Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– Р-резать – нет! – твёрдо, как никогда, объявил Орев.

– Тревожиться тебе не о чем, – успокоил его хозяин, – здесь нет Священного Окна. Боюсь, за ним-то грабители и приходили. Ты ведь его там, позади, искал, Свин?

– Точно так, браток.

– Действующих мантейонов здесь, неподалёку, ещё с полдюжины есть, – сообщил Выжлец. – Бивень тебя отведёт, раз уж ты с ним идти собираешься. Или я могу отвести, если у него образуются другие дела.

– Спасибо те. Большущее те спасибо.

– Ну так что, отвести тебя? По дороге в гостиницу куда-нибудь и зайдём.

Свин, повернувшись к ним, вновь постучал по алтарю бронзовым кончиком обтянутых кожей ножен.

– Ты, браток, говорил, будто в Квартал Солнечной Улицы собираешься, так?

– Да. Мне нужно заглянуть в тамошний мантейон, хотя кто ж его знает, цел ли он до сих пор и открыт ли. Должен предупредить, большая часть квартала сгорела двадцать лет тому назад.

– С тобой пойду, – решил Свин.

Казалось, его чёрные ногти впились в резные бока амбиона.

– А не желаешь ли ты объяснить, что тебя так волнует? Нет, если не хочешь, не нужно: я помогу тебе по мере возможности, доверишься ты мне или нет, но, если доверишься, помощь может оказаться куда более… осмысленной.

– Не-е, ну его.

– Бедный Свин! – каркнул Орев, вспорхнув к нему на плечо.

Казалось, в воцарившейся тишине мантейон переполнился призраками былых жертв. Казалось, ноздри вот-вот защекочет аромат благовоний пополам с запахами палёной шерсти и горящего кедра. Казалось, под крылокаменными сводами вот-вот раздастся пение авгура и блеянье агнца, почуявшего смертный час.

– Так ты не сумеешь помочь ему, Бивень? – кашлянув, спросил Выжлец.

– Незадолго до утраты зрения ты завернул в мантейон, – мягко, негромко, только-только чтоб его расслышали, заговорил он. – Преклонил колени в молитве, и, может статься, сейчас стыдишься тех молитв, хотя совершенно напрасно. И не сводил глаз со Священного Окна. Правда, во время жертвоприношения никто из богов к Окну не явился – по крайней мере, в зримом образе. Ни теофании, ни красок Священной Радуги – ничего подобного. Однако тебя охватил покой… необъяснимый покой и глубочайший восторг. И сейчас тебе хочется испытать то же самое, если представится случай.

– Грабили мы, – признался Свин. – Мы с братвой то есть.

– Понимаю.

– А вот и нет. Ты сам грабил когда?

– Нет, Свин. Не грабил.

– А самого тя грабили?

– Нет, никогда.

– Кому баб подавай, кому выпивку, кому карточки аль чего на продажу за те же карточки. А Свину и то и другое. Понимаешь, браток, стал-быть? Может, и тут уж всё понял? Или те ещё чего рассказать? Чо за выпивка, чо за бабы?..

Его правая рука начертала в воздухе символ сложения.

– Не стоит. Не нужно.

– Спасибо те. Тащут их, Окна-то, нынче. Тут ты прав. Тащут – о-о, а старый Свин про то тогда не знал ещё. Думал, чаши там золотые, и всё. А в двери-то не лезу, браток. Великоват, понимаешь. Ты, браток, сам видел. Вон к Выжлецу в дом на карачках пришлось заползать. Да и в другие, какие ни возьми. Приятного, скажем так, мало, а куда денешься-то? Не, так-то оно ладно, только всякий раз высматриваешь двери, где б прямо пройти можно, да куда там… такие поди ещё отыщи.

– Наши повыше сделать можно, – предложил Выжлец. – Сам справлюсь: работа нехитрая.

– Добрый ты человек… А ты ж, браток, сам из них, из людей святой жизни, верно?

– Нет, – мягко ответил он, – вовсе нет, Свин. Я ведь уже говорил.

– Ну а тот – он из них как раз был.

– И ты убил его, Свин?

– Хо! Точно так. Он же ж Окно своё защищал.

С этими словами Свин обнажил меч, и Орев, испуганно каркнув, поспешил вернуться к хозяину.

– Чашку жёлтую мне дал. Об пол её – разбилась. Фарфоровая была.

