Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 330 (всего у книги 369 страниц)

Ночная клушица

«Шелк… уйти», – напомнил себе черноперый крылатый красавец с багряным, точно кровь, клювом.

Ладно. Пускай. Ушел, а стало быть, нечего о нем и думать.

Да нет, это же он сам… сам ушел.

Хотя – какая, собственно, разница?

Отблески воды внизу напомнили о жажде. Оглядев воду и ее границы и не заметив никаких опасностей, черноперый камнем рухнул с угрожающей высоты, уселся на ветку, нависшую над водой, огляделся вокруг. Каркнул. Оно ведь как? Порой каркнешь, а голодная тварь не выдержит, шевельнется…

Нет, никого. Никто не шевелится.

А внизу – вода. Прохладная, тихая, темная. Прохладная. Зовет. Манит.

Спорхнув вниз, на торчащую из воды верхушку до половины притопленного бревна, он вдруг вспомнил, что вдобавок порядком проголодался. Склонился, вытянул шею, распростер в стороны черные крылья, удерживая равновесие. Глянцевитый клюв цвета запекшейся крови слегка изогнут… прекрасен, прекрасен на свой хищный, кровожадный манер, однако черноперый чересчур привык к собственному клюву, чтоб восхищаться им, как в былые времена. Рассудив так, он склонил голову набок, пригляделся к отражению, понимая (в отличие от большинства птиц), что видит себя самого – вот он на бревне, а вот он в воде, в точности как бревно отчасти на воздухе, отчасти же под водой.

– Птичка… хор-роший! – Так прозвучал вынесенный им вердикт. – Птичка… кр-расавец!

Собственные слова. Собственные. Не из тех, что порой самовольно срываются с языка: заговоришь – глядь, а слова не твои!

– Птичка… хор-роший, – повторил он. – Птичка – видеть.

Говорить, словно люди, – немалое достижение, талант, в недавнем прошлом обеспечивавший ему и пропитание, и всеобщее восхищение, и сим талантом он мог гордиться со всеми на то основаниями.

– Говор-рить – хор-рошо! – несколько громче прежнего объявил черноперый и, склонившись к воде, сделал глоток, однако…

Однако там, под водой, обнаружился кто-то еще. Лицо… мертвенно-бледное, безо всякого выражения, а главное, глаза – голубые, незрячие, весьма аппетитные на вид! Конечно же, в глаз он и клюнул, вот только преломление лучей света в воде сбило прицел. Вместо глаза острие клюва вонзилось в нежную плоть, отчего лицо вмиг погрузилось в глубину и вовсе исчезло из виду. Удивленно присвистнув, черноперый принялся, как и намеревался с самого начала, утолять жажду.

Тут под водой появилось, возникнув из глубины, еще одно, третье лицо – искаженное злобой лицо юной девушки в обрамлении покачивающихся, змеящихся, точно щупальца, прядей темных волос. Еще у этой, новой девушки оказалось великое множество рук – одни о двух локтях, другие о трех, а кое-каким, гибким, что твои змеи, не требовалось локтей, да и ладоней, вовсе. Приближаясь к поверхности, девушка силилась что-то сказать, злобно кривила рот, скалилась, шевелила губами, но все ее старания пропадали впустую.

– Сквер-рная птица!

Вот этого он говорить совершенно не собирался и посему здорово разозлился на себя самого за сказанные слова.

– Сквер-рная! Др-рянь! Жр-рать – нет!

Всего этого он тоже говорить совсем не хотел.

– Жр-рать – др-рянь!

В этот миг он как раз запрокидывал голову, собираясь сделать еще глоток воды, и только чудом не захлебнулся.

– Др-рянь тр-реп! – пробулькал он. – Др-рянь бог! Тр-реп – нет!

– Кто здесь?

К озерцу, меланхолически огибая пахучие кусты ладанного лозняка, приближался гибкий, стройный юноша. На плече юноша нес орудие для выволакивания из воды крупных рыбин – длинную жердь, увенчанную острым железным крюком с шипом на конце.

– Есть здесь кто? Кто-нибудь, кроме Лилии?

– Р-рыбьи головы? – осведомился черноперый, вспомнив о хозяине.

Юноша заозирался вокруг.

– Кто это? Кто надо мной потешается?

– Птичка… Хор-роший! – воспрянув духом (вдруг да покормят?) ответил он.

– А-а, вижу. Вижу.

Казалось, юноша вот-вот улыбнется.

