Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Морщась на каждом шагу (и сам же потешаясь над собственными гримасами), он дохромал до окна и внимательно оглядел подоконник. Да, вот и остатки четвертого помидора – дюжина семечек с клочьями шкурки. И, мало этого, в третьем почти до самой сердцевины прогрызена, словно просверлена изрядных размеров дыра.

Ясное дело, крысы… хотя на работу крыс все это вроде бы не похоже.

Срезав объеденную часть, Шелк настрогал ломтиками остатки пострадавшего помидора и пару целых и лишь после этого, задним числом, сообразил, что для приготовления завтрака требуется растопить плиту.

Прогоревшие дрова, как и всякий раз, сколько помнилось Шелку, превратились в безжизненно-серую золу без единого тлеющего уголька. Сколько б ему ни рассказывали о разжигании огня от углей, не погасших с прошлого раза, самого его жизнь этакими легендарными углями-долгожителями не баловала еще никогда. Уложив на остывшую золу пару клочьев использованной, специально сберегаемой для растопки печей бумаги, он добавил к бумаге горстку лучины из дровяного ящика возле плиты. Несколько снопов раскаленных добела искр из запальника – и вскоре бумага с лучиной запылали вовсю. Далее надлежало сходить наружу, к поленнице.

Однако едва Шелк шагнул к дверям, за спиной раздался негромкий, вороватый шорох. Разом остановившись, Шелк со всей возможной в его положении поспешностью обернулся назад и едва успел разглядеть нечто черное, мелькнувшее и затаившееся у самой стены на верхней доске шкафа для съестных припасов. Из памяти тут же всплыл яркий, чересчур яркий образ белоглавого, устроившегося поверх дымоходной трубы.

«Нет, нет, – успокоил себя Шелк, – это всего-навсего крыса».

Крысы в обители авгура имелись с тех самых пор, как он прибыл сюда из схолы, а развелись, вне всяких сомнений, еще до того, как схолу окончил патера Щука, но… Крысы крысами, а потрескивающая лучина ждать не будет. Выбрав пару подходящих на вид полуполешек, Шелк, разок едва не упав по пути, отнес их на кухню и аккуратно уложил в топку. Разумеется, к тому времени крыса успела удрать, однако Шелк на всякий случай вооружился оставленной в углу тростью Крови и, задержавшись возле окна, выходящего на Серебристую, пригляделся к истертой, не слишком отчетливой резной голове, завершавшей круто изогнутый набалдашник. Вроде собачья? Или, скорее уж…

Повернув трость, он поднес набалдашник поближе к серым отсветам утра.

Да, скорее уж, голова львицы. После недолгих колебаний Шелк решил таковой ее и считать. В конце концов, львица – символ Сфинги, а сегодня как раз ее день… одним словом, все очень даже к месту.

Вдобавок львы – это крупные кошки, а против крыс крупные и требуются: для кошек обычных эти докучливые грызуны чересчур велики и сильны. Не слишком рассчитывая на успех, Шелк поднял трость и выбил из верхней доски шкафа для провизии барабанную дробь – справа налево, а после слева направо. Затаившееся на шкафу существо встрепенулось, хрипло, пронзительно завопило. Птичьего крика Шелк в этом вопле признать не сумел и посему изрядно удивился, увидев черное перышко, спорхнувшее и, плавно кружась, опустившееся на пол после новой атаки.

Поначалу ему пришло в голову, что крыса уволокла на шкаф вчерашнюю дохлую птицу, чтобы там, наверху, сожрать ее без помех. Очевидно, за деревянной стенной панелью над шкафом имеется крысиное гнездо, однако птица, оказавшись слишком большой, не пролезла в нору…

Задумавшись, Шелк замер, прислушался. Трескучий крик, донесшийся со шкафа, определенно испустила не крыса. Спустя около минуты он догадался заглянуть в мусорное ведерко. Давешней птицы внутри не оказалось.

Будь лодыжка в порядке, Шелк просто взобрался бы на табурет, но состояние дел (и в первую очередь его собственное) подобного рода подвигам отнюдь не благоприятствовало.

– Эй, птица, ты там? – позвал он. – Отвечай немедля!

Ответа не последовало. Тогда Шелк снова провел тростью Крови над верхней доской шкафа, выбивая из дерева барабанную дробь, и на этот раз явственно услышал исполненный возмущения птичий крик.