– Бедный Свин!

– Кончил его. Мечом – раз, и срубил.

Громадный клинок поднятого Свином меча тускло блеснул среди хоровода пылинок в солнечном луче.

– И что же дальше?

– А ты, браток, так-таки ничо об этом не скажешь? Думал, много чего услышу, а ты…

Он покачал головой, хотя, разумеется, помнил, что ни жестов, ни мимики Свин не видит.

– Если и скажу, то после.

– Да не, говори, не стесняйся. Плохо, мол, грех и так далее.

– Видишь ли, Свин, я хотел бы послушать, что в этом имелось хорошего.

– Хорошего? Неча тут говорить-то…

– После того, как ты убил авгура, твоё внимание привлекло Священное Окно за его спиной. Я не ошибся?

– Не-а. Да, а про двери-то тамошние Свин помянул? Здоровенные, даже на колени вставать не пришлось. Так Свин на колени-то встал, а? Встал же!

– Понимаю.

– Не там, где он улёгся, но встал. На карачки. На все четыре. Без малого не упал.

– А сказал ли ты при этом что-нибудь, Свин? Помолился или хотя бы попробовал помолиться?

– Не. Пробовать – пробовал. Не сумел. Сумел он, Свин-то? Ничо подобного! Рассопливился, разревелся, будто девка какая! И сейчас вон распустил нюни-то… чистый смех!

– То есть плачешь… да, так и есть, однако мы с Выжлецем над тобой вовсе не смеёмся.

– Добрые… – Глубоко вздохнув, Свин утёр нос рукавом, и без того феноменально грязным. – Вот и всё, браток. Вся сказочка.

– Нет, не вся. Не вся, и навсегда останется незаконченной, незавершённой, если ты не расскажешь об остальном. Причём немедля, сейчас же. Откладывать далее нельзя.

Выжлец крепко стиснул его плечо.

– Бивень…

– К твоим заботам перейдём пару минут спустя, – ответил он. – Поверь, с ними можно и подождать. Продолжай, Свин.

– Помстилось мне, вишь, кой-чего… – Казалось, Свин позабыл, что его кто-то слушает. – Гляделки-то ещё при мне были…

– Да, разумеется.

– Будто кто-то плечо, голову тронул… как бы сзаду, стал-быть. Со спины. Оглядываюсь… не, никого.

– А дальше?..

– Прочувствовал, браток. Всё, как ты сказал, и прочувствовал. С тех пор повторить хочется, ажно невмоготу, ан нет. Не повторяется больше.

– И после этого ты кое в чём изменился. Обнаружил, что совершаешь поступки, неожиданные для себя самого.

– Точно так.

– Шёлк… Хор-роший, – пробормотал Орев с его плеча.

– Всё это – исповедь, Свин. Я о сём не предупреждал, но так оно и есть. Исповедь. Конечно, я, о чём уже говорил, мирянин, однако же отпускать грехи мирянам в случае надобности вовсе не возбраняется. Прошу, преклони колени. Знаю, тебе стоять на коленях не нравится, однако не стоит отказывать Иносущему – а я уверен, это он, он коснулся тебя со спины! – в почестях, отданных множеству дверей. Согласен ли ты преклонить колени?

– Думаешь, он может вернуть мне гляделки?

– Понятия не имею. Согласен ли ты преклонить колени?

Свин опустился на колени.

– Прекрасно. Я всерьёз опасался, как бы это препятствие, худшее из препятствий, не оказалось непреодолимым.

Взмах руки – и Выжлец послушно поспешил к парадным дверям мантейона.

– Теперь повторяй за мной. «Отпусти мне грехи, друг мой».

– Отпусти мне грехи, друг мой, – почтительно повторил Свин.

– По-моему, ты всячески избегаешь говорить «я», верно? То есть всеми силами воздерживаешься от употребления местоимения «я». Отчего? Из некоего суеверия?

– Не, просто в светлых краях якать как-то… не ко двору, что ли, считается, – пробормотал Свин.

– То есть неучтиво? Тогда дальше вместо «ибо грешен я» можешь сказать: «ибо немало совершено их мною перед лицом Иносущего и прочих богов». А после этого перечисли мне все серьёзные злодеяния, совершённые тобой, кроме грабежей и убийства – о них ты уже упомянул. Орев, а ты побудь с Выжлецем, пока я не позову вас обоих.