– Ты что за птица? Уж не ворона ли?

– Птичка… Хор-роший! – повторил черноперый и перепорхнул с облюбованного бревна на тонкую ветку невдалеке от юноши.

– Однако ворон с таким красным хохолком мне еще не встречалось, – заметил юноша. – И говорящих ворон тоже. Наверное, ты из какой-то новой, здешней породы ворон…

С этим юноша, будто не слыша раскатов грома вдали, принялся шарить крюком в темной воде.

– Р-рыбьи головы?

– Ага, – звучно сглотнув, подтвердил юноша. – Можно, пожалуй, сказать и так: я ведь стараюсь выловить голову Лилии… не говоря уж обо всем остальном. Вот только зацепить все же хотелось бы платье. Крюк, понимаешь ли, очень уж остр… не рассечь бы лица невзначай.

Черноперый негромко присвистнул.

– Услышав тебя, я понадеялся встретить здесь кого-либо еще. Того, кто поможет вытащить из воды Лилию. Водяную лилию… смешно, правда?

На щеках юноши блеснули слезы.

– Плакать – нет, – настойчиво, однако же поумерив обычный напор, посоветовал черноперый.

Юноша, по-прежнему всхлипывая, погрузил жердь в темную воду озера еще раз, и еще раз, но крюк раз за разом вылавливал из чернильных глубин лишь комья ила да полусгнившие ветки.

– Она здесь, в озере, – сообщил юноша черноперому. – Сервал говорил, здесь.

Черноперому тут же вспомнилось недавнее видение.

– Девочка… тут. В озер-ре, – подтвердил он.

– Шла она в поселение, – продолжил юноша, обращаясь, скорее, к себе самому. – На ярмарку шла. А они… Сервал, Гуара, Куница… остановили ее. Остановили и силой сюда увели.

Тут он ненадолго умолк, и черноперый, приметив в его взгляде нечто новое, встревоженно захлопал крыльями.

– Увели… заставили ублажать их, как пожелают, и чего только с ней ни проделывали. Сервал сам, сам рассказывал, вчера вечером выпивая у Коба. Хвастался. Похвалялся подвигами. Мне Гимнура с Каракалом все рассказали, причем каждый сам по себе. Независимо. Ин-ди-ви-ду-ально!

Внезапный смех юноши оказался куда страшней злобы.

– Послушай! Ты только послушай! «Индивидуально»! Я ведь, понимаешь ли, дражайшая птичка, законы читал. Думал: сделаюсь адвокатом, накуплю Лилии мехов. Жемчугов. Дом ей куплю большой, собственный. И все… все…

Осекшись, юноша вновь разрыдался.

– И все – чтоб она меня полюбила. А она и так… и без того…

Голос его сорвался на яростный визг:

– Сама так сказала!!!

Бросив под ноги жердь, он сел – плюхнулся прямо в топкий прибрежный ил, спрятал лицо в ладонях, и черноперый, не раз и не два сталкивавшийся с этакими всплесками чувств, осторожно придвинулся ближе.

Наконец рыдания стихли, и юноша извлек из бокового кармана куртки нечто, завернутое в лоскут чистой ткани. Под тканью обнаружился толстенный сэндвич. Разъяв его надвое, юноша оглядел ломти мяса внутри.

– Мать прихватить заставила, – пояснил он черноперому, – а мне, правду сказать, есть совсем неохота. Хочешь кусочек?

– Птичка… хочешь!

Юноша нацепил вынутый из сэндвича ломоть мяса на сучок, вновь сел и завернул заново сложенный сэндвич в лоскут.

– Найти девочка?

Опять чужие слова! Щелкнув клювом, черноперый возмущенно встряхнул головой.

– Нет пока, – пожав плечами, ответил юноша и спрятал сверток в карман. – Но озеро не такое уж маленькое, так что поищем еще. Может, место не то? Может, Гимнура чего перепутал?

На взгляд черноперого, мясо все еще оставалось в опасной близости от юноши, и черноперому пришло в голову, что положение изрядно улучшится, если юноша снова примется шарить в озере крюком на жерди.

– Девочка тут! – объявил он, вновь вспомнив увиденное. – Найти девочка! Большая… мокр-рая… р-руки есть.

Юноша поднялся.

– Руки – это что… у меня руки есть тоже, а толку? – безмятежно сказал он в ответ. – Вот будь у меня оружие – пулевое ружье или хоть меч, я бы прикончил их. Всех троих. Поквитался бы за ее смерть.

