Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– У нас здесь нет стены, капитан.

– Нет, сударь. Только вот эта ограда да длинный ров.

– Вот именно, только ограда да ров. Полковник Сфидо предлагает прислать им подкрепление за счет собственных, и без того невеликих сил. И, надо думать, прислал бы не только мужчин, но и женщин. Пошла бы ты к нам, капитан, получив подобный приказ? Встала бы здесь, на краю длинного рва с пулевым ружьем, выстояла бы, дожидаясь, пока атакующая кавалерия не подойдет на выстрел?

(Стоило мне закончить – этого мига я, дорогая моя Крапива, не забуду до самой смерти, – сердце в груди так и замерло: по-моему, кавалерия Сольдо миновала первый из натянутых у самой земли канатов, а это, вне всяких сомнений, значило, что его заметили среди озимых и разрубили, пока я беседовал с Адаттой, и тем же манером могут порубить остальные.)

– Конечно, сударь.

Я нервно сглотнул, понимая, что позабыть о всадниках в багряных мундирах, готовящихся налететь и смять нас, не сумею при всем старании.

– Допустим, я прикажу тебе – одной тебе – встать туда прямо сейчас. Исполнишь ли ты приказ, капитан Адатта?

– Конечно, – повторила она. – Мой сын тоже там, сударь.

– Вот как… Нет, капитан, мне идти вдоль стен следом за генералом Инклито незачем. Обойди бойцов сама. Лучшего примера храбрости не придумаешь.

Издали донеслось серебристое, звонкое пение горна.

Адатта сняла с плеча пулевое ружье.

– Вот и они, мастер. Спускайся-ка лучше вниз.

Вражеская кавалерия перешла на галоп, и почти сразу же две дюжины лошадей рухнули наземь под ноги задним. Римандо лихорадочно замахал мне, но я, пусть даже вполне разделяя его чувства, отрицательно покачал головой.

– Стреляйте же! Почему они не стреляют? – выдохнула Адатта.

Тут первый канат действительно разрубили, а может, он просто лопнул, и вперед устремились новые всадники в пурпуре и багрянце. Некоторые на скаку рубили саблями озимую пшеницу, а один из них на моих глазах величаво, плавно перемахнул через упавшую вместе с всадником лошадь. Еще двое рухнули наземь почти одновременно, и над пшеничным полем столь же отчетливо, как сигнал горна, разнесся злобный, возмущенный визг свиней Аттено.

Мальчишки открыли огонь. За нестройным ружейным залпом последовал глухой лязг сотен передернутых затворов, выбросивших сотни стреляных гильз и вновь скользнувших вперед, досылая в сотни патронников сотни новых зарядов.

Адатта настойчиво дернула меня за штанину брюк, привлекая к себе внимание.

– Теперь пора? Можно, сударь?

Я кивнул, имея в виду, что ей самое время вернуться к стенам, однако она помчалась вдоль цепи мальчишек, подбадривая кого парой слов, кого хлопком по плечу, и задержать ее мне возможности не представилось.

Минуту, если не более, мне казалось, что вражеская кавалерия вовсе не доберется до нашего длинного рва. Преграда из натяжных канатов, как и было задумано, замедлила наступление, причем дюжины лошадей переломали ноги. Кроме того, лавину сольдовских кавалеристов вновь и вновь атаковали значительно уступавшие ей числом кабаны Аттено, и вскоре обе стороны разъярились настолько, что всадники один за другим принялись, осаживая коней, палить по кабанам, хотя рядом гибли под нашими пулями их товарищи.

Затем некий отважный штурмовик практически в одиночку вырвался из общей массы и галопом помчался к нашей цепи. Увы, его конь, перепрыгнув последние натяжные канаты, всего-навсего рухнул вперед головой в заваленный снегом ров.

В тот же миг живая изгородь словно бы взорвалась. Из кустов полетели звезды, среди коней заплясали алые и лазурные, оранжевые и желтые вихри огня, скуля, свистя, визжа, завывая, а после, отплясав, отскакав свое, рассыпаясь снопами летучих искр в облаках разноцветного дыма.

– Бух – делать, – важно объявил Орев, устраиваясь на моем посохе. – Лошадь… идти. Идти… дыр-ра.