Устроившийся возле входа, Выжлец не сводил глаз с коленопреклонённого Свина (огромный, он даже на коленях оказался немногим ниже стоявшего напротив человека в поношенной коричневой рубашке) в глубине мантейона, пока смущение не заставило его отвести взгляд.

– Человек – говор-рить, – объяснил Орев, приземлившийся на спинку скамьи перед Выжлецем. – Говор-рить Шёлк.

Тут он присвистнул, подчёркивая важность сего разговора, а после добавил:

– Птичка – идти. Идти Выжлец.

Выжлец рассеянно кивнул головой. В нишах вдоль стен высились изваяния Девятерых.

«Интересно, вон тот, с совой, это кто?» – внезапно задумался он.

Некоторые статуи наверняка изображали всего-навсего меньших богов. Раз уж статуй больше девяти, иначе быть просто не могло. Меньшим богам, богам незначительным, Выжлец обычно внимания не уделял никакого, и тут ему впервые пришло в голову, что сам он – также человек незначительный, маленький, а главных богов, вроде Эхидны (вон той, с гадюками в руках), должно быть, заботят только самые видные, самые важные люди и события.

– Эхидна, а та, с дроздом – Мольпа… а вот с голубями кто?

– Человек – говор-рить, – повторил Орев, на сей раз в другом смысле.

– Сам с собой, – подтвердил Выжлец. – Так просто. Богов по именам вспоминаю.

Один из негромких голосов в глубине мантейона зазвучал громче, разборчивее.

– Что ж, Свин, во имя всех богов властью, мне данной, прощаю и разрешаю тебя от всех грехов твоих. Прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя Иносущего. Прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя Всевеликого Паса и Среброблещущего Шёлка. Прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя всех прочих, меньших, богов.

Рука говорившего быстро начертала над склонённой головой Свина символ сложения, и Выжлец направился к спутникам. Великан Свин поднялся с колен, расправил плечи и, уловив шарканье подошв о растрескавшийся камень пола, устремил невидящий взгляд в сторону Выжлеца.

– Я ничего не слышал, Свин, – заверил его Выжлец. – Ничего, так и знай. Старался не слушать и не услышал. Вон там сидел, в заднем ряду, а говорили вы оба тихонько…

– Да ладно, хоть бы и слышал, – откликнулся Свин. – Правда, браток?

– Э-э… нет, знаешь ли. Нет, – ответил он, отрицательно покачав головой. – Впрочем, вы оба неправы. Ты, Выжлец, слышал, как Свин рассказывал о разграблении поселения в Горах, Взирающих На Горы. А также слышал, как я, пусть с запозданием, объявил слова Свина частью исповеди.

Выжлец согласно кивнул.

– Возможно, тебя беспокоит вопрос о долге гражданина, чтущего Хартию. Однако же тут необходимо понять, в чём именно состоит твой долг. Наиглавнейший долг, долг чести всякого – авгура, сибиллы или мирянина, случайно услышавшего часть сказанного на исповеди – не разглашать из услышанного ни слова. Ни прямо, ни косвенно, ни даже намёками, понимаешь?

– Понимаю, – вновь кивнул Выжлец. – Ещё как понимаю.

– Тогда позволь сказать вот что. Свину об этом уже сказал, но хочу разъяснить и тебе. О чём говорилось ранее, ты знаешь не хуже нас со Свином, а все мы отнюдь не дети. Для авгура смерть перед Священным Окном, особенно смерть от стального клинка, сродни жертвоприношению – величайшая честь. О такой смерти любой из авгуров может только мечтать. Нет, я вовсе не намекаю, что убийство авгура при таких обстоятельствах не есть тяжкий грех, но если авгур гибнет подобным образом, прочие авгуры и множество благочестивых мирян должны, обязаны задуматься: быть может, такая смерть ниспослана ему в награду самим Иераксом?

– Иеракс мёртв, – пророкотал Свин.

Выжлец в изумлении вытаращил глаза.

– Вот как? Этого я не знал, хотя и подозревал нечто подобное. Ну что ж, сие, несомненно, к лучшему.

– Бивень…

– Да? – кивнув, откликнулся он. – В чём дело?

Выжлец смущённо потупился.