– А ну слезай, – твердо сказал он.

– Нет… нет, – хрипло откликнулась птица.

– А я-то решил, что ты сдохла.

С верхней доски шкафа для запасов съестного не донеслось ни звука.

– Это ведь ты похитила мой помидор, не так ли? Обокрала меня и теперь думаешь, что я намерен жестоко мстить? Не стану я мстить, даю слово. Прощаю тебе покражу.

Умолкнув, Шелк принялся вспоминать, чем питаются ночные клушицы на воле. Семенами? Нет, семена птица оставила на подоконнике. Видимо, падалью… мертвечиной.

– Р-резать?.. Р-резать меня? – гортанно, с вопросительной ноткой в голосе прокаркала птица.

– Не стану я приносить тебя в жертву. Не стану, клянусь. Писание ясно предупредило, что от такой жертвы не будет никакого проку, а я не настолько глуп, чтоб ему прекословить. Да, не настолько… и, мало этого, уже сурово наказан за покушение одним из твоих собратьев. Нет, нет, о новой попытке преподнести тебя в дар богам не может быть даже речи!

Умолкнув, Шелк замер, прислушался и спустя секунду-другую явственно расслышал сквозь щелканье бичей и грохот тележных колес, доносившийся из-за окна, с Серебристой, осторожный, едва уловимый цокот птичьих когтей на шкафу.

– Слезай сейчас же, – повторил он.

Птица не отозвалась, и Шелк отвернулся к плите. К этому времени дрова разгорелись, над конфоркой оживленно заплясали желтые языки пламени. Тщательно вытерев добытую из раковины сковороду, Шелк вылил (а точнее, вытряхнул до последней капельки, отчаянно цеплявшейся за горло графинчика) на нее остатки масла и водрузил сковороду на плиту.

Вываленные на сковороду, пока масло не согрелось, помидоры получатся чересчур жирными, а если масло перекалить, приобретут неприятный привкус. Прислонив трость Крови к дверце шкафа для съестных припасов, Шелк собрал в горсть твердые зеленые ломтики, дохромал до плиты и аккуратно разложил их на донце сковороды. Сковорода зашипела, окуталась облачком ароматного пара.

Со шкафа донеслось негромкое квохтанье.

– Я ведь запросто мог бы пришибить тебя тростью, когда того пожелаю, – сообщил Шелк птице. – Покажись, не то так и сделаю.

Над верхним краем шкафа показался длинный багровый клюв и глянцевитая, влажно блестящая бусинка глаза.

– Вот я, – лаконично каркнула ночная клушица и в тот же миг вновь спряталась, ретировавшись к стене.

– Замечательно.

Оглянувшись на распахнутое окно в сад, Шелк отодвинул тяжелый засов окна, выходившего на Серебристую, и распахнул его тоже.

– На дворе ростень. Скоро совсем рассветет, а птицы вроде тебя, кажется, предпочитают темноту. Лети-ка своей дорогой, да поскорее.

– Летать – нет.

– Еще как «да»! Лети, лети. Я тебя не трону. Лети куда пожелаешь.

Выждав еще немного, Шелк решил, что птица, вполне возможно, опасается трости Крови в его руках. Отшвырнув трость в угол, он вооружился вилкой и принялся переворачивать ломтики помидоров на сковороде. Сдобренные щепотью соли, помидоры зашипели, брызнули соком… и тут в садовую дверь постучали.

– Минутку! – откликнулся Шелк, поспешно сняв сковороду с огня.

Очевидно, кто-то по соседству готовился распрощаться с жизнью и пожелал перед смертью получить Прощение Паса.

В дверь, отворившуюся, прежде чем он успел доковылять до порога, заглянула майтера Роза.

– Такая рань, а ты, патера, уже на ногах? Не случилось ли чего?

Взгляд ее обежал кухню, хотя заметить это оказалось не так уж легко. Один из глаз майтеры Розы был лишен зрачка и вроде бы слеп, другой же представлял собою протез, хитроумное устройство из хрусталя и огня.

– Доброго утра, майтера, – смущенно, держа в руках сковороду с вилкой, так как поставить их оказалось некуда, пробормотал Шелк. – Видишь ли, ночью меня постигли кое-какие злоключения. Поскользнулся, упал, повредил ногу… до сих пор побаливает, оттого я и не смог уснуть.

