаний у меня нет.

Р. Ф.: В таком случае, она становится мифотворчеством?

Дж. В.: Она и есть миф – солярный, возможно, миф самого распространённого типа. Нет, я вовсе не хочу сказать, что Севериан есть Ра либо Аполлон, но ведь и Ра – вовсе не Аполлон, и Артуром из них не является ни тот ни другой. Начала вещей подобного рода нужно искать в происхождении, в началах самого человечества. Вот, скажем, бродило по миру некое племя, возможно, ещё не вполне люди, и как-то раз настала пугающе суровая зима. Казалось, солнце угасло, исчезло навеки, а вместе с его светом вот-вот угаснет и жизнь. Не сомневаюсь, дабы вернуть солнце на небо, племя пустило в ход всю магию, какую мы только способны вообразить, и многое такое, чего нам даже в голову не придёт, а особенно – возжигание небольших костерков. Некоторые авторитеты утверждают, что «bon» в слове «bonfire» (ритуальный костер) происходит от французского «добрый, хороший», другие выводят его из английского «bone» (кость). Разумеется, кости горели в английских ритуальных кострах с незапамятных времён, и у нас, как указал Честертон, нет причин не признать правыми и тех и других. Кости жертвы, человека, называемого у Грейвса Королём-Солнцем, сжигали в «добром огне», дабы вновь возгорелось солнце… и, кстати, возвращаясь к вашему упоминанию о реальности и иллюзии, позвольте заметить: имя ацтекского бога солнца в буквальном переводе означает «Дымящееся Зеркало»! Солярный миф крепко связан с реальностью-ирреальностью от начала времён. Где светит солнце, там есть и моя тень. Реальна ли моя тень? Быть может, моя тень и есть моя душа? Дансени, «Служанка и её тень»… Где светит солнце, там есть и отражения в воде. Уж не вторая ли это душа? Отлив солнце из золота, мы увидим в нём отражения собственных лиц, но останутся ли они нашими?

Р. Ф.: Онтология древности?

Дж. В.: Сегодня мы, очевидно, не считаем эти вопросы серьёзными либо сложными, однако они в крови у каждого до сих пор. Если такая штука, как коллективное бессознательное, действительно существует, будьте уверены: они там отыщутся.

Р. Ф.: Уж в бессознательном Севериана – наверняка. Ну и, для завершения разговора, будьте добры, расскажите о Севериане что-либо, не вошедшее в книги.

Дж. В.: В Тайной Обители Севериан сталкивается с убийцами, подосланными к Имару, автарху, умершему целую хилиаду тому назад. Возможно, когда-нибудь я напишу и об этом, и о годе, проведённом им в рабстве у асциан… но то и другое вряд ли кто-нибудь напечатает.

Р. Ф.: Ожидать ли нам новых шедевров научного фэнтези от Джина Вулфа?

Дж. В.: Разумеется, да, только я ещё сам не знаю, каких и о чём. Определённых планов у меня пока нет.

Опубликованное в 1984 г. на страницах «Foundation: The International Review of Science Fiction», интервью Колина Гринлэнда с Вулфом впервые затрагивает один особый аспект «Книги Нового Солнца». В дискуссии о постисторической природе Урд Вулф делится с читателями ценными сведениями по поводу замысла и создания одного из самых живых, осязаемых вымышленных миров в фантастической литературе.

Одним из самых радостных событий маркетингового мероприятия «Шаг в царство научной фантастики», организованного Советом книготорговцев, стал первый визит в Британию Джина Вулфа, автора высоко оценённой читателями «Пятой головы Цербера» (1972 г.) и тетралогии «Книга Нового Солнца» (1980–1983 гг.). В тщательно оберегаемом полумраке Даррант-отеля мне посчастливилось побеседовать с ним о постистории, книгоиздательстве и политической магии…

Дж. В.: Нет, на мой взгляд, исключительно научную фантастику я писать не стремлюсь. Стремлюсь я писать определённые истории – те, что мне по душе. Великое множество таковых отнесли к НФ. Полагаю, этот рынок попросту склонен принимать меня лучше других, и вдобавок, чего уж там, от подсознательных побуждений всё равно никуда не денешься.

К. Г.: Отчего вы считаете, что поклонники научной фантастики и фэнтези воспринимают ваше творчество гораздо лучше, чем прочие? Не сопутствует ли, на ваш взгляд, подобному кругу чтения определённый склад ума?