Впрочем, он вполне мог выразиться несколько иначе: расслышать его сквозь треск фейерверков оказалось довольно-таки нелегко. Вдобавок, в то время мне было просто не до него и его речей. Мимоходом порадовавшись случаю согреть пальцы, я сунул азот Гиацинт за брючной пояс и тут увидел бегущего ко мне Римандо. Спустившись с приступки, я невозмутимо (надеюсь) двинулся ему навстречу, не забывая картинно взмахивать посохом и с каждым шагом вонзать его в снег так твердо, что устроившийся на нем Орев всякий раз вздрагивал, хлопал крыльями и, наконец, предпочел перебраться ко мне на плечо.

– Не пора ли и нам открыть огонь, сударь?! – еще издали крикнул Римандо.

Я подошел к нему ближе и лишь после этого негромко сказал:

– Лейтенантам еще позволительно бегать, капитан. Капитану же следует идти.

– Так точно, сударь! – Остановившись, он вытянулся в струнку и отсалютовал. – Не пора ли нам открывать огонь, сударь?

– Вы взяли на прицел поле позади движущейся к нам пехоты, как я велел?

– Так точно, сударь!

– В таком случае открывай огонь, как только бегущая вражеская кавалерия отхлынет туда.

– Они уже там, сударь! – доложил Римандо, махнув рукой в сторону севера.

– Значит, пора. Открывай огонь.

Римандо развернулся и, крича на бегу, бросился к спрятанной в стоге сена пушке, но как бы быстро он ни бежал, мне показалось, что грохот выстрела прозвучал лишь долгое-долгое время спустя. От первого выстрела сено немедля вспыхнуло, так что половине расчета пришлось гасить пожар, пока огонь не добрался до боеприпасов, оставив при орудии только наводчика да заряжающего.

Вскоре после этого заговорила и пушка, спрятанная в амбаре: похоже, ее наводчик, услышав выстрел первой, еще раз проверил направление и угол прицеливания, прежде чем дернуть спусковой шнур. Спустя еще миг громыхнула пушка, укрытая в лесу у реки, самая большая и установленная дальше всех, да столь басовито, что мне показалось, будто я чувствую дрожь земли под ногами.

После я перестал примечать, какая из пушек когда палит по врагу и которая наносит силам противника наибольший урон. Инклито послал на дерево перед домом офицера, чтоб тот подавал оттуда сигналы касательно сих вопросов при помощи черного с желтым флага на древке, но я, хотя мне загодя объяснили, что означают два взмаха над головой, что – четыре отмашки вниз, а что – все прочее, успел благополучно забыть большую часть условных сигналов. Что б ни сигналил дозорный, наши снаряды рвались среди врагов, вонзаясь в каменистую почву и поднимая ввысь фонтаны охряной пыли пополам со щебенкой, казавшиеся мне, поспешившему к цепи женщин и стариков вдоль стен из мешков с землей, совсем крохотными, но, несомненно, несшие гибель тысячам перепуганных сольдовских штурмовиков и сотням обезумевшим от ужаса лошадей.

– Бух… опять бух, – пробормотал Орев.

– С виду неплохо! Не так ли, мастер Инканто? – широко улыбнувшись, окликнула меня крепко сложенная, плечистая девушка.

– Хочешь не хочешь, а кавалерию нужно уничтожить, прежде чем они отважатся на вторую попытку, – кивнув, ответил я столь же серьезно, как отвечал бы Инклито.

– Ну да, теперь-то они, наверное, знают обо всех наших хитростях.

– Именно, а фейерверки у нас, надо думать, уже на исходе.

Разговаривая с ней, я прикидывал, сумею ли перебраться за ее стену, и вспомнил, как лез через баррикаду Маттака на Золотой, однако на той стороне меня поджидал вовсе не предупредительный душегуб в чине сержанта, готовый подать мне руку, а всего-навсего глубокий ров, полный снега.

– Мы победили! – воскликнула еще одна из женщин.

– Пока нет, – покачав головой, сурово сдвинув брови, возразил я, – но победим непременно.

