Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– Я умерла совсем юной, – заговорила она. – Наверняка вскоре после того, как с меня сняли копию для Круговорота…

Обращалась девчонка не ко мне, а к отцу, и говорила уже не по-птичьи.

Отец раскрыл ладонь, разжал кулак до отказа. От яркого света сделалось больно глазам. У птиц веки тонкие, вроде плёнки, и, взглянув на отцовскую птицу, я обнаружил, что она этой плёнкой глаза прикрыла, будто на ярком солнце.

– Видимо, да, Цилиния. Видимо, да, – отозвался отец.

Прозвучали его слова так, что всякому сразу же становилось ясно: больше он уже не скажет ей ничего. Жаль, я так управляться с голосом не умею. Сколько раз пробовал – нет, не выходит.

В ярком свете отец сделался куда осязаемее, плотнее на вид. Насчёт нас с птицей ничего не скажу, не обратил я на нас внимания, однако девчонка расплылась в воздухе до полупрозрачности, будто туман.

Расплылась и исчезла. Как будто сама она – вода в миске, а прах на дне свинцового ковчежца – земля, и кто-то, для нас невидимый, вылил девчонку туда. Может, свет так подействовал?

Как только она исчезла, отец сжал кулак снова, а мальчишка спросил, не вернуть ли на место крышку.

– Да, – ответил отец. – Кто знает, что произойдёт, если открыть её снова? Скорее всего, ничего… но пробовать всё-таки не советую.

Мальчишка заверил его, что не станет, довольно быстро (отвинчивал он её куда дольше) привинтил крышку гроба на место, и мы снова задвинули гроб в угол.

– Др-рянь твар-рь! Др-рянь девочка! – каркнула птица, стоило нам покончить с этим делом.

Тут всякому стало бы ясно: она ещё не уверена, что девчонка оставила нас навсегда. Мысль эта показалась мне настолько забавной, что я поделился ею с отцом, а он ответил:

– Вот и я не уверен. Дома, на Синем, она могла так и остаться в Ореве, и, по-моему, скорее осталась, чем нет, как бы я ни надеялся, что ошибаюсь.

После этого мы вышли наружу. Дело шло к вечеру – как говорят старики, к затени, и вправду, тени в это время повсюду, куда ни глянь. Прямо у входа в каменное здание рос громадной величины розовый куст с сотней, не меньше, пурпурных роз на ветвях. Запаха их я, когда мы шли к зданию, не заметил, или, может, просто не обратил на него внимания, а вот выходя заметил, да ещё как. Казалось, он, выведенный погулять наступающей ночью, преследует нас по пятам. Наверное, одежда им пропиталась. Пахли розы сладко, однако удушливо, тяжеловато: обычно такие запахи поначалу приятны, но вскоре здорово надоедают. С тех пор я, как только учую что-то похожее, тут же вспоминаю о той девчонке и о прахе на дне свинцового ковчежца. С виду она как раз достигла того возраста, когда все девчонки становятся жуткими врединами, но с годами, наверное, переросла бы всё это. Переросла бы да стала приятной, вполне симпатичной девушкой.

По дороге обратно мальчишка сказал отцу, что хотел бы показать ему своего пса. Что ещё в прошлый раз, когда отец был здесь, хотел, однако отцу поглядеть на него не удалось, так, может, сейчас?.. Отец ответил: конечно, давай, а меня всё это заставило задуматься, чем мы теперь, покончив с девчонкой, займёмся, и в самом ли деле она нас оставила. Ну то есть в самом ли деле умерла: что с ней стряслось, было яснее ясного. Потому я и спросил, идём ли мы назад, в башню, только затем, чтоб поглядеть на пса, и, если других дел у нас нет, не лучше ли поскорее вернуться домой.

– Задуманное мы, конечно, исполнили, сынок, – ответил отец, – однако самое трудное в сём путешествии у нас ещё впереди. Сейчас нам предстоит уговорить либо заставить Джугану вернуться домой с нами вместе.

То есть он думает, что сам Джугану возвращаться с нами не пожелает? Дурацкий вопрос: судя по услышанному от Джугану, определённо, нет.

– Но ты ж объяснил ему, что случится, если он останется здесь, – только и сказал я.