Закончив, он искренне порадовался собственной находчивости: все сказанное, от первого до последнего слова, было чистой правдой.

– И потому ты уже готовишь завтрак. Мы у себя, в киновии, еще не ели, – заметила майтера Роза, жадно, с сухим, механическим присвистом потянув носом воздух. – Мрамор до сих пор возится в кухне. У этой девчонки любой пустяк отнимает целую вечность.

– Уверен, майтера Мрамор старается изо всех сил, – чопорно, сухо возразил Шелк.

Однако майтера Роза пропустила отповедь мимо ушей.

– Если хочешь, давай все это мне, а я отнесу ей. Она присмотрит за твоей стряпней, пока ты не вернешься.

– Спасибо. Полагаю, в этом нет надобности.

Нутром чуя, что помидоры необходимо съесть сию же минуту, иначе он больше их не увидит, Шелк разделил вилкой надвое самый тонкий из ломтиков.

– Ты хочешь сказать, майтера, медлить нельзя ни минуты? Я еле хожу.

– Тебя зовут к Ломелозии, одной из девчонок Мрамор, – сообщила майтера Роза и снова жадно принюхалась. – По крайней мере, так говорит ее отец. Сама я ее не помню.

Шелк (он-то помнил девочку превосходно) замер, не донеся до рта половинку помидорного ломтика.

– К Ломелозии?

– Ее отец прибежал, принялся барабанить в дверь еще до того, как мы встали. Сказал, с нею осталась мать. Стучался вначале к тебе, но ты не откликнулся.

– Тебе следовало прийти сразу же, майтера.

– Чего ради, если ему не удалось тебя добудиться? Я предпочла подождать, пока не увижу, что ты на ногах! – Не сводя глаз (вернее, зрячего глаза) с ломтика помидора, майтера Роза облизнула губы, утерла рот рукавом. – Знаешь, где она живет?

Охваченный внезапным приливом весьма прискорбной жадности, Шелк скупо кивнул, сунул горячую половинку помидорного ломтика в рот и принялся с аппетитом жевать. Казалось, он никогда в жизни не пробовал ничего вкуснее.

– Да. Здесь недалеко. Если нужно, пожалуй, дойду.

– Я могу послать Мрамор за патерой Барсом, когда она закончит со стряпней. Она ему и дорогу покажет.

Шелк отрицательно покачал головой.

– То есть ты все же намерен идти… патера?

Последнее слово майтера Роза предварила многозначительной паузой.

Шелк молча кивнул.

– Сковороду забрать?

– Спасибо, не стоит, – ответил Шелк, немедля устыдившись собственного себялюбия. – Мне нужно облачиться. Ризы, воротничок и так далее. А ты, майтера, возвращайся в киновию, не то завтрак пропустишь.

С этими словами он поддел со сковороды еще один, самый маленький ломтик.

– Что случилось с твоей рубашкой?

– Да, верно, и чистую рубашку. Благодарю тебя. Ты права, майтера. Ты совершенно права.

Захлопнув дверь едва ли не перед самым носом майтеры Розы, Шелк запер ее на засов и целиком сунул в рот шипящий на вилке ломтик. Да, этой выходки майтера Роза не простит ему во веки веков, однако прежде он уже натворил добрую сотню непростительных, на взгляд майтеры Розы, вещей. Возможно, зло запятнало его дух навсегда, о чем он глубочайше, самым искренним образом сожалел, однако с практической точки зрения сие ровным счетом ничего не меняло.

Проглотив часть ломтика сразу, он принялся с воодушевлением жевать остальное.

– Ведьма, – негромко, сдавленно каркнула птица со шкафа.

– Лети себе, – пробормотал Шелк, проглатывая разжеванное. – Лети домой, в горы. На волю. Я тебя не удерживаю.

Перевернув оставшиеся ломтики, он еще полминуты подержал сковороду над огнем, проворно (как и рассчитывал, наслаждаясь слегка маслянистым вкусом) покончил с помидорами, соскреб с остатков хлеба пятна плесени, обжарил хлеб в оставшемся масле и съел его, взбираясь по лестнице назад, в спальню.

– Пр-рощай! – прокаркала сзади и снизу вслед ему птица, оккупировавшая верхнюю доску шкафа для съестных припасов. – Пр-рощай! До скор-рого!