Лежавшие у подножья стены трупы казались чем-то наподобие призраков. Убитые женщины, не мигая, взирали в небо; седые (вернее, белые) бороды стариков алели на фоне снега, окрашенные их собственной кровью. Некогда Чистик вывесил за окно камеры Хузгадо нижнюю рубаху, но та нижняя рубаха была так же красна, как бороды стариков, а на мне не имелось никакой – ни красной, ни белой, хотя в столь холодный ветреный день шерстяное исподнее мне очень бы пригодилось.

– Они же снова на нас пойдут, верно? – заметила еще одна женщина, со стянутыми белым лоскутом волосами, стоявшая возле дощатого ящика с патронами к пулевым ружьям.

Я велел ей отдать мне лоскут, привязал его к посоху и направился к краю стены, туда, где мы, по настоянию Сфидо, оставили узкий проход между стенами и рвами.

– Тебя же пристрелят! – крикнул кто-то (кажется, первая из женщин, с которыми я разговаривал) мне вслед.

– Бух – нет, – забеспокоился Орев.

Казалось, каждый новый шаг дается труднее прежнего. Дойдя до намеченной со стены на глаз середины, я понял, что просчитался, и боязливо, шаг за шажком, двинулся дальше, размахивая белым флагом в знак одного и только одного намерения. Взмах, еще взмах, еще… Не то ли же самое чувствовала майтера Мрамор, пока я, укрывшийся в относительно безопасном месте, глядел вслед ей, твердым шагом приближавшейся к вилле Крови?

– Да, у меня же в кармане новый глаз для нее лежит, – сообщил я Ореву. – Ну, для майтеры Мрамор. Надеюсь, майтеру Мрамор ты помнишь?

– Железная девочка.

– Именно. Именно. Если меня убьют, придется тебе новый глаз ей отнести. Вот этот, видишь?

Вынув глаз из кармана, я показал его Ореву.

– Человек… идти, – каркнул он. – Стр-релять – нет.

Действительно, навстречу нам шагал полковник Терцо, вместо белого флага державший в руке иглострел.

– Вы, не щадя, убиваете и наших людей, и коней, – сказал он.

– Мы с радостью прекратим, – виновато, словно оправдываясь, заверил его я, – как только вы предоставите к сему хоть какой-нибудь повод.

– Мне следовало бы пристрелить тебя на месте!

– Ну это мне не впервой…

Ответ этот поразил Терцо куда сильней, чем я думал: ствол иглострела в его руке задрожал, а лицо заметно (хотя нас еще разделяло изрядное расстояние) побледнело.

Остановился я лишь после того, как мы оказались лицом к лицу, будто пара приятелей, беседующих посреди улицы. Здесь грохот рвущихся снарядов сделался гораздо громче, а выстрелы тяжелых пушек, выпускавших их один за другим, наоборот, поутихли, обернулись чем-то наподобие далекого грома, но я, склонив голову на сторону, внимал пению Взморник, доносившемуся из-за моря сюда, в царство сухой стерни, дыма и смерти.

– Сюда меня выслал не дюко, – зло прорычал Терцо. – Не дюко и не генерал Морелло. Я пришел сам, из дружеских чувств к тебе.

Я кивнул в знак благодарности.

– Ты, в нарушение законов войны, вывел артиллерию за пределы поселения. Попадешь в плен – будешь расстрелян, и я счел долгом предупредить тебя об этом.

– Я и не знал о существовании подобных законов, – признался я. – Где же они записаны и в каких судах признаны?

– О них всем известно!

– То есть ты ищешь некий благовидный предлог для расстрела пленных, с которыми хочешь покончить. И, видимо, поступаешь так далеко не впервые.

– Инканто, в течение часа мы снова ударим по вам, и вы… – Оборвав фразу, он воззрился на меня в изумлении: – Ты вправду слышишь такое, чего не слышу я?

– Песня… петь, – подсказал Орев.

Так я и сделал – запел, повторяя интонации и произношение Взморник в меру весьма скромных способностей. Чего только ни слышалось в ее пении – плеск волн, зловещие крики морских птиц, печальные посвисты ветра…

– Это – на языке Соседей, тех, кого вы называете Прежним народом, – пояснил я, расплакавшись, а посему не в силах более петь.