Отец не ответил ни слова. Если задать ему вопрос, который… как бы это сказать… вправду вопрос, настоящий, он почти наверняка хоть какой-то ответ да даст – по-моему, из учтивости. Но если просто начнёшь вот так намекать, любопытствуя напоказ, скорее всего, промолчит. Это я к тому времени уяснил себе твёрдо, и с тех пор, как уяснил, высказывался в таком духе разве что изредка.

– Куда сначала пойдём? Вашего друга искать или смотреть Трискеля? – спросил мальчишка.

– Попробуем совместить, – решил отец.

После этого все мы умолкли и молчали, пока не добрались до небольшой калитки.

– Брат-привратник, мы возвращаемся! – крикнул мальчишка, постучавшись в калитку.

Братом-привратником назывался карауливший вход палач – здоровенный, пузатый, с длинным мечом. Уставился он на нас сквозь крохотное оконце, и тут до меня дошло, что мне тоже не помешает обзавестись чёрными ризами с мечом, вроде тех, какие отец помогал сотворить Джугану.

Я их и сотворил как можно скорее, пока он глазел на меня, и, кажется, торопился зря. Прежде всего, меч у меня вышел совсем тупым, ризы – чем-то наподобие чёрной простыни, повязанной вокруг шеи, а под ними так и осталась рубашка, сшитая матерью, дома. Несмотря на всё это, калитку нам брат-привратник открыл, но трясся так, что отец поотстал от нас, затеял с ним разговор и вроде бы успокоил его: дескать, всё в порядке.

Тем временем мы с мальчишкой двинулись дальше. Отец украдкой кивнул нам, веля не задерживаться, и, думаю, правильно сделал: за калиткой мальчишка помог мне с ризами, а я обнаружил, что меч можно заточить, сжав лезвие щепотью, с нажимом, и проведя пальцами вдоль клинка. Попробовал ещё избавиться от рубашки – не вышло, и тогда мальчишка показал мне, как запахнуть полы риз, чтоб не расходились, будто у настоящего палача. После этого мы, вернувшись к их башне, спустились в помещения Хузгадо, потому как на вопрос, есть ли среди палачей женщины, мальчишка ответил «нет», и, стало быть, Джугану следовало искать именно там. Я думал: может, сумею найти его, уговорить вернуться и сберечь малость времени, а кроме того, мальчишка сказал, что пёс его тоже там, в подземельях.

Вскоре мы услышали голос Джугану. Внизу, конечно, шум стоял страшный, постоянно кто-то вопил да визжал, но в то же время вроде как было довольно спокойно, потому что никто никого не слушал, и когда кто-нибудь разговаривал как Джугану, как обычно говорят люди, рассчитывая, что их расслышат и поймут, из общего гомона его разговор выделялся тут же. Отыскали мы комнату, откуда слышался его голос, заглянули внутрь сквозь оконце вроде того, что в калитке, и видим: вот он, да не один – в компании женщины, причём очень приятной на вид.

Необычайно большие, глаза её выглядели, будто в последнее время она плакала целыми днями, но как раз в ту минуту она напрочь забыла обо всех прежних печалях. Сияла, точно живётся в её комнатушке просто расчудесно, точно она горячо любит весь круговорот и её радости не омрачат никакие напасти. Когда я постучал мечом в дверь, она оглянулась, однако сразу же снова устремила взгляд на Джугану, как будто глядеть на что-то другое не стоило вообще.

По дороге на кладбище, которое в тех краях называли некрополем, мы с отцом просто прошли сквозь стену, птица с девчонкой перелетели её по воздуху, а мальчишке пришлось карабкаться через груду камней там, где стена обвалилась. Я ещё подумал, что нам, наверное, и вернуться надо было тем же манером, не пугая до полусмерти толстяка у калитки, и решил проверить, не смогу ли сам, без отцовских наставлений, пройти сквозь дверь. Попробовал – получилось. Получилось как нельзя лучше.

Однако внутри я – забавное дело! – вдруг забеспокоился. Никак не мог отвязаться от мысли: а что, если выйти теперь не получится? Вот не получится, и всё? И останусь я тут, взаперти, наподобие этой вот большеглазой, и света дневного до конца дней не увижу, и вообще, зачем, для какой надобности отец меня сюда поволок? Оставил бы с Малышом, на лодке… Ну да, когда я остальным об этом рассказывал, все мы смеялись до упаду, однако там мне сделалось совсем не до смеха. Сдержаться, не развернуться да не броситься со всех ног назад… таких нелёгких испытаний мне в жизни выпадало – по пальцам можно пересчитать.