– Перед уходом… Не возражаешь, если мы выйдём в город малость попозже? Ты ведь говорил, что в Хузгадо собираешься только назавтра…

– До вечера мне хотелось бы вновь навестить квартал, где я некогда жил, но… нет, вовсе не возражаю. Если, конечно, то, что ты собираешься предложить, не затянется на несколько часов.

– Надеюсь, четверти… ну самое большее получаса хватит. Пока я…

Бугрящаяся мускулами, вооружённая толстыми чёрными ногтями, ладонь Свина накрыла плечо Выжлеца целиком.

– Да не мнись, не стесняйся. Тут все свои.

Выжлец с благодарностью закивал головой и указал на ниши вдоль стен.

– Так вот, сидел я там, в задних рядах, и начал богов по именам вспоминать. Вон те… вон те образы. Ты о них уйму всякого знаешь, я ж уже видел. И Пижма видела. Словом, мне самому только парочку вспомнить и удалось. Вот кабы ты прогулялся со мной по залу да рассказал понемногу о каждом, а? Будет потом, о чём Пижме с её матушкой рассказать. Да мне и самому интересно, если, конечно, Свин не против.

Орев, блеснув чёрной бусиной глаза, устремил взгляд на Свина.

– Шёлк – говор-рить?

– Хо! Ясно дело! Валяй, браток. Самому любопытно послушать.

– Что ж, хорошо, – отвечал он, оглядев изваяния в стенных нишах. – Откуда начнём?

– А вот с этой, – решил Выжлец, указав на ближайшую статую. – Это же Фэа, правильно?

– Да, совершенно верно. Фэа, одна из Семерых, четвёртая дочь Паса. И, если вдуматься, более удачного места для начала не выбрать при всём желании, раз уж мы надеемся отыскать новые глаза для человека по имени Свин, а я – привезти на Синий семена кукурузы. Поскольку Фэа Пиршествующая – богиня исцеления и всего съестного вообще. И покровительствует в равной мере роскошным трапезам и инфирмериям с лазаретами. Узнать её образ, как правило, можно по вепрю возле ноги.

– Точно, – с жаром подтвердил Выжлец, – я её так и узнал!

– В таком случае должен добавить, что, если вепрь отсутствует, Фэа обыкновенно изображается держащей на руках поросёнка, а если отсутствует и поросёнок, её можно узнать по изрядной толщине живота, и что она особо покровительствует поварам и лекарям. Этого довольно?

– Ага, – кивнув, ответил Выжлец. – А вот эта, следующая, мне совсем незнакома. Кто она такова?

– Дай-кось, пощупаю… – Толстые пальцы Свина огладили изваяние сверху донизу, ощупали ступни, подножье. – В шлеме, кажись… верно, браток?

– Да, так и есть. В шлеме, увенчанном невысоким гребнем.

Склонившись к статуе, он оглядел изваяние во всех подробностях.

– Я собирался отметить, что традиционное изображение льва здесь отсутствует, отчего тебе, Выжлец, и не удалось её опознать, однако это не так. На шее у неё медальон с львиной головой, хотя столь маленький, что с двух шагов не разглядеть. Вот Свин, служивший в штурмовиках, конечно же, узнал её по шлему, но, кажется, из опасений – совершенно напрасных опасений, как бы я не обиделся, если он назовёт её имя прежде меня – промолчал. Это Сфинга, младшая из Девятерых.

Выжлец, подступив ближе, тоже взглянул на медальон.

– Хорошо, что цела до сих пор. Уйму её изваяний разбили во время войны с тривигантцами.

– Возможно, её заменили: с виду она чуточку новее других. А если так, то и льва вполне могли заменить медальоном именно по этой причине. Быть может, местный авгур понадеялся, что вандалы примут её за одну из меньших богинь.

– Бог… Хор-роший? – полюбопытствовал Орев.

Его хозяин пожал плечами.

– Как сказать… пожалуй, не хуже Семерых в целом. По меньшей мере, Сфинга славится мужеством, а жизненный опыт показывает, что люди, наделённые одним достоинством, обычно обладают ещё несколькими. Конечно, можно представить себе человека восхитительно храброго, но при том алчного, нечистоплотного, склонного к пьянству, завистливого, жестокосердного, распутного, буйного и прочая, и прочая, прочая – сей прискорбный перечень можно продолжать до бесконечности… однако в жизни подобные чудовища не встречаются. Я лично не видел ни одного.

– Спасибо те от всего сердца, браток, – пробормотал Свин.