– Я же… я же, – начал Терцо, но тут же запнулся. – Такое чувство, будто я тоже вот-вот услышу…

С этим он, пораженный, умолк.

Я опустил руку ему на плечо.

– Прислушайся и тоже услышишь ее. Кто воистину слушает, обычно слышит.

И вправду, мелодию он явно услышал, иначе не уставился бы на меня, вытаращив глаза.

– Это Взморник… а поет она за морем, далеко, в совершенно иных краях. Слушай же, слушай… и поневоле услышишь.

Вторя Взморник, я пропел еще несколько строк на языке тех, кого Мора некогда назвала «жителями того поселения»:

– В нашем домике милом, за блестящими окнами, ждал я волны, что останки твои принесет… Ляг же здесь – здесь, подле меня, в темноте… дай пробудить к жизни труп, который тобою зову…

Не совсем верно, конечно, однако точнее мне на Общем Языке не передать.

Терцо, не дослушав меня до конца, сорвался с места и со всех ног припустил к собственным позициям.

* * *

До нас добрался представитель Новелла-Читты! Принесенные им вести столь хороши, что я даже побаиваюсь доверять их бумаге. Зовут его Легаро, ростом он высок, с сединой в волосах, держится с немалым достоинством, а себя называет асессором – одним из асессоров, управляющих их поселением.

– Значит, ты и есть мастер Инканто, – заговорил он, после того как нас представили друг другу, едва ли не с опаской пожимая поданную мной руку. – Донна Мора и ее консорт многое о тебе рассказывали.

– То есть она у вас? – спросил я. – Знаю, она жива, но все ли с нею в порядке?

– Девочка… цела? Стр-релять – нет? – поддержал меня Орев.

– Цела, невредима, – заверил нас Легаро, – и за стенами одного из фортов Новелла-Читты ей ничто не грозит. Однако мне следует сообщить обо всем этом дюко, ее отцу. Здесь ли он?

– Уехал с одним из патрулей, но в течение часа должен вернуться, – ответил я и велел Ореву, отыскав Инклито, передать, что к нам прибыл некто с известиями о его дочери.

– А ты – его брат, дядюшка донны Моры?

– Ну, если она удостоила меня этакой чести, отказываться от сего попросту неучтиво. Какова она собой? Высока ростом, крепка, довольно смугла, вот здесь родинка? – уточнил я, коснувшись пальцем щеки.

– Да, – кивнул Легаро, – весьма величественная, решительная юная дама. Произвела немалое впечатление на всех и каждого. Однако… – Тут он, склонившись ко мне, перешел на доверительный шепот: – Правда ли, что дюко Инклито женится на девушке из Новелла-Читты?

– Намерен, определенно, однако церемония состоится лишь по завершении войны.

Еще кивок:

– Естественно. Понимаю.

– Зовут ее Тордой, но кроме того, что она наделена изрядной грацией и красотой, а еще состоит с ним в дальнем родстве – дочь вдовы брата матери, или что-то подобное, – мне о ней ничего не известно. Инклито уже многие годы вдов… но о сем ты, несомненно, слышал от донны Моры.

– О да. И должен сообщить: пусть даже я прибыл сюда один, не считая слуги, следом за мной, невдалеке, идет наша орда. Под ружьем у нас четыре с половиной сотни человек. Понимаю, по вашим меркам сила невелика, но, уверяю, прекрасно вооружена и обучена.

Я, поблагодарив его, сказал, что любые подкрепления, какие сумеет обеспечить Новелла-Читта, придутся нам очень кстати.

– Мы ожидали обнаружить Бланко в осаде и надеялись достичь чего-либо, ударив по осаждающим с тыла, – с улыбкой, потирая руки, пояснил он. – Представь же себе наши чувства теперь, когда вы победили! Будь добр, расскажи о вашей победе. Я, видишь ли, разговаривал со штурмовиками обеих сторон. Всякому встреченному отряду приходилось доказывать, что я не из Бланко и не из Сольдо, и в ходе бесед мне посчастливилось узнать немало нового. Насколько я понимаю, орду Бланко возглавили вы с братом?