Джугану спросил, что мне от него надо, хотя, по-моему, прекрасно всё понимал.

– Как «что», – говорю, – возвращаться пора.

Женщина зарыдала, вцепилась в него мёртвой хваткой.

– Хочешь сказать, прямо сию минуту? – переспросил он. – А где раджан?

Пришлось объяснять насчёт дальнейших планов: сейчас мальчишка проводит нас вниз, покажет нам своего пса, вскоре поглядеть на него подойдёт и отец, а после все мы отправимся домой.

На это Джугану не отвечал ничего, наверное, больше минуты.

– Надо подумать, – наконец сказал он.

И тут из-за оконца в двери донёсся новый, незнакомый голос. Обернувшись, я выглянул в коридор. Нет, прежде этот человек на глаза мне не попадался. Здоровенный, грузный, с широким, мясистым лицом, он ухватил за плечо мальчишку и велел ему идти с ним. По всему судя, мальчишке грозила порка.

– Хорошо, мастер, – ответил мальчишка. – Прошу прощения, мастер. Я не хотел ничего дурного.

Тут откуда ни возьмись появилась птица.

– Остер-регись! – вопит (за нею такое водится), – остер-регись!

Здоровяк остановился, взглянул на неё.

– Откуда здесь? – говорит. – Зачем?

– Это мастера Мальрубия птица, мастер, – сообщил ему мальчишка.

В ответ здоровяк, которого он именовал мастером, хлестнул его по лицу. Не из злости, ничего подобного, не ради жестокой забавы. Просто хлестнул, будто муху мимоходом прихлопнул. Тут подошедший сзади отец тронул его за плечо. Обернулся он, увидел отца, разинул рот, глаза вытаращил и… Нет, ничего не сказал, только назад попятился. Наверное, после и бегом побежал, но там такой шум стоял, что топота я не расслышал.

Джугану остался с большеглазой женщиной, а мы с отцом и птицей отправились вниз, смотреть пса. Внизу оказалось темно, ноги вязли в грязи, однако под слоем грязи чувствовался твёрдый пол. Мальчишка сказал, что пёс здорово изранен, а потому здесь, в темноте, ему лучше, пусть отдыхает да поправляется. По-моему, насчёт «лучше» – это как посмотреть: уж очень там, внизу, было сыро.

Впрочем, от сырости у пса имелись одеяла – пусть старые, рваные, но одеяла, а к ним ещё куча тряпья, и он, зарывшись в тряпьё поглубже, устроил себе что-то вроде гнезда. И правильно, думаю, сделал: такая короткая шерсть, как у него, наверняка греет плохо. Голова его была громадной, наподобие бычьей, только без рогов, а в пасть он вполне мог бы забрать, раскусить, будто вишенку, мою голову. Откуда я знаю? А он, увидев нас, пасть-то как раз открыл. Наверное, хотел этим сказать, что рад нашему появлению. У мальчишки в кармане нашлось мясо и хлеб. С виду не так уж много, но он, отдав псу то и другое, пообещал принести ещё. Пока мальчишка гладил его меж ушей, пёс на минутку встал и оказался так широк в груди, будто с ней что-то неладно, но я думаю, он просто силён очень был.

Неладное заключалось в другом: у пса не хватало передней лапы. Культю мальчишка перевязал, но кровь текла, просачивалась сквозь повязку, и кроме этого пёс изранен был здорово. Мальчишка срезал бинты, и они с отцом завели разговор, чем бы ещё помочь псу. Отец внушал псу нешуточный страх, однако пришёлся ему по нраву, это я заметил сразу. Снова улёгшись в тряпье, пёс опустил голову к его ногам, поднял на него взгляд, замер, слегка подрагивая всем телом. Отец сказал, что мальчишка разбирается в обработке ран куда лучше многих, а после оба заговорили о какой-то девушке, знакомой отца, лишившейся руки. Для меня это ещё не значило ровным счётом ничего.

Затем мальчишка снова перевязал псу культю, и мы отправились назад. Джугану выходить из комнаты большеглазой не пожелал, так что пришлось нам войти к ним самим. Отец напомнил, что он должен вернуться обратно с нами, иначе умрёт.

– Нет! – ответил Джугану. – Я останусь с Тигридией и освобожу её!

– Освобождённая, она выгонит тебя в шею, – сказал ему отец и ухватил Джугану за плечо.