– Р-руки… есть! – с досадой напомнил ему черноперый. – Девочка… мокр-рая!

– Говорят же тебе: от голых рук толку мало, – возразил юноша, – а про Лилию я не забыл, ты не думай. Уж ее-то мне не забыть никогда.

– Р-руки… есть! – повторил черноперый, а после, сам того не желая, добавил: – И кр-рюк!

– То есть? Вот это?

Слегка удивленный, юноша пристально оглядел острую сталь крюка на конце жерди, а черноперый, расхрабрившись от голода, спорхнул вниз и сдернул с сучка аппетитный красный ломоть говядины.

– Интересно, где он сейчас, – прошептал юноша себе под нос. – Сервал. И Гуара с Куницей… интересно, где они все сейчас ошиваются?

Развернувшись, он двинулся прочь от берега, и черноперый (отнюдь не забывший о сэндвиче, оставшемся в его кармане) последовал за ним, держа ломоть полусырой говядины в клюве и время от времени останавливаясь, чтоб отщипнуть еще малость.

Начался дождь. Первые крупные капли хлестнули по глади до сих пор тихого озерца, на дне коего с достойным всяческого подражания терпением умершей ждала своей участи Лилия, словно ружейные пули. В отдалении прогремел гром. К тому времени как юноша с черноперым добрались до новеньких, свежепроложенных улиц меж рядами наскоро возведенных домов, ненастье разгулялось вовсю: серебристая завеса буйного проливного дождя превратила улицы в трясину и, унесенная ветром в миг их прихода, спустя секунду, а может, чуть более, сменилась новой, и еще одной, и еще, и каждая казалась куда прекраснее, куда неистовее предшественниц.

Пока оба шли от дома к дому, черноперый, едва отыскав убежище под очередным карнизом, в отчаянной спешке перелетал под другой, а юноша все шагал и шагал вперед. Наконец сам юноша остановился под каким-то навесом над окном, а может, над дверью, и черноперый, устроившись на его плече, насквозь промокший, забрызганный грязью, но согреваемый смутными надеждами на пищу и тепло огня, решил в меру способности выяснить, как обстоят дела.

– Человек… Др-рянь. Уйти – куда? Др-рянь человек! Сквер-рный!

– Вон один, – шепнул юноша, указав в окно.

И вправду, за двадцать вторым (а может, и сорок третьим) окном обнаружились трое мужчин и женщина, сидевшие вокруг дощатого, грубо сколоченного стола. На столе, среди беспорядочной россыпи игральных карт, возвышались три бутылки темного стекла и пять дешевых винных бокалов.

– Вот он, Куница, а с ним – Саранчук и Златоглазка. Братья… а девица, по-моему, – Маттиола.

Черноперый только встряхнулся, распростер в стороны крылья, нахохлился, надеясь если не высохнуть, то хоть чуточку подсушиться.

– У Златоглазки с собой пулевое ружье. Видишь, вон там, в углу? И ножи у всех есть, даже у Маттиолы. Если сейчас Куницу багром заколоть, все выбегут, прикончат меня, и…

За вспышкой молнии, что вполне могла осветить его собранное, окаменевшее лицо и выдать юношу, если б кто-либо из сидевших внутри бросил взгляд в сторону окна, последовал раскат грома, начисто заглушивший последние слова.

– Конечно, я сам собирался покончить с собой, – с противоестественным спокойствием в голосе продолжил юноша, едва гром отгремел. – Вот отыщу, думал, тело Лилии, похороню ее как положено, и…

– Сквер-рно! Сквер-рно!

Улыбка, поначалу едва тронувшая губы юноши, сделалась широкой, искренней.

– Да-да, уж это точно. Зачем убивать не того, кого следует? Однако нынче я и Куницу убью, и с собой, выходит, покончу… а ты, птичка, прячься куда-нибудь, пока Златоглазка стрельбу не открыл.

Стальной крюк разбил окно вдребезги, и едва Куница, вздрогнув от неожиданности, успел наполовину развернуться к окну, хищное острие вонзилось ему в шею чуть ниже затылка.

Нет, багор не разрубил позвоночник и даже не зацепил яремной жилы, и кровь не хлынула из раны ужасной тугой струей, как случается, когда одна из помянутых жил (в действительности именуемых артериями) повреждена, однако прошил насквозь толщу мускулов, и пищевод, и глотку и, напоследок сокрушив гортань, вышел наружу под подбородком.