Я, как сумел, объяснил, что командовал нами Инклито, а сам я попросту развернул на позициях свежие силы, приведенные мною из Бланко, и старался помогать ему по мере возможности.

– И пушки, пушки! Это ведь ты вывел орудия в поле?

– Мне объясняли, что это против военных обычаев, но…

– Это слишком опасно. То есть обыкновенно считается слишком опасным, однако с победой, разумеется, не поспоришь. Теперь же, будь добр, расскажи обо всем происшедшем. Во всех подробностях. Я ведь узнавал о сражении по крупицам и очень, очень хочу услышать полный, связный обзор событий! Вы ведь разбили драгунов, уничтожили лейб-гвардию дюко Ригольо?

И я описал ему всю нашу авантюру, в чем мне весьма помогла незавершенная хроника, изложенная выше. Закончу ее, когда снова возьмусь за перо, и, может статься, сумею найти подходящее место для пары слов о собственных приключениях на Зеленом, каковые, вообще-то, и взялся описывать изначально.

Новая атака сольдовцев последовала спустя четверть часа после моего разговора с полковником Терцо. Вражеские штурмовики волной, со всех ног бежали вперед, падая на стерню, стреляя, вскакивая и вновь устремляясь к нам, пока не полегли все до единого. За первой волной последовала вторая, за второй – третья…

…а после атаки более не возобновлялись.

Считаные недели тому назад мне довелось увидеть массированную атаку ханьцев. Поле боя почернело от наступавших, и всякий штурмовик, поразив одного, видел, как на месте убитого появляется новый боец, а на его месте – новый, а на его месте – новый… как люди сменяют друг друга, словно разбивающиеся оземь капли дождя! Возможно, после этого зрелища сольдовские штурмовики и показались мне куда менее грозными, чем в действительности? Нет, в мужестве и дисциплине им не откажешь, но поначалу я опасался, что их атака – всего лишь отвлекающий маневр, а наконец осознав, что новой атаки не будет, испытал ни с чем не сравнимое облегчение. Конечно, бегать и прыгать, как в молодости, наши ветераны уже не могли, однако, буде возникнет нужда, вполне могли, укрываясь за стенами, вести огонь хоть до вечера – и выстояли! Некоторые из женщин, я замечал, так и не отвыкли жмуриться, нажимая на спуск, но это уже не имело особого значения, а если кто-то без стеснения плакал, так ведь и мне слезы застилали глаза.

Вторая волна докатилась до самых глубоких рвов перед нашими стенами, и несколько атакующих, спрыгнув вниз, попытались вскарабкаться на противоположную сторону, однако предприятия более безнадежного мне не под силу даже вообразить. Одного я как следует приложил по темечку навершием посоха и тем самым спас его от гибели: еще полсекунды, и ему наверняка вышибли бы мозги пулей.

Третья, последняя волна, по-моему, остановилась не менее чем в получейне от нас. Там составлявшие ее штурмовики дрогнули, всколыхнулись, паля и падая, а недолгое время спустя развернулись и устремились назад.

Инклито повел за ними в погоню резервы, нашу немногочисленную кавалерию – большей частью мальчишек и штурмовиков, вместе с ними оборонявших холмы. Вскарабкавшись на одну из наших стен, как незадолго до этого на приступку, и глядя им вслед, я опять пожалел о простенькой – пара линз, бронза да дерево – подзорной трубе, оставленной дома, на Ящерице. Горохом высыпавшая из холмов, орда вновь исчезала меж ними, преследуемая не столько нашим резервом, сколько размашисто шагавшими следом разрывами снарядов наших тяжелых пушек, далекими пятнышками угрюмо-черного дыма да недолговечными фонтанчиками пыли, казавшейся издали чем-то вроде желтоватой, словно моча, воды.

После этого из дел насущных нам осталась только зачистка. Немногие уцелевшие сольдовцы сдались – их следовало собрать вместе и обыскать, изъяв припрятанное оружие, а наших раненых перевязать, организовать уход, устроить как можно удобнее. Двое из стариков, согласившихся еще раз встать на защиту поселения, оказались врачами. Один из них, осмотревший и заново перевязавший мою рану за день до нынешнего сражения, получил ранение сам: сольдовская пуля так скверно размозжила его правую руку, что ее пришлось отнять едва ли не по плечо. Когда же с этим было покончено, он принялся помогать остальным, делая, что возможно, левой рукой и командуя женщинами, которых счел обладающими склонностью к врачеванию.