Ломелозия лежала навзничь: веки смежены, рот приоткрыт, лицо на фоне черных волос, разметавшихся по подушке, разительно бледно. Склонившийся над нею в молитве, Шелк явственно различал все косточки ее черепа – и заострившиеся скулы, и впалые глазницы, и высокий, странно угловатый, слегка уплощенный лоб. Несмотря на усиливавшуюся дневную жару, матери девочки пришлось до подбородка укрыть ее плотным одеялом из красной шерсти, мерцавшем в ярко освещенной солнцем спаленке, словно раскаленная печь. На лбу Ломелозии поблескивали мелким бисером капельки пота – только он, этот пот, выступавший из пор почти сразу же после того, как ее мать утирала его, и убеждал Шелка, что девочка еще жива.

– Я слышала, как она вскрикнула, патера, будто уколовши палец, – сообщила мать Ломелозии, едва Шелк, взмахнув четками, дочитал последнюю из предписанных на сей случай молитв. – Случилось это посреди ночи, и я решила, что ее мучают страшные сны. Поднялась, пошла поглядеть, что с ней. Вижу: другие детишки все до единого спят, и она тоже. Потрясла ее за плечо, а она глаза приоткрыла – пить, говорит, хочу. Мне бы велеть ей подняться да самой сходить за водой…

– Нет, не стоило, – возразил Шелк.

– Я и не стала, патера, не стала. Дошла до горшка с водой, чашку ей набрала, а она выпила все до капли и снова глаза закрыла. А доктор… доктор к нам не пошел, – слегка запнувшись, добавила мать Ломелозии. – Харза пробовал сбегать за ним, но…

– Постараюсь помочь чем смогу, – понимающе кивнув, пообещал Шелк.

– Если б ты поговорил с ним, патера…

– В прошлый раз он даже на порог меня не пустил, но я попробую.

Мать Ломелозии вздохнула, бросив взгляд в сторону дочери.

– А еще я, патера, у нее на подушке пятнышки крови нашла. Совсем небольшие, только с ростенью и заметила. Думала, это из уха, ан нет… и знобит ее сильно.

Тут Ломелозия, к общему их удивлению, приподняла веки.

– Старик… Страшный, – еле слышно пролепетала она.

Мать подалась к ней.

– Что? Что с тобой?

– Пить… Хочется.

– Принеси ей еще воды, – велел Шелк.

Мать Ломелозии поспешила к дверям.

– Что за старик? Он тебе сделал больно?

– С крыльями…

Взглянув в сторону окна, девочка снова смежила веки.

Семейство Ломелозии обитало не так уж низко – в четырех лестничных пролетах от земли, о чем Шелк, невзирая на боль в лодыжке, одолевший все четыре, помнил гораздо лучше, чем хотелось бы. Поднявшись, он дохромал до окна и выглянул наружу. Грязный и тесный внутренний дворик далеко внизу, над головою – последний, чердачный этаж; сужающиеся кверху стены из желтоватого, выцветшего на солнцепеке голого кирпича…

– Скажи, Ломелозия, он с тобой разговаривал? А ты с ним? – спросил Шелк, вспомнив, что, согласно преданиям, вступать в разговоры с демонами – не к добру.

Девочка не ответила.

Секунду спустя в комнату вернулась ее мать с чашкой воды. Помогая ей приподнять и усадить Ломелозию, Шелк полагал, что напоить девочку будет непросто, однако та осушила чашку до донышка сразу же, едва край глиняной посудины коснулся ее губ.

– Принеси еще, – распорядился Шелк и, как только мать Ломелозии скрылась за дверью, перевернул безвольное тельце девочки набок.

– К ней, никак, демон являлся, патера? – спросила мать Ломелозии после того, как девочка выпила еще чашку воды.

Шелк вновь опустился на приготовленный для него табурет.

– Думаю, да, – подтвердил он, скорбно покачав головой, – а ведь вокруг и настоящих хворей – хоть отбавляй. Как же ужасно…

На сем он умолк, оставив мысль незавершенной.

– Что же нам делать? Чем ей помочь?

– Уход обеспечить. Питание. Воды давать, сколько ни попросит. Сдается мне, она потеряла немало крови…

Сняв с цепочки на шее пустотелый наперсный крест, Шелк попробовал пальцем остроту стальных кромок.