– Ну, это ты не всерьёз, – изрядно опешив, возразил он. – Конечно, тебя я знаю не так уж долго, однако поверь: никто, пообщавшись с тобою хотя бы час, не сочтёт тебя средоточием пороков. Ты, Свин, щедр, добр и порядочен, и к этому я без труда, одним духом, могу присовокупить ещё дюжину добродетелей – к примеру, терпение и твёрдость воли.

– Ну, скажешь тоже…

Откашлявшись, Выжлец едва не поперхнулся.

– А я хочу сказать: считай, что Бивень и за меня тоже высказался. Он, ясное дело, выразился куда лучше, мне б так не удалось, но я полностью с ним согласен.

Все трое смущённо умолкли.

– Не перейти ли нам к следующей? Признаться, мне просто не терпится добраться до неё.

– До той женщины со змеюками в руках? Я про Сфингу ещё кое-что спросить хотел, только забыл что.

– Действительно, образ её весьма интересен. В детстве, мальчишкой, я считал её наименее привлекательной среди Девятерых, и толика истины в этом имеется, однако самой простой, незатейливой её вовсе не назовёшь. Пожалуй, её вполне можно счесть зеркальным отражением сестры, Фэа, а если так, то и Фэа зеркальное отражение Сфинги, иными словами – богиня мира. Да, сей титул подходит ей в полной мере, пусть даже она его не удостоена… по крайней мере, в Вироне.

Свин вновь ощупал изваяние Сфинги, отыскивая медальон.

– Так они небось меж собой бьются, браток? Уж очень на то похоже.

– Нет.

Опершись на посох, он вновь оглядел изваяние.

– Мне сразу следовало разъяснить вот что. Несмотря на мечи в руках, Сфинга – не просто богиня войны. Ещё она ведает повиновением, мужеством, бдительностью и неустрашимостью – всеми достоинствами, необходимыми штурмовику, даже опрятностью и чинопочитанием. Фэа, как я уже отметил, божество лекарей, богиня целительства. Знавал я некогда доктора Журавля из Тривиганта – ещё до того, как тривигантцы затеяли с нами войну. Отнюдь не рослый, однако крепкий и храбрый, он объяснил бы нам без околичностей, сколь важны для здоровья и исцеления правильное питание и чистота рук. Как видите, нам требуется и Фэа, и её сестра. Можно сказать, друг без дружки им никуда.

Выпрямившись, он повернулся к Выжлецу и улыбнулся.

– Ну как? Не вспомнилось ли тебе, о чём ты хотел спросить?

Выжлец отрицательно покачал головой.

– Тогда у меня есть к тебе вопрос. Услышав от тебя о множестве разбитых образов Разящей Сфинги, я решил, что сделали это разгневанные виронцы, видевшие в них символы Тривиганта. Однако минуту назад мне пришло в голову, что вандалами могли оказаться и сами тривигантцы. Ведь в Граде Тривиганте и прилежащих к нему землях подобные статуи наряду с живописными образами, якобы по её собственному приказанию, под запретом, и, на мой взгляд, истово верующие тривигантцы вполне могли, поддавшись соблазну, уничтожать их, где бы они ни отыскались. Не так ли всё и произошло?

– Это, по-моему, в городе большей частью. В Великом Мантейоне.

Свин хмыкнул.

– Стал-быть, их обе стороны громили?

Выжлец с печальной улыбкой кивнул.

– О тривигантцах я, кажется, слышал такое и надеялся, что Бивень нам объяснит, зачем они это затеяли. Об этом спросить и хотел, только забыл на время. Объяснишь, Бивень? Сможешь?

Он помолчал, глядя на хоровод пылинок в одиноком лучике солнца, пронзавшем полумрак заброшенного мантейона.

– Шёлк – говор-рить!

– Боюсь, Орев имеет в виду меня, – объяснил он, повернувшись к спутникам, – а кто я такой, чтоб отказывать в просьбах птице? Затеяли они это, конечно же, поскольку считали, что такова воля их богини, но это вы, вне всяких сомнений, уже поняли. Куда интересней другое: вправду ли богиня распорядилась подобным образом, и, если да, отчего?

На этом он, погрузившись в раздумья, снова умолк. Ясные голубые глаза его затуманились.