Одним словом, наше положение оказалось отнюдь не радужным, однако раненым сольдовцам пришлось куда хуже, поскольку внимания им мы, пока не управимся с собственными пострадавшими, уделить не могли. На нашей стороне преобладали ранения в голову, руки, плечи, и в этом смысле нам, можно сказать, повезло, так как многие из пострадавших женщин самым трогательным, самым непреклонным манером возражали против срезания с тела платьев и нижних рубашек, а ведь без этого зачастую было не обойтись.

Погибших мы уложили как можно благочиннее, за неимением лишних простыней с одеялами прикрыв их сеном, соломой и хворостом. К тому времени недолгий пасмурный день завершился, а с наступлением сумерек закончился и снегопад. Теплее вот, к сожалению, не стало – скорее, наоборот; на холоде раненые (особенно раненые сольдовцы) умирали один за другим, а мы, остальные, еле двигались от усталости. Немногим хватило сил разложить костерки и поужинать неприкосновенным запасом, обнаруженным при убитых сольдовцах. Большинству, и мне в том числе, хотелось только улечься – где угодно, лишь бы прилечь – и уснуть.

Едва я собрался удалиться в крестьянский дом, к нашему лагерю вышел первый отряд из поселения. Составляли его, большей частью, бойцы, защищавшие холмы вместе с Инклито – другими словами, те, кто бежал, в девяти случаях из десяти побросав оружие, чтоб укрыться за стенами Бланко. Не сомневаюсь, многие прошли через наши позиции, либо обогнули их стороной всего день-другой тому назад. Среди них оказалось и несколько офицеров. Этих я объявил арестованными, велел связать им руки, взять под охрану и усадить на снег, вместе с пленными сольдовцами, а остальным приказал взять пулевые ружья (благо оружия у нас теперь имелось в избытке) и присоединиться к нам.

Как только мы управились с первой группой, к нам явилась вторая, а к тому времени как мы разобрались и с ней, подошла третья. Наконец мы со Сфидо, не в силах даже разговаривать, удалились в дом, и, к немалому собственному удовольствию, обнаружили, что старуха-хозяйка затопила в нашей комнате печь. Сфидо уснул немедля, но я, обнаружив, что, несмотря на усталость, заснуть не могу, сел к столу, написал о том, как заметил в наших рядах мальчишку, весьма похожего на Шкуру с Копытом, затем поднялся, подошел к двери хозяйской спальни и, не услышав внутри дыхания старухи, постучался, однако ответа не получил.

Возвращаясь в отведенную нам комнату, как можно мягче переступая через тела множества спавших, устроившихся на полу поверх одеял, я услышал где-то вдали стрельбу, визг и вопли. Тут же подняв тревогу, я со всех ног, хотя искренне полагал, будто не в силах даже идти, устремился наружу и сделал в жарком бою, вспыхнувшем в темном лесу у реки, все, на что только хватило голоса вкупе с азотом.

Как мы впоследствии узнали от взятых в плен, менее сотни лейб-гвардейцев дюко отыскали место, где смогли перейти реку вброд, по горло в ледяной воде, подняв пулевые ружья с патронташами над головой. Невольно думаю: если бы предводители орды Сольдо измыслили и предприняли такую затею, сохранив орду в целости, дела для нас обернулись бы крайне скверно. На протяжении битвы я постоянно опасался попыток повторной атаки на наши позиции с правого фланга – либо силами свежих кавалерийских частей (откуда мне было знать наверняка, что у сольдовцев таковых нет?), либо пехотой. Две сотни человек с той стороны действительно не на шутку затруднили бы наше положение, а в каждой из трех волн, атаковавших с фронта, бойцов насчитывалось куда больше!