Тогда Джугану бросился на него, и, если б не я, наверное, задушил бы отца насмерть. Там он оказался вдесятеро сильней, чем дома, на нашей лодке, когда я стаскивал его с мачты. Большеглазая бросилась ему на помощь, и завязавшаяся между нами драка прекратилась только после того, как мальчишка сбегал за ключом от её комнаты.

После этого все мы – отец, я и Джугану с птицей – вернулись на Синий, в дом Перец. Едва пробудившись, Джугану поправил лицо и вышел за порог. Даже слова нам на прощание не сказал. Мы за ним проследили на всякий случай, поглядели, вправду ли он уберётся из дома – и верно, убрался. Думаю, опасался, как бы мы его не прикончили. Я и прикончил бы, да отец удержал.

После этого с Ящерицы на свадьбу приехали Шкура, Вадсиг и мать, а потому это всё, о чём мне требуется написать. Всё, что из всех нас видел один только я. Дальше пусть пишут Маргаритка и остальные, а я придираться, замечания им делать буду, как они мне.

Невесту отдавал замуж Вейзер. Наряд ей сшили простой, белого шёлка, с белой кружевной фатой, однако при виде её жемчугов, не говоря уж о природной красоте, весь мантейон загудел, будто растревоженный улей. Кречет прибыл на свадьбу с вооружённой охраной из двадцати человек. Если б не это, дело почти наверняка обернулось бы совершенно иначе, и мы не писали бы всего этого.

Разумеется, когда Вейзер вёл невесту к алтарю, никто ни о чём подобном даже не подозревал, зато добрая половина поселения знала вот что: семейство, отроду не выделявшееся среди прочих ничем, кроме создания «Книги Длинного Солнца» (в общем и целом, правдивой хроники событий, предшествовавших основанию Нового Вирона), вдруг, хочешь не хочешь, обрело немалый вес как в политических, так и в религиозных кругах. Дамы, прежде едва удостаивавшие Крапиву недолгого разговора, обхаживали её наперебой, однако спросить, вправду ли тот, кто помогает Его Высокомудрию, её муж, отваживались разве что считаные единицы.

Сам же он выглядел… пожалуй, настолько счастливым его не видел ещё никто. По просьбе невесты он взял на себя гадание по внутренностям второй жертвы, белого гиппокампа. Все ожидали дежурного набора банальностей, но…

Секунды слагались в минуты, сыпались, грудились кучкой, словно песчинки. Наконец в зале смолкли последние перешёптывания, а он всё стоял над белоснежной жертвой, поднесённой в дар богам им же самим, пристально вглядываясь в её внутренности и не произнося ни слова.

– Мессир?.. – прошептала невеста.

Он, вздрогнув, вскинул голову, поднял взгляд.

– Прошу прощения. Здесь очень уж, очень уж много…

Прошла ещё минута, если не больше.

– Его Высокомудрие был так добр, что позволил мне всё это, – заговорил он, наконец-то отвлёкшись от туши гиппокампа. – И, возможно, с обычной, житейской, точки зрения, зря.

Конечно, все собравшиеся почувствовали, что от них ждут возражений, попыток заткнуть ему рот, однако никто не издал ни звука.

– Я вижу здесь руку бога, – во всеуслышание объявил он, – и, поскольку жертва сия предназначена Иносущему, мы можем с уверенностью предположить, что рука эта – его. Пользуясь столь удобным случаем, скажу вот что: знайте, он и есть главный, единственный бог Синего. Задумывались ли вы хоть раз, кто это? Прочие боги у нас здесь также имеются – например, Сцилла, намного превосходящая величием ту, что нам известна. Её надлежит бояться, чтить… однако не поклоняться ей, дабы не впасть во грех.

– А Пас?! – выкрикнул кто-то из созванных на свадьбу гостей.

– Паса здесь ещё нет – по крайней мере, я полагаю, что его время пока не настало, однако он придёт сюда, несомненно придёт. Вы, или же вам подобные, приведёте его сами, а с ним приведёте и Шёлка… того самого Шёлка, за которым посылали меня, однако я справиться с поручением, увы, не сумел.

Сделав паузу, он обвёл слушателей взглядом, и выдержать его взгляд удалось разве что считаным единицам.

– Да, они придут к вам. Придут. Только не забывайте, о чём я сегодня сказал. Что вы – часть Синего, а значит, часть Иносущего.