– Патера Щука рассказывал о демонах подобного сорта, а было это… – Прикрыв глаза, он подсчитал в уме недели и месяцы. – А было это примерно за месяц до его смерти. Я ему не поверил, но из учтивости выслушал и теперь крайне этому рад.

Мать Ломелозии истово закивала.

– Он рассказал, как прогнать его?

– Прогонять уже некого, – рассеянно пояснил Шелк. – Сейчас нам нужно предотвратить его возвращение, а как? Наверное, проделав то же, что в свое время сделал патера Щука. Понятия не имею, где он мог этому выучиться и насколько оно надежно, но, по его словам, более демон ту девочку не тревожил.

Опираясь на трость Крови, он дохромал до окна, уселся на подоконник и высунулся наружу, ухватившись свободной рукой за край старой, изрядно растрескавшейся оконной рамы. Невысокое узкое окно позволяло без труда дотянуться до раскрошившихся кирпичей чуть выше проема. Острым углом одного из четырех гаммадионов, составлявших крест, Шелк нацарапал на кирпиче знак сложения.

– Я тебя придержу, патера, – сказал отец Ломелозии, обхватив его ноги выше коленей.

– Благодарю тебя, – откликнулся Шелк, выцарапывая слева от косого креста имя патеры Щуки (ведь патера Щука рассказывал, что подписал свою работу).

– Я для тебя повозку пригнал, патера. Рассказал о тебе нашему хефе, он разрешил.

После некоторых колебаний Шелк начертал по другую сторону косого креста и собственное имя.

– Еще раз благодарю тебя, – сказал он, пригнув голову и спустившись обратно, в комнату. – Теперь вам обоим надлежит помолиться Фэа. Исцеления – дело ее, да и несчастье с вашей дочерью, очевидно, стряслось под конец ее дня.

Родители Ломелозии дружно кивнули.

– Кроме того, вознесите молитву Сфинге, так как сегодня ее день, и Влагоносице Сцилле – не только потому, что наш город принадлежит ей, но и оттого, что вашей дочери требуется вода. И, наконец, мне хотелось бы, чтобы вы с величайшим благоговением помолились Иносущему.

– А это зачем, патера? – удивилась мать Ломелозии.

– Затем, что я так велю, – в раздражении буркнул Шелк. – Полагаю, предписанные обращения к нему вам неизвестны, да и не так уж их много. Слагайте собственные. Иносущий услышит: главное, молитесь от чистого сердца.

В то время как он мучительно медленно, шаг за шажком, ступень за ступенью спускался на улицу, сзади донесся голос Мукор:

– Забавно, забавно. Что же ты собираешься делать дальше?

Со всем возможным проворством обернувшись, Шелк, словно во сне, мельком увидел за спиной и знакомый оскал маски смерти, и глаза, ничуть не похожие на глаза отца Ломелозии, сгорбленного, с жесткими мозолями на ладонях. Однако Мукор тут же исчезла, как не бывало, а человек, спускавшийся следом, вздрогнул от неожиданности, встряхнулся, словно избавившись от наваждения.

– Что с тобой, Харза? – насторожился Шелк.

– Чудное какое-то чувство, патера… сам не пойму, что на меня вдруг нашло.

Кивнув, Шелк осенил его знаком сложения и пробормотал негромкое благословение.

– Да нет, я в порядке. Вроде бы в полном порядке. Наверное, переволновался из-за Лози… э-э, обгадь кролик мою могилу!

В былые времена Шелк попросту поднимал таз с водой в спальню и мылся, согласно приличиям, вдали от посторонних глаз, однако сегодня об этом не могло быть и речи. Закрыв и заперев на засовы оба окна, он завесил то, что выходило на Серебристую, тряпкой для мытья посуды и кухонным полотенцем, а окно, выходившее в сад (и обращенное прямо к окнам киновии), – плотным серым одеялом, хранившимся в селларии, на верхней полке шкафа, до прихода новой зимы.

Укрывшись в самом темном уголке кухни, едва не под лестницей, он разделся донага и принял холодную ванну, по которой тосковал со вчерашнего вечера: намылил все тело от темени до верхнего края гипсового лубка, а после смыл пену чистейшей, прохладной, только что из колодца водой.