Минуту назад, улегшись навзничь, взглянул на звезды. Сколь же они холодны, сколь прекрасны, сколь далеки! Зеленый, как раз уходящий за горизонт, с виду кажется таким же холодным и почти таким же далеким, однако его изнурительной влажной жары я не забуду до конца жизни. Здесь нашим раненым грозила смерть от боли и холода, а там в любую царапину сразу же проникало множество неведомых хворей. Как ярко я помню те гниющие раны! Товарищи умирали, но гниль в их ранах продолжала жить, киша синими с желтым слизнями и полосатыми тварями, напоминавшими крохотных кальмаров…

Да что там раны! Стоило поднести к губам чашевидный лист с дождевой водой – глядь, в воде уже полным-полно тоненьких, точно нити, зеленых червей.

А вон, высоко в небе, Круговорот – еще одно холодное царство удушливой жары, и я бродил по нему ночами, тянувшимися дни напролет…

Ночами, во тьме, не видя над головой ни сих манящих звезд, ни сияния небесной тверди.

Знаю, Крапива никогда этого не прочтет – и, мало этого, сам спрятал бы от нее рукопись, сиди она сейчас рядом, по правую руку, – однако ж послать ей весточку, передать письмецо с Оревом, мне, при желании, отнюдь не заказано, верно? Мысль эта постоянно приходит мне в голову и изгоняется прочь с тех самых пор, как он по моей просьбе летал на поиски Взморник. Заговорив с нею, я не стал бы сообщать, что пока жив, поскольку это лишь исполнит ее ложных надежд; скорее, напомнил бы: Иносущий, бог, положивший начало нашему роду в каком-то неведомом круговороте короткого солнца, обращающемся вокруг одной из мириадов звезд, которыми я любуюсь сию минуту, существует и посейчас, в равной мере для нас обоих.

Должно быть, некогда здесь его, уж не знаю, под каким именем, чтили Соседи. Свершив ради спокойствия Инклито жертвоприношение и выяснив, что Мора жива (теперь это подтвердил и Легаро), я жаждал добрых вестей и благосклонности высших сил не меньше, чем сам Инклито. Надеюсь завтра – а если не завтра, то как-нибудь вскоре, на днях – отыскать в здешних холмах их алтарь. Не найдется, построю сам и там принесу ему, Иносущему, жертву. Или просто поклонюсь безо всяких жертв – знаю, это куда скорее придется Ореву по сердцу.

* * *

Еще новости, и снова добрые превыше всяких надежд, но, прежде чем писать о них, нужно (как я и замышлял накануне вечером) отметить, что наутро после баталии мне пришлось принять сразу несколько непростых решений. Верно я рассудил или нет, сказать не могу до сих пор. Суди уж об этом сама, дорогая Крапива… или ты, незнакомый читатель, кто бы ты ни был.

Сфидо настойчиво уговаривал меня последовать за Инклито всеми нашими силами. Утверждая (и, на мой взгляд, нисколько не ошибаясь), что войну в действительности нельзя считать выигранной, пока противник не лишен способности воевать подчистую. По его словам, даже сумев настичь врага и навязать ему бой, Инклито не обязательно сможет разбить и уничтожить настигнутых – весьма вероятно, для этого потребуются все наши бойцы, хоть мужчины, хоть женщины, способные нажимать на спуск.

Тем временем Римандо убеждал меня отправить всех женщин назад, в Бланко, с тяжелыми орудиями, поскольку пушек с собою в холмы явно не уволочь, как бы ни пригодились они там на случай столкновения с сольдовцами. В Бланко же, напоминал он, пушки окажутся бесполезны без бойцов на стенах, а в решительную, неудержимую атаку на врага женщины не пойдут, какие бы приказания я им ни отдал. Не пойдут, однако под началом знающего командира прекрасно смогут оборонять поселение, а оборона ему необходима как воздух, поскольку, потеряв поселение, мы лишимся всего. Что ж, по крайней мере, в последнем он был абсолютно прав, но…

Но, поблагодарив обоих за советы, я, как обычно, принял решение сам.