Сдернутого с кресла Куницу неудержимо поволокло к окну. Казалось, его ладони упираются в стену целую вечность, хотя в действительности прошло полсекунды, не больше.

– Кр-рюк… Хор-роший! – воскликнул черноперый, закивав головой.

Первыми снаружи появились голова и обильно кровоточащая шея Куницы. За ними последовали плечи – обмякшие, с виду куда податливее, чем до удара крюком. Стиснутый в правой руке нож создавал впечатление, будто Куница надеется (а может, он впрямь замышлял нечто в этом роде) прикончить, заколоть юношу, едва оказавшись за окном.

Однако сил ни на что подобное у Куницы уже не осталось. Юноша, встав потверже, насколько сие позволяла раскисшая земля под ногами, напрягся всем телом, приготовился встретить свинцовую пулю, пущенную из окна либо парадной двери, и дернул жердь, выволакивая умирающего Куницу за пределы нависшей над головой кровли, под хлещущий с неба дождь. Выдернутый навстречу оглушительным раскатам грома, умирающий, содрогаясь, корчась, распростерся в грязи, и серебристые струи ливня вмиг смыли алые ручейки крови из разинутого рта.

– Ну вот, – пояснил юноша черноперому, укрывшемуся под стрехой, – сейчас они выскочат наружу, прикончат меня, и я вновь встречусь с нею.

Однако из парадной двери никто не выскочил, а юноше явно не хватало духу вновь заглянуть в дом сквозь выбитое окно. В конце концов он опустился в грязь на колено и выдернул из безвольно обмякшей руки Куницы нож.

– Вот им-то ее и зарезали, – сообщил он черноперому. – Выкину в то самое озеро…

Сделав паузу, он закусил губу: воображение услужливо показало ему, как длинное острое лезвие тонущего ножа волею случая вонзается Лилии прямо в горло.

– Но прежде ее из воды вытащу.

– Нож – хор-роший! – объявил черноперый.

Говорить что-либо подобное он даже не помышлял и от себя решил напомнить о ненасилии:

– Р-резать – нет!

Однако юноша не обратил на его замечания никакого внимания – может статься, даже не слышал ни того ни другого. Разрезав небольшим карманным ножом ремень мертвого Куницы, он, хотя сам ремня не носил, вложил нож в сдернутые с ремня ножны и так, в ножнах, заткнул за пояс насквозь вымокших брюк возле правого бедра.

Высвободив из шеи убитого крюк, он выпрямился, постоял, подождал, не сводя глаз с выбитого окна. Огонек за окном к тому времени успел погаснуть.

– Не идут. Затаились, – с негромким смехом сказал он черноперому. – Испугались меня куда сильней, чем я их. Посмотрим, надолго ли.

С этим он неторопливо, широкими шагами, неизменно завершавшимися погружением ноги в воду и грязь по самую щиколотку, двинулся прочь вдоль заливаемой дождем улицы.

– Пойдем теперь на Сервала охотиться, – полагая, что черноперый следует за ним, пробормотал он, едва дом с разбитым окном остался позади. – Впрочем, так-то мы с самого начала его и искали…

Однако черноперый, успевший проглотить правый глаз Куницы, так увлекся извлечением левого, что оставил слова юноши без ответа.

Нагнав юношу возле таверны, черноперый спорхнул с высоты печной трубы вниз и грузно, с хлюпаньем, приземлился на его плечо. Троица выпивох, сгрудившихся в дверях и мешавших юноше войти внутрь, придвинулась ближе, загляделась на черноперого, и юноша, благополучно миновав их, переступил порог.

За дверьми оказалось тепло; к запаху дыма примешивался густой пивной дух. Едва углядев отсветы пламени в дальнем углу зала и в неподдельном восторге сообразив, что сверху больше не льет как из ведра, черноперый воскликнул:

– Хор-рошее место! – и, устремившись к огню, приземлился у самого очага.

Здесь он, окутанный облачком пепла, удовлетворенно расправил крылья. Сейчас, сейчас подсохнем, и…

Человек за стойкой, громогласно (как и половина его гостей) захохотав, придвинул к юноше маленькую кружку пива:

– Держи! Угостись для начала.

Но юноша, даже не взглянув на угощение, смерил взглядом плечистого молодого – моложе даже его самого – человека за столом посреди зала.

– Недоброго вечера, Гуара, – негромко сказал он.