– Если нет, следовательно, её воля – вероятней всего, обман, пущенный в народ тривигантским Капитулом, уж не знаю, как он у них называется, или чиновниками рани. В таком случае сделано это, вероятнее всего, затем, чтоб надёжнее отделить их народ от жителей других городов. Кстати, упоминал ли я, что к югу от Нового Вирона имеется тривигантское поселение? Так вот, имеется.

– Не знал, – пробормотал Выжлец.

– Разумеется, дело не обошлось без смешения, как ни старались некоторые с обеих сторон сему воспрепятствовать: тривигантки выходят замуж за виронцев, виронки становятся жёнами тривигантцев.

– Жалко их всех, однако, – признался Свин.

– Мне, некоторым образом, тоже, однако, по-моему, вряд ли они намного больше… или намного меньше, чем прочие пары, недовольны сделанным выбором. Но, как бы там ни было, традиционный тривигантский запрет на изображения богов, очевидно, отделяет тривигантцев от прочих народов. Этот мантейон – а самое главное, не только он, но и дом любого набожного виронца – в их глазах есть страшнейшее богохульство. Ведь даже у моего друга, Чистика, что называется, обычного преступника, имелась картинка с образом Сциллы, приколотая к стене гвоздиками… однако я отклоняюсь от темы. Если же запрет вправду исходит от самой Сфинги, по-моему, она поступила так либо из гордости, либо от стыда. Возможно, ей показалось, что ни один сотворённый нами образ не способен воздать ей должное. Случалось мне видеть Киприду…

Рука Свина стиснула его локоть так, что толстые заострённые ногти больно впились в кожу.

– Правда, давным-давно, однако я полагаю, что женщины в той же мере прекрасной не изобразить ни одному художнику. Жена Шёлка, Гиацинт, в молодости ослепляла всех вокруг красотой… но с Кипридой даже ей было бы не сравниться.

Хватка Свина ослабла.

– Возможно также, что Сфинга стесняется приверженцев или вообще какого-либо поклонения. Никто из других богов подобных чувств, похоже, не испытывает, но, будь иначе, это сделало бы им немалую честь.

Выжлец вытаращил глаза.

– Но ведь…

– «Но ведь они же – боги»? Не это ли ты собирался сказать? Действительно, они – по крайней мере, здесь – наши боги, а если боги требуют от нас поклонения, ничего не попишешь, придётся им поклониться либо погибнуть. Видишь вон ту, дальнюю нишу?

– Ага, – подтвердил Выжлец, – только она пустая.

Орев настойчиво, резко закаркал, и его хозяин направился к пустующей нише.

– В определённом смысле, ты ошибаешься. Стоит только допустить, что эта ниша отведена Иносущему… Свин, не хочешь ли сунуть в неё руку? Не бойся, ничего страшного с тобой не случится.

– Не-а.

– Прекрасно. Понимаешь ли ты, Выжлец, отчего эта пустая ниша принадлежит Иносущему? Отчего сейчас она – его место, хотя, может статься, изначально предназначалась для кого-то из Девятерых… возможно, даже для самого Паса?

– Потому что никто не знает, каков он с виду? По-моему, ты как-то что-то похожее говорил.

– И поэтому тоже, хотя сия причина – отнюдь не единственная. Нет, я вовсе не хочу сказать, что он таков, какой тривигантские женщины полагают Сфингу. В наших попытках изобразить его, придав ему образ мудрого, благородного человека, или, к примеру, ночного неба, каким оно видится нам на Синем, бескрайней тьмы, усеянной крохотными огоньками, нет ничего дурного. Вернее сказать, нет ничего дурного, пока мы не начинаем считать, будто он вправду выглядит именно так, как изображён нами. В таком случае вот эта пустая ниша лучше всего.

– Однако ж у них-то Сфинга так выглядит! – выпалил Выжлец, шумно втянув в грудь воздух.

Расставшись с Выжлецем на Золотой, они направились к Кварталу Солнечной Улицы.

– Слышь, браток, а в этих домах так-таки нет никого? – спросил Свин какое-то время спустя.

– Человек – нет! Девочка – нет! – ответил за хозяина Орев.

Хозяин Орева тяжко вздохнул.

– После того как мы миновали дом, где одно время жили Выжлец с Пижмой, я спросил Выжлеца, далеко ли ещё до обитаемой части города. Говорил негромко, и, очевидно, ты, поглощённый раздумьями, пропустил наш разговор мимо ушей, однако Выжлец ответил, что мы уже там, что улица, которой мы идём, – одна из тех, которые пока не опустели. Тогда я начал вести счёт домам и насчитал, самое меньшее, по пять брошенных на каждый, где вроде бы кто-то живёт.