Дж. В.: Думаю, да. Наверное, я стараюсь смотреть на мир под несколько необычным, странным углом, а поклонники фантастики, пожалуй, единственная аудитория, готовая принимать подобные вещи как должное. Вдобавок другие читательские круги в наши дни ещё более узкие. Насколько я могу судить, то, что мы называем обыденной беллетристикой, или беллетристикой общего плана, либо сворачивает в сторону НФ и фэнтези, либо отмирает, изживает себя – взять для примера хотя бы того же Джона Гарднера. Что ещё? Профессура, публикующаяся в университетских издательствах…

К. Г.: Кампусные романы?

Дж. В.: Ага, и вся эта нашпигованная сексом макулатура в духе Ирвина Уоллеса… плюс кое-что историческое. Хотя исторические романы – тоже своего рода фэнтези, только те, кто читает их, на деле дурачат сами себя.

К. Г.: Мне кажется, что, создавая мир… постисторический мир «Книги Нового Солнца», вы открыто признали фантастическую привлекательность истории. Ваша книга полна предсущего, древностей, вернувшихся к жизни в невообразимо далёком будущем, повторяющих прежние социальные структуры, людей, учреждений, ремёсел, товаров, оружия – всего, что ни возьми. Вы ввели в обиход понятие «постистория», однако возрождение этакого средневековья, кроме вас, видят в далёком будущем многие. Какой же импульс тому виной?

Дж. В.: Прежде всего, осознание следующего факта: находясь на определённом экономическом уровне, нужно иметь некую пригодную для данного уровня систему, некий соответствующий ему порядок. На самом деле я вовсе не считаю свой мир таким уж средневековым, однако средневековый порядок пригоден, чтобы справляться с подобным положением дел, как нельзя лучше. Если в руках у тебя страна изрядно обедневшая, вроде Содружества, дать образование всем и каждому невозможно, а если нельзя выучить всех грамоте, нет смысла издавать газеты, а это значит, что демократию, если тебе угодно придерживаться демократического пути, придётся организовывать каким-то другим способом. Так там, по сути, и делается, только порядки куда сильнее похожи на Британию, чем на Америку: демократическая, в основе своей, верхушка и аристократический подкласс. Если простонародье бедно и необразованно, необходимо тем или иным способом возвышать над общей массой людей, способных, держа народ в повиновении, поддерживать установленный порядок, иначе скатишься в хаос, после чего на смену тебе придёт тот, у кого есть способы сделать это, каковые он не преминет пустить в ход. Отнюдь не единственный, однако довольно простой путь – наследственная аристократия, содержащая собственные отряды вооружённых дружинников, обладающая собственными, пусть небольшими, укреплёнными опорными пунктами, обузданная в достаточной мере, чтоб собирать для тебя налоги и в случае надобности поставлять солдат. Такова структура Содружества за пределами больших городов. В Траксе, городе крупном, конечно же, имеется градоправитель, архонт, назначенный самим Автархом, и в Нессе. предположительно, также существует некто подобный, управляющий городом, но местностью сельской и фактически, и по закону правят семьи наследственной аристократии, а от тех, кому это не под силу, ясное дело, приходится избавляться.

К. Г.: То есть всё это в своём роде циклично, не так ли? Вот вы говорите, что в первую очередь такой порядок обусловлен экономическими соображениями. Силы и технологии утрачены, сошли на нет…

Дж. В.: Технологии ещё существуют, но реализовать их удаётся лишь в очень, очень мелком масштабе. Допустим, этим людям известно, как построить авианосец, но одного знания тут недостаточно: нужны громадные машины, ресурсы, сырьё – а ничего этого у них нет. Есть только технология, изначально лёгшая в основу строительства авианосцев. Горный промысел в Содружестве – по сути, археологическое мародёрство, поскольку настоящие рудники истощились настолько давно, что никто уже и не помнит об их существовании.

К. Г.: А суть постистории в том, что их прошлое – наше настоящее.

Дж. В.: Именно. Какую картину чистит старый чистильщик картин? Изображение космонавта на Луне.

К. Г.: Кстати о социальных институтах, возникающих снова в зависимости от обстоятельств: ещё один пример тому в вашем творчестве – колониализм из «Пятой головы Цербера». Французские колониальные порядки, установленные на новой планете, с подчинением аборигенов… времена будущие, а проблемы всё те же!