Похоже, Гуара его, несмотря на общий гомон, расслышал, так как умолк и грозно сверкнул глазами, однако юноша, даже не дрогнув, взирал на него, будто кот на мышиную нору.

– Др-рянь человек! Сквер-рный! – каркнул черноперый от очага. – Девочка – р-резать!

– Убери эту дрянь! – заорал Гуара и швырнул в черноперого бокалом.

Бокал разбился о камни дымоходной трубы, осыпав черноперого осколками стекла. Шум в зале ненадолго – ну, может, на пару ударов сердца – утих, а затем юноша, подхватив со стойки кружечку пива, только что придвинутую к нему хозяином, швырнул ею в Гуару.

– А ну вон отсюда! – рявкнул Коб, кивнув паре здоровяков, потягивавших пиво за столиком в глубине зала.

Оба, кивнув в ответ, как один поднялись на ноги.

Юноша прислонил багор с крюком к плечу и примирительно поднял руки:

– Меня вышвыривать ни к чему. Я спорить не стану. Ухожу. Ухожу.

За миг до того, как он вышел, черноперый догнал его и уселся к нему на плечо.

По счастью, ожидание под дождем надолго не затянулось. Юноша оперся о древко багра, а черноперый, уныло нахохлившись, пристроился на оборвавшем жизнь Куницы крюке.

– Честно – нет, – вновь и вновь настойчиво бормотал юноше кто-то, вселившийся в черноперого, но уж точно не сам черноперый. – Честно – нет. Честно – нет!

Наконец из таверны донесся гневный рык нескольких голосов, а за рыком последовали два смачных удара, нанесенных с такой быстротой, что едва не слились в один.

– Держи. Бери-бери: пригодится.

Предмет, сунутый в руки юноше кем-то, выступившим из мрака, промокшим в той же мере, что и он сам, оказался пулевым ружьем.

– Гимнура, ты?

Свет, хлынувший было из-за распахнутой двери таверны, заслонили широкие спины Гуары и одного из вышибал, вытолкнувшего буяна наружу и звучно захлопнувшего за ним дверь, а Гимнура, приложив к губам палец, поспешил отступить вдоль улицы.

Юноша, воткнув багор в грязь, взял ружье на изготовку, и черноперый поспешил укрыться под стрехой, уселся на подоконник, а оттуда снова забормотал:

– Остер-регись! Честно – нет!

Указательный палец юноши отыскал спусковой крючок. Из пулевого ружья юноша не стрелял еще никогда и, правду сказать, вовсе не горел желанием открывать счет.

Гуара медленно поднял руки.

– Арестовать меня хочешь, Скворец?

Юноша отрицательно покачал головой.

– Вчера ты зарезал Лилию, а сегодня…

– Это не я! Не я, а Сервал, вот Пас свидетель!

– Сегодня я покончу с тобой.

Около года тому назад юноша слышал от кого-то, что ружье нужно снимать с предохранителя, сдвинув большим пальцем какой-то рычажок или нажав на кнопку, и теперь его палец нащупывал этот рычажок, или кнопку, или как там тот предохранитель должен выглядеть, но все впустую.

– Может, Сервал, а может, и нет. Не знаю. Плевать. Если и так, ты ему помогал, и этого хватит.

Попробовав пальцем спуск, юноша обнаружил, что не способен сдвинуть спусковой крючок даже на толщину волоса.

– Так и тебя тогда тово… за шкирку возьмут. Возьмут, и тово… и пулю в брюхо, как ты мне.

Язык Гуары заплетался сильней и сильней: похоже, вдобавок к пиву он успел хлебнуть бренди, ну а юноша… юноша колебался. Выстрелит ли ружье? Есть в нем готовый к стрельбе патрон или как? Известное дело, пулевые ружья зачастую носят без патрона в стволе, только с заряженным магазином. Чтоб выстрелить, нужно сперва сдвинуть вот эту ручку, спереди… но, как юноша ни дергал, как ни тянул, ручка не подавалась.

– Не можешь же ты… вот так запросто меня пристрелить.

Юноша сглотнул.

– Ладно, допустим. Сделаешь, как сказано, не стану в тебя стрелять. У тебя нож есть. Достань.

– Честно – нет! – снова забормотал черноперый из-под стрехи. – Честно – нет!

– Чтоб ты меня сразу же, с ножом в руке, и тово… пристрелил?

– Нет, – отвечал юноша. – Доставай нож. Не бросишься на меня – стрелять не стану.