Свин не ответил ни слова.

– Разумеется, кто-либо мог жить и в тех, что показались мне опустевшими. Да, вполне, вполне мог… надеюсь, так оно и есть.

– А ты ж ещё говорил, будто пустое место – место для Иносущего.

– Обнадёживающая мысль! Благодарю тебя. Да, и отвечая на твой вопрос: в окрестных домах жители есть, но не во многих.

Свин склонил голову на сторону.

– Телега… колёса грохочут, браток!

– А я ничего не слышу. Твой слух, как я не раз уже замечал, куда острей моего. Однако я рад за тебя, Свин, и нисколько не сомневаюсь: ты, безусловно, прав. Позволь, я кое о чём расскажу? Сейчас ты напомнил мне эту историю, и, даже если она не доставит тебе особого удовольствия, прошу, выслушай. Дай мне возможность порадоваться, рассказывая её.

– Не против ли Свин послушать? Не-е, не против!

– Ещё раз благодарю тебя. Прежде всего должен предупредить: возможно, я путаю, может статься, нынешний мантейон и не тот, но, по-моему, тот же самый. Выжлец сказал, что не помнит, как звали авгура, служившего там, когда они с Пижмой порой посещали жертвоприношения, а речь, полагаю, пойдёт о его предшественнике, если мантейон действительно тот. Звали его Скатом. Патерой Скатом.

– Человек… Хор-роший?

– А-а, Орев, в этом-то и суть всей истории! Один мальчишка – как его звали, забыл, но сие и неважно – вместе с матерью возвращался в город, прожив год или около за городом. Ты, Свин, наверняка помнишь, как Выжлец с Пижмой, поженившись, переехали из Тупика в город, поскольку в Тупике для Выжлеца не нашлось работы, а после вернулись обратно. Точно таким же манером этот мальчишка с матерью уехали в отдалённую деревушку, поселились в крестьянском доме, где мальчишка, совсем ещё маленький, радовался близости леса и ручью, такому широкому, что не перепрыгнешь, но в одиночестве нередко скучал. И вот решили они вернуться обратно, в город. Дорога показалась мальчишке изрядно – по мальчишеским меркам – долгой, хотя большую часть пути он проехал, сидя на груде вещей, в тележке, толкаемой его матерью. Разумеется, мать его порядком устала, а посему они остановились на ночь у самой окраины, в доме подруги матери, дабы наутро, как следует отдохнув, проделать остаток пути до небольшого опрятного домика, где их обоих несколько лет назад устроил на жительство ещё один из добрых друзей, мужчина, по-видимому, также порой проводивший там ночи, поскольку он держал в этом домике бритву. После ужина несчастная женщина отправилась спать и сразу уснула, но мальчишке спать пока не хотелось.

– Мальчик… Хор-роший?

– Не особенно, Орев, хотя сам-то мальчишка полагал себя таковым, поскольку мать любила его всем сердцем. Мал ещё был, не понимал, что мать не разлюбит его никогда, хорошо он себя ведёт или дурно.

По обе стороны улиц всё чаще попадались пожарища, прямоугольные ямы подвалов, обрамлённые обгоревшими досками и доверху залитые чёрной водой.

– Подумать только, ведь этот квартал сгорел двадцать лет тому назад, – сообщил он Свину. – Гляжу, и сердцу больно: как мало с тех пор отстроено заново! Случалось мне побывать в Граде Ингуми, на Зелёном, и он разорён не намного сильнее. Вот это, кажется, Струнная. Ах, как же жаль, что пожары добрались и сюда!

– Сочувствую, браток.

– Однако историю необходимо закончить. Увижу что-либо примечательное, снова прервусь.

На этом он ненадолго умолк, собираясь с мыслями.