С головы до ног мокрый, несколько освежившийся, но утомленный настолько, что всерьез призадумался, не растянуться ли во весь рост прямо на полу кухни, он осмотрел сброшенную одежду. Пожалуй, брюки еще на что-то годились: подлатать кое-где, и снова можно носить, как прежде, принимаясь за починку крыши мантейона либо другие работы подобного рода. Опустошив карманы, Шелк бросил молитвенные четки, две карточки, полученные от Крови, и все остальное на старый, обшарпанный кухонный стол. Рубашка спасению не подлежала, но после тщательной стирки вполне могла пойти на тряпки и посему легла в корзину с грязным бельем, поверх брюк и трусов: тряпки в хозяйстве пригодятся всегда. Вытершись насухо там, где не успел высохнуть в раскалившейся от дневной жары кухне, чистым кухонным полотенцем, Шелк отправился наверх, прилечь. Кабы не боль в лодыжке, он, надо думать, уснул бы, не успев переступить порог спальни.

Его осел заблудился в недрах желтого дома на Ламповой улице. Под копытами осла хрустели осколки бокала, расстрелянного Кровью из золоченого иглострела Гиацинт, над головой кружил, выжидая удобного для атаки момента, рогатый филин – огромный, величиной с летуна. Увидев едва прикрытые волосами следы когтей, ранки, оставленные филином на затылке Ломелозии, Шелк съежился, задрожал.

Внезапно осел вцепился зубами в его лодыжку, будто собака, и сколько Шелк ни молотил его тростью, украшенной головой Сфинги, только крепче стискивал челюсти.

На крупном сером осле Чистика, в дамском седле, куда-то ехала его мать, однако Шелк, глядя ей вслед поверх озаренных сиянием небосвода крыш, так и не смог, не нашел в себе сил окликнуть ее. Добежав до того места, где видел мать, он обнаружил среди палой листвы старенький деревянный бюст кальда, некогда принадлежавший ей, но стоило только поднять его, бюст превратился в мяч. Пожав плечами, Шелк сунул мяч в карман брюк… и проснулся.

Ярко сиявшее за окном солнце раскалило спальню настолько, что все его тело взмокло от пота. Сев, Шелк надолго припал губами к кувшину с чуть теплой водой. По счастью, самое главное – ключ от ржавого денежного ящика – оказался на месте. Опуская голову на подушку, Шелк вспомнил, что запер внутри Гиацинт.

Едва он прилег, на груди, откуда ни возьмись, появился, встал во весь рост, склонил голову на сторону, смерил его изучающим взглядом бесенок в черных одеждах, вооруженный кроваво-алым мечом. Не ожидавший подобного, Шелк встрепенулся, и бесенок исчез, задрожав в воздухе, словно флажок на ветру.

Из-за окна хлестнули внутрь, покатились по полу капли твердого, сухого дождя, не принесшего с собою ни ветра, ни спасения от жары, и Шелк, застонав, уткнулся покрытым испариной лицом в подушку.

Окончательно разбудил Шелка голос майтеры Мрамор, звавшей его снаружи. С трудом одолевая сонную муть в голове, Шелк принялся гадать, сколько же он проспал, и в итоге пришел к заключению, что проспал до обидного мало.

Покачнувшись, он поднялся на ноги. Небольшие часы, деловито тикавшие возле триптиха, утверждали, что на дворе почти полдень. Что же показывали их стрелки, когда он наконец позволил себе рухнуть в постель? Восемь? Восемь с четвертью? Половину девятого? Ах, Ломелозия, бедняжка Ломелозия, пострадавшая от когтей филина… или укушенная демоном. Крылатым демоном, раз уж ему удалось проникнуть в спальню через окно, а стало быть, демоном невероятным, небывалым вдвойне.

Моргнув, Шелк зевнул во весь рот, протер заспанные глаза.

– Патера? Патера, ты у себя?

Если подойти к окну, майтера Мрамор его увидит…

– Что случилось, майтера? – откликнулся Шелк, нащупывая в ящике комода свежее исподнее.

– Здесь доктор! Говорит, что пришел заняться тобой! Ты ранен, патера?

– Минутку!

Натянув лучшие свои брюки, единственную оставшуюся в целости пару, Шелк двинулся к окну и по пути дважды чувствительно уколол пятку о мелкие камешки.