Дж. В.: Происходящее там повторялось на Земле бессчётное множество раз. Прибывают куда-либо люди с весьма высокими устремлениями, собираются обратить дикарей в христианство, познакомить с достижениями цивилизации, вовлечь в социальный поток… Всё это действует ровно до возникновения каких-либо разногласий, пока дикари не порубят томагавками двух-трёх пришельцев. Тогда последние говорят: «А ну, зачистим-ка этих ублюдков!» И так повторяется из раза в раз. Целые народы истребляются без остатка, или почти без остатка, или поголовно становятся нищим отребьем, как, например, почти по всему американскому юго-западу.

К. Г.: В ваших произведениях социальный контекст передаётся посредством весьма сильно, наглядно реализованных индивидуумов. Часть основных ваших тем – исследование индивидуальной идентичности, обмен идентичностями, объединение идентичностей… Один британский фэн и критик, Крис Бейли, описал вашего обычного героя как солипсиста: о мире он рассказывает лишь с собственной точки зрения, совершенно спокойно взирая на вещи, для нас, возможно, неожиданные, ужасные, абсолютно нам чуждые, но для него нормальные, обыденные. Как по-вашему, справедливо ли его описание?

Дж. В.: О да, ещё как! По-моему, так оно всё и есть. Если вы рождены в данном обществе, то вряд ли станете о чём-то переживать. Приезжавших на американский Юг до Гражданской войны в США рабство приводило в ужас, но урождённые южане – в том числе мои предки – не разделяли их чувств. Так было в те времена и так было всегда.

К. Г.: И посему мальчику из «Пятой головы Цербера» попросту скучно ходить каждый день через невольничий рынок.

Дж. В.: О да! Там ведь всякий раз одно и то же, а тот, кто видел один невольничий рынок, считайте, повидал их все.

К. Г.: И только вынужденный прикончить четверорукого раба, он понимает… Да, кстати, меняет ли вашего героя жизненный опыт?

Дж. В.: Надеюсь, да, поскольку опыт учит чему-либо всех. Севериан рос в псевдомонастырской общине, принимая её правила, как поступил бы на его месте всякий мальчишка. Принятый туда совсем малышом, обученный старшими, он видит их мир, их жизнь, а более ничего. Позволив Текле умереть, он чувствует за собой ужасную вину, терзается муками совести и, изгнанный из гильдии, думает, что должен терзаться ещё сильнее. Конечно, в «Когте» он обретает личность Теклы, однако, идя вперёд, видя вокруг большой мир, развивается, учится, изменяется… В одном из самых нелюбимых мною обзоров, написанном Норманом Спинрадом, утверждается, будто книга, во-первых, устрашающе перегружена ватой избыточной информации, а во-вторых, там нет ничего, подготавливающего Севериана к восшествию на трон Автарха: где его прошлое? То есть что он проделал? Взял всё, что я поместил туда, дабы подготовить Севериана к трону, и говорит: всё это вата, а выкинуть её, и конец, нечему его теперь подготавливать! Между тем Севериан занимал пусть мелкую, но административную должность в Траксе, попутешествовал, страну повидал, и с войной, с военной жизнью знакомство успел свести, и с жизнью мелкого крестьянина и так далее и тому подобное – чем не прошлое? Человек молодой – а Севериан ещё молод, произошло всё это меньше чем за год… если молодому человеку, идущему к власти, нужна какая-то подготовка, готовиться и учиться следует как можно скорее. А если его обучать всерьёз, потратит он на серьёзное образование сорок лет жизни, и всё, чему выучится – учиться, усваивать то, что ему может потребоваться. Карикатура на подобный подход – мастер Ультан, старый библиотекарь, в молодости идеально подходивший, чтобы возглавить библиотеку, но дожидавшийся этого лет сорок, если не все пятьдесят, и за четыре, а то и пять десятков лет обучения сделался совершенно неподходящим для данной должности, поскольку выучился только ждать. Севериан – полная его противоположность, юноша, очень быстро идущий наверх.

К. Г.: Все его уровни ученичества, сколько ни есть, завершаются чуть ли не в самом начале. Всякий раз он бежит к следующему во весь дух. И в последней книге вы подчёркиваете его способность озирать всё вокруг не только сверху, но и снизу. С испода.