– Так вот, мальчишка решил предпринять небольшую прогулку. Прежде всего он надеялся встретить ровесника, однако прекрасно помнил об опасности заблудиться, а посему не рисковал сворачивать с улицы, где находился дом, в котором они с матерью остановились на ночлег, рассудив, что вернуться к матери той же улицей не составит труда. Чем это кончилось, ты, думаю, уже догадываешься. Отвлёкшись на что-то, мальчишка позабыл, в какую сторону шёл. Позабыл и, полагая, что возвращается к матери, в дом, где их приютили, проделал изрядный путь. Шёл, шёл, пока не попался ему на глаза старик в чёрном, плачущий на крыльце мантейона. До тех пор просить кого-либо о помощи мальчишка опасался, однако старик с виду казался человеком столь добрым, мягкосердечным, что мальчишка подошёл к нему, пару минут помолчал, смущённо ёжась, собираясь с духом, прикидывая, с чего бы начать, и отвергая одно вступление за другим, и, наконец, спросил: отчего, дескать, ты плачешь? А старик поднял взгляд, увидел мальчишку, указал на телеги, фургоны и паланкины, так и сновавшие мимо то туда, то сюда, и ответил: «Стань мои прегрешения перед богами зримыми, их оказалось бы куда больше – так много, что всех не оплакать и вчетвером».

Дальше оба двинулись молча. Время от времени то справа, то слева попадались хижины, выстроенные из отысканных на пожарищах досок да брусьев, казавшихся (если не слишком присматриваться) выкрашенными в чёрное. На соседней улице играли детишки: пронзительные вопли играющих звучали в ушах, точно щебет воробьёв на дереве где-то вдали.

– На том сказочке и конец, браток? – нарушил молчание Свин.

– Да, верно, – сглотнув, с великим трудом выдавил он.

– Чтой-то тя так зацепило?

– Мальчик… дом? – требовательно осведомился Орев. – Дом – найти?

– Да, – ответил его хозяин, утирая глаза. – Только мальчишкой сделался вовсе не тем. И дом вовсе не тот…

Последние слова прозвучали совсем негромко, однако Свин их расслышал.

– Э-э, так ты дом свой увидел, стал-быть?

Не в силах вымолвить даже слово, он лишь кивнул.

– Говор-рить «да», – объяснил Свину Орев.

– Эта улица – Серебристая. И вот, идём мы… идём мы по Серебристой, а я её не узнаю. Всё сомневаюсь да сомневаюсь. Свин…

– Ась?

– Свин, я тут об оскорблении богов говорил… но, знаешь, мне всё равно, нравятся ли Сфинге со Сциллой мои поступки или нет.

– Так ты ж говорил, что не стал бы их статуй ломать.

– Да, но лишь потому, что принадлежат они не мне. И потому, что всякая статуя – произведение искусства, а бездумное уничтожение предметов искусства есть несомненное злодеяние. Однако, Свин…

Тут он, запнувшись, остановился как вкопанный.

– Старина Свин тебе друг, браток.

– Знаю, знаю. Оттого-то и тяжело так. Уходя с родины, из Гор, Взирающих На Горы, ты уже был слеп, если я верно понял твой рассказ.

– Когда Свин от братвы уходил… точно так.

– И весь путь сюда проделал пешком, хотя лишён зрения.

– Точно так, браток. Сколько покувыркаться пришлось – о-го-го!

– Тогда, Свин, у меня к тебе просьба. Да, просить о подобном одолжении я не вправе и до конца жизни буду…

– Говор-рить – нет!

– Буду попрекать себя этой просьбой, но всё равно попрошу. Да, знаю, сюда тебя привёл я. Если б не я, ты б даже не подумал заворачивать в этот сгоревший квартал… а может, и в Вирон вообще.

– Выкладывай уж, браток.

– Поначалу я думал… показать тебе, где некогда жил. Обитель авгура, дом, в котором рос. И отцовскую лавку… то есть где они все стояли когда-то, в прошлом. Рассказал бы немного о них… что они… что эти места для меня значат.

Как ему ни хотелось зажмуриться, он собрал волю в кулак и устремил взгляд в лицо Свина.

– Но вместо этого попрошу вот о чём. Выжлец пошёл нанимать комнату в гостинице и рад будет приютить любого из нас – вернее сказать, нас обоих, хоть вместе, хоть по отдельности. Гостиница называется «У Горностая», а находится на холме под названием Палатин, в центре города. Не согласишься ли ты отправиться туда в одиночку? Будь добр. Очень тебя прошу.

Свин улыбнулся.

– И это всё, браток?

– Клянусь, до ростени я тебя там разыщу. Понимаешь, мне просто хочется… нужно побыть здесь одному. Нужно, и всё тут.