Майтера Мрамор дожидалась его появления на узкой дорожке. Поднятое кверху, ее лицо сверкало металлом в лучах палящего солнца. Рядом, с потертым лекарским саквояжем коричневой кожи в руке, стоял доктор Журавль.

– Да благоволят вам обоим все боги сим утром, – учтиво приветствовал их Шелк.

В ответ Журавль замахал свободной рукой:

– Сфингицы и иераксицы, помнишь? По сфингицам и иераксицам я бываю здесь, в ваших краях! Сегодня у нас что? Сфингица! Впусти меня поскорей!

– Сейчас-сейчас, – заверил его Шелк, – только оденусь.

При помощи одолженной Кровью трости, украшенной головой львицы, он похромал вниз. Плечо и лодыжка разболелись как никогда прежде, однако Шелк твердо заверил себя, что ничего страшного в этом нет: должно же обезболивающее действие снадобья, впрыснутого ему Журавлем накануне, и весьма опрометчиво отведанных крепких напитков когда-нибудь завершиться. Прихрамывая, морщась на каждом шагу, он поспешил в кухню и, после недолгих колебаний насчет блестящего иглострела Гиацинт, рассовал по карманам чистых брюк разношерстное собрание вещиц, оставленных на столе.

– Патера!

Окно в сад по-прежнему загораживало серое одеяло. Превозмогая искушение сдернуть его, Шелк проковылял в селларию, распахнул дверь и приступил к процедуре знакомства:

– Майтера, это доктор Журавль…

Майтера Мрамор чинно кивнула.

– Мы уже познакомились, – сообщил доктор. – Я швырял камешки в твое окно – а что оно твое, не могло быть никаких сомнений, поскольку изнутри доносился твой храп, – и тут майтера, увидев меня, представилась по всей форме.

– Ты посылал за ним, патера? – осведомилась майтера Мрамор. – Должно быть, он поселился в нашем квартале совсем недавно.

– Я не живу здесь, – объяснил ей Журавль. – Всего лишь дважды в неделю наношу сюда по нескольку визитов. Другие мои пациенты все поголовно спят допоздна, – подмигнув Шелку, добавил он, – но Шелка я понадеялся застать на ногах.

Шелк покаянно потупил взгляд.

– Боюсь, сегодня я тоже с удовольствием спал бы допоздна.

– Весьма сожалею, что поднял тебя с постели, но дело вот в чем: давай-ка я, как только закончим, подвезу тебя куда следует. Помногу ходить пешком с такой лодыжкой, знаешь ли, не рекомендуется. Для начала тебя надо бы усадить. Не войти ли нам в дом? – предложил Журавль, кивнув за дверь, в сторону селларии.

– Позволь присмотреть за тобою, патера? Снаружи, из-за двери? – отважилась подать голос майтера Мрамор.

– Хорошо, – решил Шелк, рассудив, что поговорить с Журавлем без лишних ушей вполне сможет и по пути к желтому дому. – Разумеется, майтера. Как пожелаешь.

– Я ведь ни о чем не знала. Кое-что нам с майтерой Мятой рассказала за завтраком майтера Роза, однако ей самой известно не так уж много. Думаю, ты обошелся с ней несколько… несколько бесцеремонно.

– Да, верно, весьма бесцеремонно.

Отступая в селларию, Шелк виновато склонил голову. Муки совести заглушили даже боль в лодыжке: майтере Розе, вне всяких сомнений, очень хотелось есть, а он отправил ее восвояси. Разумеется, она проявила чрезмерное любопытство, но что поделаешь, такова уж ее натура. Вдобавок, любопытствуя, майтера Роза наверняка не имела в виду ничего дурного – или, по крайней мере, нисколько не сомневалась в доброте собственных намерений. Как беззаветно служит она мантейону вот уже шестьдесят лет… а нынче утром он, Шелк, отказал ей в угощении!

Рухнув в ближайшее из старых, заскорузлых до деревянной жесткости кресел, Шелк тут же встал и сдвинул его на пару кубитов в сторону, чтобы майтера Мрамор снаружи могла все видеть.

– Ничего, если я поставлю саквояж вот сюда, на столик? – спросил Журавль, обойдя его слева и остановившись вне поля зрения майтеры Мрамор.

Никаких столиков там не имелось, однако Журавль извлек из саквояжа бесформенный темный узел, приподнял его, показав Шелку (но не майтере Мрамор), бросил на пол, а рядом пристроил и саквояж.