С этим он вновь пристально оглядел тушу.

– Несомненно, Его Высокомудрие нередко говорил здесь, что одна сторона жертвы отведена дарителям и вершителям обряда, а другая – прихожанам и поселению в целом. Повторяю это, поскольку знаю: многие из присутствующих не воздавали богам должных почестей с самого детства. Сего прекрасного белого гиппокампа преподносят в дар Иносущему мой сын Шкура и моя будущая дочь Вадсиг. Их ждёт долгая и в основном, но, разумеется, не во всём, счастливая семейная жизнь.

В зале захихикали.

– Детей у них родится шестеро…

Поколебавшись, он склонился над тушей, сощурился.

– Ещё я вижу здесь множество бумаги…

Разрозненные смешки.

– Перья, чернила и товарищество с ещё одной парой. Ну а вершители обряда – Его Высокомудрие и я. Вскоре нам предстоит разлука, а расстанемся мы друзьями, с немалым сожалением в сердце. Один из нас удостоится величайшей благосклонности свыше…

– От которого из богов, патера? – выкрикнул с места Кречет.

Он, выпрямившись, откашлялся.

– За неимением иных указаний можно с уверенностью предположить, что пророчество относится к тому из богов, коему принесена жертва. Другому авгуру – если, конечно, речь об авгуре – также предстоит снискать благосклонность…

Тут в зал сквозь распахнутое окно влетел Орев.

– Остер-регись! Остер-регись!

– И отправиться в долгое путешествие, из которого он не вернётся. Возможно, под оным подразумевается смерть.

– Др-рянь твар-ри!

Он, приложив к губам палец, смерил птицу суровым взглядом, но та, опустившись к нему на плечо, затараторила как заведённая:

– Др-рянь твар-ри! Твар-ри… Лететь!

– Ну а предсказание бога касательно всех нас, полагаю, исполнится с минуты на минуту. Внутренности жертвы определённо предупреждают, что эти события вот-вот начнутся. Вижу, у многих из вас имеются пулевые ружья. Будьте уверены, они вам пригодятся. Возможно, у остальных есть при себе оружие иного рода, не столь заметное, как и у меня. Может статься, вам следует поразмыслить, как распорядиться им с наибольшей пользой. Тем же, кто безоружен, напоминаю: у человека мужественного и находчивого – неважно, мужчины ли, женщины – шанс на спасение есть всегда.

– Шёлк… Хор-роший? – прокаркала его птица. – Шёлк… др-раться?

Вместо ответа он повернулся к Пролокутору.

– Твоё Высокомудрие, предлагаю возложить жертву на огонь целиком и завершить обряд как можно скорее: время у нас на исходе.

Капитан Вейзер, как уже было сказано, повёл невесту вдоль прохода, к алтарю – горделиво, со слезами на глазах, в рубашке и брюках малиново-алого бархата. Вадсиг в расшитом жемчугом белом платье муарового шёлка просто-таки ослепляла красотой. Изысканный аромат свадебного букета из белой с розовым кипени в её руках пробивался даже сквозь запахи дыма жертвенного огня. Шлейф её платья придерживали дочери тётушки Примулы, Магнолия и Мадрония, а внуку Перец доверили нести чёрную шёлковую подушечку с обручальным кольцом.

Одним словом, всё шло своим чередом, торжественно, пышно, пока влюблённые, обменявшись обетами и поцелуями, не двинулись меж скамей к выходу под горячие поздравления гостей, в числе коих на свадьбе, разумеется, присутствовали и мы с Копытом, и тут…

– Остер-регись! – с неслыханной доселе настойчивостью каркнул Орев. – Смотр-ри в оба!

Пронёсшееся над рядами скамей крылатое существо, клыкастое, когтистое страшилище, отдалённо похожее на человека, с лёту ударило Шкуру в грудь, да так, что он не устоял на ногах, но тут же, брызжа кровью и слизью, рухнуло на пол, рассечённое надвое поперёк туловища.

Клинок азота, штуковина куда ужаснее любых ингуми, исчез с той же быстротой, с какой появился, и вновь метнулся вперёд, пронзив насквозь второго ингума в проёме распахнутого окна…

Нет, внятно описать тот славный бой попросту невозможно. Патера Ремора (сие широко известно) защищал собственную персону и свой алтарь с жертвенным ножом в руках, как было писано две сотни лет тому назад о другом весьма любимом богами авгуре. Перец, по слухам, заколола в рукопашной Кречета, после чего, разумеется, была застрелена насмерть одним из его охранников. Ещё говорят, что одного из ингуми и одну из ингум прикончил их с Мозгом внук, Ласка, хотя он совсем ещё мал. На счету капитана Вейзера пять ингуми, причём дважды – задушенных парами, по одному на руку.