Дж. В.: А как же! Без этого никуда. Не умеешь управиться с рутинным делом, значит, не сможешь никому объяснить, как с ним управиться, и, мало этого, даже не сумеешь оценить, верно ли исполняется дело.

К. Г.: Тут само собой напрашивается сравнение – возможно, чуть ядовитое! – с «Замком лорда Валентина» Роберта Силверберга, по мнению Йена Уотсона, построенном на принципе Права Помазанника Божия. Валентин – изгой, но вновь возведён в королевское достоинство, поскольку оно присуще ему от рождения. Чему-либо учиться ему незачем.

Дж. В.: Да, та же самая сказка, которой в своё время увлекаются почти все детишки: они мне вовсе не родители, я приёмный, а на самом деле отец мой – сын царского сына, или ещё что-то в том же духе…

К. Г.: …И кто-нибудь наверняка придёт, узнает меня! Отчего эти тайны вокруг происхождения Севериана?

Дж. В.: Оттого, что так заведено в Гильдии. Гильдия пополняет и обновляет ряды, принимая на воспитание совсем маленьких мальчиков, ростом не выше железного прута, вбитого в стену на уровне паха взрослого мужчины: кто не пройдёт под ним, тот чересчур стар. Ведь Гильдии совсем ни к чему, чтоб взрослые подмастерья палачей или ученики постарше, задавшись вопросом о настоящих родителях, принимались отыскивать их, поэтому подобные мысли там искореняют как могут, и уж точно не расскажут никому из воспитанников ничего.

К. Г.: Действительно, логика безупречна, но я всё думаю, вспоминаю, как действовала эта тайна на протяжении книги: кто же мать и отец Севериана? К тому же и фальшивая родословная мальчика из «Пятой головы Цербера»… похоже, вам не на шутку нравится образ мальчишки, не знающего собственных родителей.

Дж. В.: По-моему, всем нам время от времени кажется нечто подобное: а может, на самом деле я – царская внучка? Пусть даже мы не воспринимаем это всерьёз, подобные чувства знакомы каждому, и множество беллетристов берёт их и воплощает в реальность историй. Отец Севериана – официант из харчевни Утраченной Любви, о чём он догадывается со временем, и мать его тоже можно найти там, но, если вы её не заметили, я объяснять, кто она, не намерен! Для этого будьте добры обратиться к ещё одной книге.

К. Г.: На какой стадии сейчас пятый том?

Дж. В.: В первой редакции. По замыслу он – кода к тетралогии, однако дела в «Timescape Books» складываются на редкость неопределённо, и я пока не знаю, что буду с ней делать.

К. Г.: Проблема американского книгоиздательства в незначительном интересе со стороны крупных корпораций, зарабатывающих на более прибыльных вещах, а потому не очень-то о нём заботящихся. Я не слишком упрощаю?

Дж. В.: Говоря откровенно, я с этим не согласен. По-моему, главная беда американского книгоиздательства в том, что им управляют люди, разбирающиеся только в коммерческой стороне дела, неспособные оценить ни проблем, ни возможностей. Учились в коммерческих колледжах, набрались коммерческого опыта, и торгуют книгами, будто мыло ящиками продают. Между тем книгами нельзя торговать, будто ящиками мыла, книги – продукция совсем иного рода. По-моему, в этом и заключается наша проблема, причём не только в книгоиздательстве, но и во множестве прочих промышленных отраслей.

К. Г.: В точности то же, что вы говорили о Севериане! Начать с самого низа, набраться опыта, и после ты способен занять место на самом верху. Возможно, сотрудникам «Pocket Books» не помешало бы сесть и дружно прочесть «Книгу Нового Солнца»!

Дж. В.: Возможно, и не помешало бы. Должен отметить, имея дело с американскими издателями, сразу же понимаешь: они не читают книг, которыми торгуют, отсюда и жуткие сложности для художников с заведующими отделами иллюстраций. Приходит художник и получает следующие указания: сюда девицу в бронзовом лифчике, туда дракона, или какие ещё там имеются чудища, а после издатель смотрит на это всё, секунд за тридцать принимает решение – и вот вам, пожалуйста, роскошная толстая книга! При этом оформляемых книг художник, так или иначе, не читает, иначе всю жизнь бы провёл за чтением, и этой книги, конечно же, не прочёл. Сработал, пробежав наскоро пару абзацев, а то и без них обошёлся.