Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– Помнится, ты говорил однажды, что мое имя показалось тебе необычным. Так вот, когда я был… мальцом, имя «Ким Ли Сун» считалось самым обычным. Самым обычным… в землях, сейчас затопленных морем. А слышал ли ты о моем корабле, Севериан? Он назывался «Облако Удачи».

– Игорный дом на плаву? Нет, не слыхал о таком, но…

Взгляд мой привлек проблеск зеленоватого света – неяркого, едва различимого в темноте. Под низкими сводами просторного, извилистого подземелья волной прокатился ропот множества голосов. Иона зашуршал, завозился, поднимаясь на ноги. Я вскочил тоже, но, стоило мне встать, был ослеплен голубой вспышкой. Такой сильной боли я не испытывал еще никогда: казалось, с лица начисто содрана и кожа, и плоть. Если бы не стена, мне бы, пожалуй, не удалось устоять на ногах.

В отдалении вновь вспыхнул голубой свет. Кто-то из женщин пронзительно вскрикнул.

Иона разразился руганью – по крайней мере, если судить по тону, так как язык этот оказался мне незнаком – и с громким топотом сорвался с места. В новой вспышке я узнал искру наподобие молний, которые видел в тот день, когда вместе с мастером Гюрло и Рохом подверг Теклу пытке «Революционером». Несомненно, Иона, как и я, закричал, но к этому времени в подземелье поднялся такой гам, что различить в общем шуме его голос мне не удалось.

Зеленоватые отсветы сделались ярче, и вскоре я, наполовину парализованный болью, скованный страхом, подобного коему не испытывал еще никогда, увидел, как они сливаются в чудовищной величины лицо, уставившееся на меня блюдцами глаз и тут же угасшее, исчезнувшее во мраке.

Внушенного этим зрелищем ужаса перу моему не передать ни за что, если бы даже я, точно раб, трудился над этой частью повествования до скончания века. К мучительной боли прибавился страх ослепнуть, хотя по сути дела мы и без того были все равно что слепы. В подземелье царила тьма, а зажечь свечу или хотя бы ударить кресалом о кремень и высечь искру на трут никто из нас не мог. Повсюду вокруг кричали, рыдали, молились. В какой-то момент сквозь это дикое многоголосье отчетливо прорезался звонкий девичий смех, но и он почти сразу утих.

Алчущий света, точно изголодавшийся – мяса, я наконец рискнул извлечь из сапога Коготь… хотя, возможно, вернее будет сказать, что это Коготь подтолкнул меня к риску: пальцы словно сами собой скользнули за голенище и крепко стиснули камень.

Боль тут же унялась, все вокруг залило лазоревым светом. Шум усилился вдвое: увидев сияние, несчастные обитатели подземелья перепугались новой жути, обрушившейся на их головы неизвестно откуда. Я снова спрятал камень в сапог, а когда его свет полностью скрылся из виду, принялся шарить вокруг в поисках Ионы.

Сознания он, вопреки моим предположениям, не потерял – корчился на полу, шагах в двадцати от того места, где мы устроились отдыхать. Я перенес его в наш закуток (причем Иона показался мне на удивление легким) и, прикрыв нас обоих плащом, коснулся Когтем его лба.

В скором времени он сумел сесть. Я, раз уж напасть, постигшая нас в подземелье, миновала, велел ему отдохнуть.

– Нужно компрессоры запитать, пока воздух вконец не испортился, – встрепенувшись, пробормотал он.

– Все в порядке, Иона. Все в порядке, – заверил его я, сам себя за то ненавидя, но говоря с ним, будто с самым маленьким из учеников, в точности так же, как многие годы назад говорил со мной мастер Мальрубий.

На запястье моем сомкнулось что-то холодное, твердое, однако движущееся, словно живое. Схватившись за странный предмет, я обнаружил, что это стальная рука Ионы, а спустя еще миг понял: он ищет ощупью мою ладонь.

– Тяжесть чувствую! – Голос Ионы звучал все громче и громче. – Но, может, дело только в огнях?

С этим он отвернулся. Из темноты донесся лязг и скрежет стальных пальцев о камень, и Иона заговорил сам с собой на каком-то незнакомом мне носовом, с преобладанием односложных слов языке.

Набравшись храбрости, я вновь вынул из-за голенища Коготь и еще раз коснулся им его лба. Мерцал самоцвет тускло, как и в тот раз, когда мы впервые рассматривали его тем вечером, и легче Ионе не стало, однако со временем мне удалось успокоить его. Наконец, спустя долгое время после того, как остальные заключенные угомонились, мы улеглись спать.

Когда я проснулся, над головой снова горели неяркие светильники, но мне отчего-то казалось, что снаружи еще ночь – в крайнем случае самое начало утра.

Лежавший рядом со мной Иона все еще спал. В его рубашке зияла длинная прореха, и я смог разглядеть, где его опалило голубым пламенем. Вспомнив обезьяночеловека с отрубленной кистью руки, я огляделся, удостоверился, что нас никто не видит, и провел вдоль ожога Когтем.

На свету камень засиял, заискрился намного ярче, чем накануне вечером, и черный шрам… нет, не исчез, но сделался заметно уже, а воспаление по краям его пошло на убыль. Чтобы добраться до нижнего конца раны, я слегка приподнял ткань рубашки, а сунув руку в прореху, услышал едва уловимый звон – звон самоцвета о металл. Сдвинув ткань еще дальше в сторону, я обнаружил, что под нею кожа друга заканчивается – разом, словно трава вокруг крупного валуна, – уступая место блестящему серебру.