Множа свидетельства подобного рода, вполне возможно, и даже вовсе не трудно, заполнить ими добрую сотню страниц. Здесь мы подчеркнём то, что не попало во все остальные рассказы: неописуемый гвалт, лужи крови повсюду и дикую неразбериху. Вопили все, все вокруг, и бились с ингуми все – даже те, кто сбежал бы из боя, если бы только сумел. Подсчитать число нападавших возможным не представлялось и не представляется по сию пору. Говорят, в нападении принимало участие разом около половины ингуми Синего, но утверждения эти основаны на их собственных свидетельствах, а если так, многого ли они стоят?

Искушённые в военных делах утверждают, что, потеряв треть от собственного числа, атакующие силы, скорее всего, отступят. Результат самого точного подсчёта убитых ингуми (выполненного Фасолью, которой поручили сожжение их тел) равен ста девяноста восьми. Если всё это верно, а ингуми бились как заправские, отборные штурмовики, нападавших было около шести сотен, однако, весьма вероятно, значительно больше. Мы предложили бы остановиться на тысяче.

Что представляется несомненным, без азота, иглострела Кречета и пулевых ружей его охраны предмет сей книги погиб бы вместе со всей нашей свадьбой.

* * *

После он нанёс визит патере Реморе, и оба некоторое время беседовали, сидя бок о бок в небольшом садике между обителью авгура и мантейоном.

– Близится… э-э… близится, – заговорил патера Ремора. – Грядёт, а? Если не в моё… э-э… время, так во времена моего аколуфа, мы… мм… Бивень, обзаведёмся действующим Окном!

– Но без Майнфрейма ни один из богов явить себя в нём не сможет, Твоё Высокомудрие, – заметил он.

– Оно и к лучшему, мм? Так-то оно и к лучшему! В… э-э… в Вироне, а? Тридцать лет тому… В… э-э… в старом Вироне, как у нас говорится ныне.

– Вне всяких сомнений, Твоё Высокомудрие прав, – с улыбкой ответил он.

– Ибо всем… всем мужчинам и большинству… э-э… женщин потребны отнюдь не теофании, не осязаемость высших… мм… высших сил. Не ощутимость, но – ха! – возможность! Вероятность!

– Однако Майнфрейм придёт сюда тоже. Не в твоё время, нет. Скорее, во времена твоего аколуфа.

– О, он встретит его… мм… явление с радостью. С восторгом!

Кивнув собственным мыслям, Пролокутор откинул назад жидкие пряди седых волос, упавшие на глаза.

Гость смерил его пристальным взглядом.

– В отличие от тебя?

– Э-э… да. Несомненно.

– Пожалуй, давать советы Твоему Высокомудрию самонадеянно… весьма самонадеянно с моей стороны.

– Однако же я с радостью их выслушаю… э-э… Бивень.

Разумеется, Орев не преминул поправить его.

– Уверен, Твоё Высокомудрие помнит, как патера Кетцаль счёл нужным свести на нет поклонение Всевеликому Пасу, ибо узнал, что Пас мёртв. Узнал и – вне всяких сомнений, вполне разумно – решил вывести на первый план Сциллу.

Патера Ремора промокнул лоб изветшавшим, пожелтевшим, но аккуратно свёрнутым носовым платком: то был первый из тёплых летних деньков.

– Да, сие я помню прекрасно.

– Ты же, Твоё Высокомудрие, вполне можешь вывести на первый план, к примеру, почитание Иносущего.

– Я… мм…

– Уж он-то, по крайней мере…

– Бог… Хор-роший, – заметил Орев.

– …не явится к Окну Твоего Высокомудрия никогда. Ни в твоё время, ни во времена твоего аколуфа, ни даже во времена аколуфа твоего аколуфа. Полагаю, в сём я могу заверить Твоё Высокомудрие, совершенно ничем не рискуя.

Патера Ремора закивал – поначалу неторопливо, затем всё быстрей и быстрей.

– Я… э-э… да, понимаю. Вполне.