– Ну-с, Шелк, начнем… а начнем мы, пожалуй, с руки.

Шелк, засучив рукав, протянул ему поврежденную руку.

Блестящие сталью ножницы, прекрасно запомнившиеся Шелку со вчерашнего дня, вмиг срезали с плеча засаленную повязку.

– Ты, вероятно, думаешь, будто с лодыжкой дела обстоят куда хуже, и в некотором смысле прав. Однако здесь весьма велика вероятность заражения крови, а с этим, знаешь ли, шутки плохи. А вот перелом ноги отнюдь не смертелен… ну, разве что в случае исключительного невезения.

Изучив раны в лучике крохотного, но неожиданно яркого светоча, Журавль что-то пробормотал себе под нос, нагнулся, обнюхал их.

– Что ж, пока все в порядке, однако вколю-ка я тебе еще дозу вакцины.

– Как жаль, как жаль, что мне пришлось пропустить утренние молитвы, – вздохнул Шелк, стараясь отвлечься от ампулы в его руках. – Который час, майтера?

– Почти полдень. Майтера Роза сказала, что ты… ох! Это птица, патера?

– Сиди смирно! Не дергайся! – рявкнул на Шелка Журавль.

– Извини. Я… я просто вспомнил о птице… натворившей все это, – смущенно, с запинкой пробормотал Шелк.

– А если б иглу обломил? Думаешь, это чистый мед – обломок из тканей мышцы выуживать?

– И верно, птица! – воскликнула майтера Мрамор, кивнув за спину Шелка. – Вон туда поскакала! Кажется, к тебе в кухню, патера!

– Там не кухня, а лестница, – поправил ее Шелк. – Удивительно, что она еще здесь.

– Ну да, птица. Большая, черная… и крыло, по-моему, сломано. Не то чтоб по полу волокла, но оттопырила странно, понимаешь? Это та самая птица?.. Та самая, что…

– Сиди смирно, – повторил Журавль, накладывая на плечо Шелка свежие бинты.

– Тогда понятно, отчего она не улетела, – заметил Шелк.

Майтера Мрамор вопросительно приподняла брови.

– Птица – та самая, которую я собирался принести в дар богам, майтера. Оказывается, она просто сомлела… сердце, например, прихватило, или что там еще может случиться с птицей. С утра я открыл для нее кухонное окно – лети, дескать, себе с миром на волю, но, видимо, сломал ей крыло, когда колотил тростью по шкафу для провизии.

Продемонстрированная сибилле, трость напомнила Шелку о Крови, а вспомнив о Крови, он вспомнил и о необходимости объяснить майтере Мрамор (а в случае исключительного невезения – также майтере Розе с майтерой Мятой), где его угораздило сломать ногу и получить столько ран.

– По шкафу для провизии, патера?

– Да. Птица пряталась там, – подтвердил Шелк, лихорадочно подыскивая в уме подходящие объяснения для сибилл. – Взлетела туда, наверное, и…

Журавль придвинул к нему табурет и уселся напротив.

– Теперь подними рубашку. Так, хорошо. Брюки слегка приспусти.

Майтера Мрамор деликатно отвернулась от двери.

– Не вправишь ли ты этой птице крыло, если я сумею ее изловить? – спросил Шелк.

– Хм… в ремесле коновала я, честно сказать, не силен, однако попробую. Пользовать соколов Мускуса мне раз-другой доводилось.

Приняв решение по возможности обойтись без прямого обмана, но и не посвящать майтеру Мрамор в суть визита на виллу, Шелк звучно откашлялся.

– Понимаешь, майтера, повидавшись с… с другом майтеры Мяты – думаю, ты понимаешь, о ком речь, я счел за благо лично побеседовать с Кровью. Помнишь его? Вчера, ближе к вечеру, ты показывала ему наше хозяйство.

– Разумеется помню, патера, – кивнула майтера Мрамор. – Как же такое забыть?

– А позже, во время нашего разговора в садовой беседке, ты помянула о том, что наши постройки могут пойти под снос… ну, или уцелеют, но нам придется освободить их. Вот я и подумал: что, если мне самому побеседовать по душам с их новым владельцем? Как выяснилось, проживает он за городом, и посему мой визит к нему, увы, занял куда больше времени, чем я рассчитывал.