Во-первых, сбыл с рук остатки денег, собранных нами в Бланко. Выпускать их из виду я не осмеливался, и, памятуя о тяжести сундука, где мы со Сфидо хранили их, рассудил, что от денег лучше всего избавиться, прежде чем наши силы снимутся с лагеря. Собрав всех бойцов, я объяснил, что уже выдал наемникам жалованье за полмесяца и разделил остаток между всеми, бившимися накануне, причем офицерам – двойную долю, а каждому из обычных штурмовиков досталось почти столько же серебра, сколько наемникам.

Затем я, твердо решив выступить лучше, чем в первый раз, произнес еще одну речь. В которой объяснил, что орудия необходимо оттащить назад, в Бланко, а поскольку волов мы съели, тащить их придется силой человеческих мускулов, если, конечно, нам не удастся найти новых волов либо мулов. С другой стороны, сказал я, Инклито, дабы закрепить одержанную нами вчера победу, наверняка потребуется вся возможная помощь. Посему желающие вернуться в Бланко вольны идти. Пусть под началом майора Адатты (повышенной мною в звании не сходя с места) и капитана Римандо помогут отвезти в поселение пушки, отконвоируют пленных, а после обороняют поселение, буде враг разобьет Инклито в холмах.

– Ну а что до нас с полковником Сфидо, мы вернемся в холмы, дабы предотвратить сей нежеланный исход. Кто пожелает пойти с нами – милости просим.

Присоединиться к нам пожелали все пришедшие из поселения после вчерашней битвы, примерно треть женщин, мальчишки, не взятые с собою Инклито, и две трети стариков-ветеранов. Могу лишь сказать, что все три группы изрядно меня удивили. На второй день мы догнали Инклито, а об остальном – по крайней мере, о самых важных событиях – я уже написал.

Ну а теперь о добрых вестях. Мы взяли в плен дюко, генерала Морелло и полковника Терцо. Все трое переоделись в мундиры рядовых штурмовиков лейб-гвардии дюко, но отношение к ним со стороны других пленников (один плюнул дюко в лицо) привлекло внимание Сфидо. Сейчас мы, в сопровождении четырех конных, везем всех троих в Бланко. Сегодня заночуем под открытым небом, однако завтра я надеюсь вернуться к месту сражения: хотелось бы кое-что проверить на опыте.

* * *

Имел разговор с дюко. Какой же он выдающийся человек! И как же я, остолоп, не догадался об этом давным-давно?!

Подобно Мамелхве, дюко оказался одним из спящих. Я полюбопытствовал, не знал ли он ее, хотя до ответа на сей вопрос мне, будь я в своем уме, следовало додуматься самому, без подсказок.

– Возможно, я и знал твою подругу под этим именем или под неким другим, – объяснил дюко, – но точно ответить, увы, не смогу. Я ведь лишь спустя долгое время, не один год спустя, понял, что многое просто забыл, и, мало этого, далеко не все, о чем помню, происходило в действительности.

– Покидая родной круговорот, мы взяли с собой очень многих из вас, – сказал я. – Столь многих, что нам пришлось занять не одну, а две посадочные шлюпки, и то еле все поместились. Те, кто вырос в Вироне, не пожелали разделяться, поэтому все мы погрузились в одну из шлюпок. Свободные места заполнили спящими вроде тебя, а кому не хватило, разместились в другой шлюпке. Со временем наши спящие… как бы тут лучше выразиться…

– Сделались похожи на вас. Начали одеваться и разговаривать в вашей манере. Уверовали в то же самое, во что верите вы, поселенцы из Нового Вирона.

Сказать я вообще-то собирался вовсе не то, но за его предположение ухватился немедля.

– Да, такое я видел сам, и сам так поступил, – объявил дюко. – Наши воспоминания заслуживают доверия даже меньше, чем ваши. Поначалу каждый из нас старается жить, руководствуясь ими, но рано или поздно на горьком, весьма горьком опыте выясняет, что они только сбивают с толку.

Сделав паузу, он оглянулся на пленных товарищей, генерала Морелло с полковником Терцо. Разумеется, с виду оба казались спящими и, вероятно, не притворялись.

– Не хотелось бы мне, чтоб они это слышали, – пояснил дюко. – Ни к чему им. Совсем ни к чему. Да, подобные вещи более не важны, однако гордость я сохранил, хотя с радостью избавился бы от нее раз и навсегда.