Хлеставший с небес дождь усилился несказанно: пелена ливня сделалась так густа, что на миг юноша вовсе потерял Гуару из виду. Возможно, по этой причине ему и удалось заметить, что в окошке таверны полным-полно лиц – в точности так же могла бы выглядеть миска либо корзина, наполненная спелой вишней.

– Ну, вот он, – промямлил Гуара, показав нож.

– Брось в сторону.

Гуара замотал головой.

Тут большой палец юноши нащупал, сдвинул предохранитель, но, не расслышав щелчка за шумом дождя, юноша так и остался в сомнениях насчет готовности ружья к стрельбе.

– Брось в сторону, – как можно тверже, стараясь не показать неуверенности, повторил он. – Брось или тут тебе и конец. Живо!

Палец на спусковом крючке напрягся, потянул спуск… однако выстрела не последовало. Выходит, он не снял – поставил ружье на предохранитель, если, конечно, патрон в стволе вправду есть!

Едва нож Гуары полетел в ночной мрак, юноша вернул предохранитель в прежнее положение.

– А сейчас я вытащу свой, – сказал он, – и для этого мне придется снять палец со спуска, так что, если думаешь броситься на меня, давай. Самое время.

Гуара снова мотнул головой.

– По такой-то грязи непролазной, лохмать ее?

С этим он плюнул в сторону юноши, однако слюну смыло, унесло ливнем почти сразу же, едва плевок сорвался с его губ. Тут юноша заметил, что он слегка покачивается, а может статься, вообще еле держится на ногах, хотя в скудном свете из окошка таверны этого не разглядеть. К лучшему это или наоборот?

«Поди знай», – подумал юноша, вынув из ножен, показав врагу и отшвырнув за спину нож Куницы.

– Честно – нет! – настойчиво каркнул черноперый.

– Точно, тут он полностью прав: пока у меня в руках вот это, о честности не может быть и речи, – заметил юноша, качнув пулевым ружьем. – Так что я прислоню его к стенке. И не схвачусь ни за ружье, ни за багор, если тебе не вздумается до них добраться. Дашь слово?..

Гуара озадаченно поднял брови и, помолчав, кивнул.

– Да, кстати: с твоим дружком Куницей я нынче уже покончил.

Гуара не ответил ни словом.

– Не дал ему ни единого шанса вообще. То есть обошелся с ним в точности как вы трое обошлись с Лилией. Однако ж теперь мне совестно, потому и даю тебе шансов куда как больше, чем вы дали ей.

– Честно – нет! Стр-релять! Стр-релять! – посоветовал черноперый.

– Словом, с тобой я, для успокоения совести, буду драться на равных, и знай: одолею – тебе не жить. Думаю ты, взяв верх, меня тоже в живых не оставишь, но это уж смотри сам.

– Ясно.

Направив ствол пулевого ружья в землю между собой и противником, юноша нажал на спуск. Грохот выстрела оказался куда громче, чем он ожидал. Ружье подпрыгнуло в его руках, точно живое, в воздух взвился фонтан грязи. Шагнув влево, юноша прислонил ружье к стене у окошка.

В тот же миг Гуара рванулся к нему, сбил с ног, сомкнул широкие, сильные ладони на горле.

Казалось, в юноше что-то взорвалось. Сам не заметив как, он извернулся, подмял Гуару под себя, замолотил кулаками в лицо, вбивая голову врага в жидкую, раскисшую под дождем грязь. Еще мгновение, и Гуара, словно всего этого не происходило вовсе, вновь оказался наверху, сжимая в зубах нечто темное… нож!

Судорожно извернувшись, юноша едва уклонился от удара клинком, и тут черноперый, с диким, яростным криком ударив Гуару в лицо, взмыл ввысь и исчез из виду с той же быстротой, с какой явился на помощь. Гуара, выронив нож, зажал обеими руками правую глазницу, взревел от боли, завопил, зовя на помощь, но спустя еще миг захлебнулся грязной водой; крепкое, мускулистое тело его замерло, отвердело… и, наконец, обмякло.

– Хор-рошо! – каркнул черноперый, возвращаясь под стреху. – Хор-рошо… хор-рошо!