– Возможно, Твоё Высокомудрие, Майнфрейм и доберётся до Синего, прежде чем Круговорот снова отправится в путь, однако здесь Майнфрейму никогда не достичь былой власти, никогда не взнуздать само солнце. Однако покамест Новому Вирону… да что там Новому Вирону – всему Синему пойдёт лишь на благо, если ты проявишь благоразумную сдержанность.

– Я… мм… и проявляю. В другом вопросе, а? Но… э-э… прежде всего, пате… мм… Бивень. Позволь заметить: ты весьма… мм… прозорлив. Да, ты абсолютно прав. Теперь я сие… э-э… вижу ясно. Пожалуй, я… мм… и самостоятельно, э? Получив… э-э… намёк? Нет, подсказку. От тебя. На протяжении… э-э… церемонии, а? Церемонии… мм… бракосочетания твоего сына. Мог бы, хе-хе, постичь… мм… всё сам?

– Уверен, Твоё Высокомудрие, всенепременно.

– В этом и состоит?.. Всё… э-э… дело, а? Относительно коего ты…

– Нет, Твоё Высокомудрие, – со вздохом ответил гость. – Или, по крайней мере, только отчасти.

– В таком случае… мм?..

– Прежде всего, лишать себя жизни – крайне неправедный, скверный поступок.

Ответа он, как ни ждал, не дождался.

– Не грешно ли также подвергать себя опасности в надежде расстаться с жизнью?

– Бедный Шёлк! – воскликнул Орев и перепорхнул с его плеча на ветку, нависавшую над головами беседующих.

– А ты… мм… так и сделал. Подстроил сие… э? На свадьбе?

– Да, Твоё Высокомудрие.

Ремора откинул со лба, пригладил костлявыми пальцами взмокшие от пота волосы.

– Чересчур… мм… кратко. Скудно. Излагай обстоятельнее.

– Твоё Высокомудрие наверняка запомнил первого из ингумов, бросившегося на Шкуру. Звали его Джугану… по крайней мере, именно так он представился мне. Его угораздило до беспамятства влюбиться в женщину, в женщину людского рода, человекоубийцу, и он вознамерился освободить её. Сейчас она, должен сообщить Твоему Высокомудрию, в тюрьме. В заточении.

– Но ты сему… мм… воспрепятствовал? И совершенно верно!

– Воспрепятствовал, Твоё Высокомудрие, причём постарался как можно сильнее возбудить его неприязнь… – Тут руки гостя принялись стискивать, гнуть, ломать друг дружку, точно борцы. – Однако вовсе не… понимаешь, Твоё Высокомудрие, я много думал над этим, копался в памяти, и, уверяю, даже представить себе не мог, что Джугану, заручившись поддержкой многих сотен сородичей, нападёт на меня прилюдно.

Ремора только крякнул.

– Посчитал, что Джугану, вероятнее всего, явится ко мне в одиночку. И в таком случае, притворившись спящим, позволил бы ему напиться досыта: крови для этого требуется немало… ну а если б остался жив – что ж, быть по сему.

Ремора кивнул собственным мыслям.

– Но если б ты… хм-м?

– Опять-таки, быть по сему. Возможно, он взял бы с собою товарища, подобное я предвидел. Быть может, взял бы даже двух или трёх… в любом случае я умер бы наверняка.

– И так… мм… э цетера, патера, э цетера?

– Именно, Твоё Высокомудрие. Всё вышло бы так, как мне и хотелось. А хотелось мне, чтоб со мною покончил кто-то другой, дабы не брать на себя грех самоубийства. Чем обернулась моя глупость, тебе известно… гибелью целой дюжины человек и сотен ингуми.

– Зло в чистом виде, э? Мерзкие твари… мм… лжетворения, заслуживающие… э-э… лишь истребления, сын мой.

Гость Пролокутора выпрямился, расправил плечи.

– Да, Твоё Высокомудрие. Однако мне довелось состоять в дружеских отношениях с тремя из… нет, с четырьмя из них, поскольку я, пусть недолго, водил дружбу и с Джугану. С парой ингумов и парой ингум, Твоё Высокомудрие. И таким образом заключил договор со злом, о чём горько теперь сожалею, хотя знакомые мне ингуми оказались нисколько не хуже, чем мы. В этом мне тоже хотелось бы исповедаться. Не начать ли нам?