«Уж это точно, – подумал юноша. (Он бы утер рот, да обе руки по-прежнему сжимали горло Гуары, хотя Гуара, распростершийся в грязи, точно тряпичная кукла, даже не думал сопротивляться.) – Конечно, в лишении жизни человеческого существа ничего хорошего быть не должно, однако же есть. Есть. Впредь, слыша гром, чувствуя капли дождя на лице, всякий раз буду вспоминать этот миг с радостью в сердце».

В скором времени юношу, бродившего по поселению в поисках Сервала, нагнал Гимнура.

– Скворец! Скворец! Постой, подожди! – крикнул он на бегу, шлепая подошвами по раскисшей грязи. – Скворец, как с ружьем, что я тебе дал, дело вышло? Пригодилось? Не подвело?

– Нисколько, – заверил его юноша. – Я нового заряда на место не… как это говорится?

– В патронник не дослал.

– Ну да, не дослал в патронник. Поостерегся: мало ли что… ну да ладно. В следующий раз не оплошаю.

– Точно, подожди, пока выстрелить не приготовишься. С Гуарой – что, кончено?

– Др-рянь человек. Сквер-рный, – пробормотал с плеча юноши черноперый. – Остер-регись!

– Кончено, – равнодушно подтвердил юноша.

– Так это ж здорово! Прекрасно, Скворец!

– Но главный-то все же Сервал, верно? Это же он Куницу с Гуарой подбил. Я его в поселении видел часто – правду сказать, куда чаще, чем хотелось бы, однако понятия не имею, где он живет.

– Да? А я думал, ты к нему и направился, – удивился Гимнура, окинув взглядом дома по левую сторону улицы.

– Нет. Просто надеялся разыскать того, кто подскажет, где его можно найти.

– Ну так, считай, разыскал, – зашептал Гимнура, придвинувшись ближе. – Слушай, Скворец…

– Да?

– Я… я тебе пособить хочу. То есть уже пособил – вон, пулевое ружье свое одолжил.

Юноша, несший ружье за правым плечом, снял его и протянул хозяину:

– Обратно получить хочешь? Держи.

Гимнура подался назад:

– Не-не, оставь пока у себя. Тебе оно, может, куда больше, чем мне, пригодится, а у меня нож есть.

– Остер-регись, – пробормотал черноперый.

Юноша призадумался, разрываемый надвое опаской и надеждой.

– Так ты со мной пойти хочешь? Хотя ты, можно сказать, уже со мной. Кто, как не ты, рассказал мне, чем Сервал похвалялся, да и ружье, опять же… Может, ты и покончить с ним хочешь помочь?

– Вот именно. В точности так.

Шагнув влево, Гимнура остановился под выступающей кровлей дома без единого огонька в окнах.

– Давай сюда, а? Чтоб под дождем не торчать.

– Как хочешь, – согласился юноша, шагнув за ним следом. – Мне нынче все равно – дождь, не дождь… как будто огонь в груди. Вот только крылатому дождь не по вкусу.

– Птичка… Хор-роший!

Встряхнувшись, черноперый распушил перья, как обычно делают птицы, стараясь немного согреться.

Гимнура неуверенно тронул юношу за рукав.

– А можно, я кое о чем спрошу?

– Спрашивай, если и мне позволишь вопрос задать.

– Я… я, понимаешь, следил за тобой. Не с тех самых пор, как ружье одолжил – тогда-то ушел. Не хотел, чтоб Гуара меня с тобой видел. А вот как только выстрел услышал – сразу назад.

– Понимаю.

– Гляжу: ты уже дальше идешь, а твоя птица Гуару в… в лицо клюет. Потому и решил, что ты к Сервалу отправился, и побежал тебя догонять. Ты небось из-за дождя не слышал…

– Не слышал, – подтвердил юноша.

– Бегу, и тут твоя птица над головой – шасть! На плечо к тебе села, и вдруг… вроде как девчонка рядом с тобой идет. Будто бы… э-э… птица твоя ее с собой принесла. Ну, со стороны так казалось.

– Призрак Лилии?

Умолкнув, юноша вмиг погрустнел.

– Н-нет, в-вряд ли, – с дрожью в голосе ответил Гимнура. – Я ведь Лилию, понимаешь ли, видел не раз. С тобой в поселении. Так та на нее не походила совсем. Совсем на Лилию была не похожа.

– Жаль, сам я ее не видел, – пробормотал юноша, будто не слыша его.

– Как «не видел»? Да ведь должен же был: она совсем рядом шла! Я же ее, понимаешь, как молния полыхнула, даже лучше, чем тебя сейчас, смог разглядеть… вот и хочу спросить: кто она?

– Сцилла, – ответил за юношу черноперый, только вовсе не он.

– Я никого не видел, – отрезал юноша, – и тебе, правду сказать, не верю. Значит, шла рядом со мной, пока птица сидела у меня на плече, а ты догонял нас сзади?

Кивок Гимнуры он скорее почувствовал, чем разглядел.

– Ну а потом она куда делась?

– Не знаю. Догнал вас, гляжу: ее нет.

Юноша встряхнулся – возможно, от холода, а может, невольно подражая черноперому.

– Время зря тратим. Где Сервал живет? Кончать дело пора.

– Идем покажу, – откликнулся Гимнура, снова шагнув под дождь. – И сам с тобой пойду и… и помогу, если не возражаешь.

* * *

Оба заколотили в дверь. Отворившего на стук Сервала юноша подцепил за шею крюком багра, выдернул под проливной дождь и сбил с ног стальным обушком крюка. Изнутри донесся женский визг, а как только Гимнура захлопнул дверь, за дверью увесисто лязгнул, заскрежетал о проушину запираемый засов.

– Ты убил Лилию, – заговорил юноша, встав над Сервалом. – Надругался над ней, а после убил.

Вручив багор Гимнуре, он снял с плеча пулевое ружье и направил дуло на Сервала – пусть полюбуется бездной небытия.

– Стреляй, – шепнул Гимнура.

– Стр-релять! Стр-релять! – вторил ему черноперый.

Сервал, не говоря ни слова, отер грязь с глаз и щек и неторопливо, с опаской поднялся на ноги. Подцепленный крюком багра, он держал в руках кочергу, но, падая, обронил ее, и кочерга утонула в грязи.

– Ну а раз уж ты лишил ее жизни, – продолжал юноша, – так, по-моему, обязан теперь помочь мне похоронить ее подобающим образом. Поможешь – как знать, возможно, мне вправду не хватит духу покончить с тобой.

Сервал откашлялся, сплюнул и сделал полшага назад, к двери, словно надеясь, что дверь за спиной отворится.

– Стр-релять! – посоветовал черноперый.

Тут улицу озарила вспышка молнии, и Сервал бросил взгляд на Гимнуру. Казалось, серая сталь клинка в руке Гимнуры тоже вспыхнула, засияла сама по себе.

– Давай откажись, – поторопил его юноша, как только отгремел гром. – Чего молчишь? Скажи «нет», облегчи мне дело.

– Мне в дом, за одеждой вернуться надо.

Действительно, наготу Сервала прикрывала лишь грязь, на глазах смываемая ливнем.

– Обойдешься, – отрезал юноша, отрицательно покачав головой. – Ну? Отказываешься?

– Ладно, будь по-твоему. Что делать надо?

– Куда ты девал тело Лилии? Похоже, всему поселению уже рассказать успел, так расскажи и мне.

– Там, в лесу, озерцо, – отрывисто, не сводя глаз с ружейного дула, пусть и едва различимого в темноте, под дождем, заговорил Сервал. – Мы его в воду бросили и закидали камнями да илом, чтоб притопить.

– Веди нас туда, – велел юноша.

– А если отведу, то…

– Веди, тебе сказано!

Как только поселение осталось позади, а все прочие звуки заглушила частая дробь неисчислимых дождевых капель о бессчетные миллионы листьев, Сервал вновь подал голос:

– Не убивал я ее. Не убивал, понимаешь?

Юноша промолчал.

– Не убивал, – повторил Сервал, – и этого самого с ней… тоже не делал.

– А чем вчера вечером хвастал в «Чане и бочке»?

Казалось, Сервалу вправду сделалось стыдно.

– Так это ж… врал я напропалую! Ну не мог же сказать: нет, мол, не вышло у меня ничего, понимаешь?

– Др-рянь человек! – мрачно объявил черноперый, для пущей выразительности щелкнув клювом.

Юноша промолчал. Гимнура молчал тоже.

– Слушай, ну если б да, стал бы я нынче на эту потаскуху мелкую, на Наперстянку, тратиться? Ты ж сам ее у меня дома со мной застал. Сам визг ее наверняка слышал.

Гимнура подтолкнул Сервала вперед древком багра.

– Ну ладно: попробовал, было дело. Попробовал и за ногу придержал, пока другие шпанюки… но она ж умирала уже! Ножом ее кто-то ткнул, понимаешь? Вот я и не смог. Кому такое в радость?