– Нет… мм… нет, – покачав головой, возразил Ремора. – Прежде ты, патера, должен объяснить, отчего так страстно стремишься к… э-э… вознесению.

– Разве это не очевидно? – Ответ прозвучал столь гневно, что Орев почёл за лучшее перепорхнуть веткой выше. – Я не исполнил обещанного! Жизнью пожертвовал, но обещания выполнить не сумел!

Ремора, откинувшись на спинку скамьи, сложил руки домиком так, что его пальцы, образовав островерхую крышу, коснулись подбородка.

– Сын мой, минуту назад ты… э-э… заметил, что нападавшие… мм… покусившиеся на нас существа… мм… не чужды… э-э… нравственности. Добродетели. И я сдержался. Смолчал, а?

– Твоё Высокомудрие…

Взмах костлявой ладони заставил его замолчать.

– Вначале дослушай. Э-э… утверждение, мм? Будто мы… э-э… нисколько не лучше… э-э… их. Сие… э-э… не стану спорить. Возможно. Возможно.

– Др-рянь твар-ри! Сквер-рные! – с непоколебимой убеждённостью объявил Орев.

– Гораздо сквернее птиц, – скорбно вздохнув, согласился его хозяин, – но и мы таковы же. Я думал, возможно… а впрочем, вздор это всё. Пустяки.

– Возможно, – повторил Ремора. – Согласен… э-э… возможно. Я сам… э-э…

– Поверь, Твоё Высокомудрие, ничего личного я в виду не имел.

– Мм… да. Но сам-то я, а? Сознаю, на каждом шагу сознаю, сколь несовершенен. Ну а, допустим… мм… Кречет, э? Дурной человек? С этим ты, сын мой… мм… согласен?

Гость только пожал плечами.

– Теперь-то, когда его нет в живых, с этим согласны многие.

– Был ли покойный Кречет столь же… э-э… неправеден, как ингум? Как этот… хмм… Джугану, с коим ты некогда… э?

– Полагаю, да.

– И я также. А… э-э… старина Кетцаль. Помнишь его, патера?

– Разумеется, помню.

– А знал ли… Лемур, э? Множество… мм… разногласий. И у меня… э-э… также. С Кречетом. Я его… э-э… понимал. Похвальба, а? Да, похвальба. Нечасто, нечасто, э? Однако воистину. Беседовал… э-э… с ним. Ужинал. Исповедовал его, а? Сквернейший субъект. В полном… э-э… соответствии с твоей мыслью. Но слушай же. Послушай меня, патера.

– Слушаю, Твоё Высокомудрие.

– Кто, как не Кречет… мм… отправил тебя, а? Один из… мм… нас… э-э… пятерых. Сквернейший. Возможно, сквернейший из… э-э… из нас. Но даже он не стал бы… мм? Не стал бы в чём-либо винить… э-э… погибшего. Как ты и сообщил мне. Погибшего… э-э… стараясь исполнить… понимаешь, к чему я, патера? – Ремора истово, энергично замотал головой. – Не настолько дурной человек, э? Не настолько скверный, как ты, патера?

Оба надолго умолкли.

– Ну, что же? По-прежнему ли ты вправду… мм?

– Хочу покончить со всем этим? – Гость Пролокутора вновь испустил тяжкий вздох. – Да. Пожалуй, да, вправду. С Крапивой останутся Копыто и Шкура с Вадсиг. Всё с нею будет в порядке.

– Умир-рать – нет!

Ремора заулыбался.

– Крапива? Кто это, патера?

– Моя жена. Уверен, ты с ней знаком.

– Э-э… о горе мне, а? Похвалялся… ну, а теперь намерен… э-э… вторгнуться в… Ты с нею… а? А она? Муж. Продолжительная отлучка, э? Следовало бы ожидать… хмм… жаркого любострастия.

– Нет, Твоё Высокомудрие. Ей ничего подобного не хотелось, и мне тоже, но если б и захотелось, в этом, определённо, не было бы никакого греха.

– С суждениями я… мм… повременю, а? С исповедью – также.

– Уверен, Твоё Высокомудрие не столь жестокосерден.

– Не столь? Я с этим… мм… не соглашусь. Ты ведь по-прежнему… мм? Готов отвергнуть дар, а? Дар жизни, патера. Взгляни мне в глаза, э? Взгляни мне в глаза и скажи, что более не желаешь… э-э… избавления. Способен ли ты на это?