Первым делом мне подумалось, что это доспех, но вскоре я понял, что ошибаюсь. Это был металл, заменяющий часть тела, подобно металлическому протезу, заменявшему Ионе кисть правой руки. Насколько далеко он тянется вниз, я разглядеть не смог, а ощупывать ноги, опасаясь разбудить Иону, не решился.

Вновь спрятав Коготь в сапог, я поднялся на ноги и, дабы поразмыслить пару минут в одиночестве, отошел от Ионы к середине подземелья. Каким бы странным ни казалось оно накануне, пока все бодрствовали и занимались делами, сейчас это подземелье – убогое, сплошь в беспорядочных углах, нишах да выступах, словно бы сплюснутое под тяжестью низкого потолка – производило еще более странное впечатление. В надежде, что моцион, как это нередко случается, прибавит бодрости не только телу, но и уму, я принялся мерить помещение шагами вдоль и поперек, стараясь ступать потише, чтобы не потревожить спящих.

Не успев сделать и сорока шагов, я увидел на полу нечто казавшееся поразительно неуместным среди множества людей в обносках и засаленных, обшитых грубым холстом тюфяков. То была женская шаль, скроенная из какой-то плотной, глянцевито блестящей ткани оттенка спелого персика. Аромат, исходивший от моей находки, не поддается описанию вовсе: непохожий на запах любого из фруктов или цветов, растущих на Урд, он, однако ж, был очень и очень приятен.

Но, стоило мне свернуть превосходную шаль, чтоб спрятать ее в ташку, за спиной зазвенел детский голосок:

– К несчастью это. Просто ужас к какому. Ты разве не знаешь?

Обернувшись и опустив взгляд, я обнаружил позади девочку с блестящими полночно-темными глазами, казавшимися слишком большими для ее бледного личика.

– Что именно, госпожа? Что именно к несчастью?

– Брать себе, что найдешь на полу. За потерянным после приходят. А отчего ты одет в черное?

– Это цвет сажи, тот, что чернее черного. Протяни сюда руку, я тебе покажу. Видишь, ладонь будто бы исчезает, когда я прикрываю ее краем плаща?

Крохотная и все же казавшаяся слишком большой для этаких хрупких плеч головка девочки склонилась в серьезном кивке.

– Черное носят могильщики. Ты тоже хоронишь людей? Когда хоронили навигатора, за ним следом ехали черные повозки, шли люди в черных одеждах. Тебе доводилось бывать на таких похоронах?

Я присел перед нею на корточки, чтоб проще было смотреть в ее серьезное, без тени улыбки личико.

– Нет, госпожа, на похороны одежд цвета сажи не надевают, опасаясь быть принятыми за моих собратьев по гильдии и, весьма вероятно, запятнать репутацию умершего. А вот эта шаль… взгляни, какая красивая. Ты ведь о ней говорила? Отчего же такая находка – к несчастью?

Девочка закивала.

– Такие вещи остаются на полу после прихода хлыстов. Их положено пропихивать под дверь, сквозь щель у порога, не то они вернутся за потерянным.

Взгляд ее скользнул по шраму, пересекавшему мою правую щеку.

Я коснулся щеки.

– Хлысты… те самые, кто это сделал? Кто они? Я видел зеленое лицо в темноте…

– Я тоже. – В смехе девочки послышался перезвон колокольчиков. – Я думала, оно меня съест.

– Но вспоминать о нем тебе, кажется, ничуть не страшно?

– Мама говорит: что видишь в темноте – пустяки, оно почти всякий раз разное. А вот хлысты бьют больно, и потому она меня за спиной держит, между нею самой и стенкой. Твой друг просыпается. Отчего у тебя вид такой чудной?

(Мне вспомнилось, как мы дружно хохочем – трое юношей и еще две девицы, примерно мои ровесницы. Гибер подает мне плеть из витой медной проволоки на увесистой рукояти, Лолиан готовит к забаве жар-птицу, которую собирался вертеть на длинном шнуре…)

– Севериан! – окликнул меня Иона.

Я поспешил к нему.

– Как хорошо, что ты здесь, – сказал он после того, как я присел рядом. – Мне уж подумалось… будто ты ушел.

– Отсюда не так-то просто уйти, если ты вдруг позабыл.

– Да, да… теперь вспоминаю. А знаешь, Севериан, как называется это место? Мне вчера рассказали. Аванзала… хотя тебе это, вижу, уже известно.

– Нет.

– Но ты же кивнул.

– Я вспомнил название, как только ты произнес его, и сразу понял: да, так и есть. Я… то есть Текла, похоже, бывала здесь. И никогда не считала это подземелье странным местом для устройства тюрьмы – надо полагать, оттого, что других тюрем не видела, пока не очутилась в нашей башне, – но вот меня оно здорово удивляет. Одиночные камеры или хотя бы несколько обособленных помещений, на мой взгляд, намного практичнее… однако, может быть, все это лишь предрассудки.

Иона уперся руками в пол, приподнялся и сел, привалившись спиной к стене. Смуглое от загара, лицо его побледнело, заблестело от пота.

– Ты разве не понимаешь, каким образом все это устроили? Погляди вокруг.

Оглядевшись, я не увидел вокруг ничего нового. Просторное помещение, тусклые светильники в потолке…

– Все это были апартаменты, а то и не одни. Апартаменты из нескольких комнат. Потом стены снесли, а поверх старых полов настелили новый, единообразный. А сверху – наверняка навесной фальш-потолок. Если приподнять одну из этих панелей, увидишь за ним прежний, первоначальный.

Я поднялся во весь рост и попробовал подтолкнуть кверху одну из прямоугольных панелей. Достать до нее я достал, однако для хорошего толчка мне не хватило роста. Тогда все та же девочка, наблюдавшая за нами с расстояния в десяток шагов и, несомненно, вслушивавшаяся в каждое слово, сказала:

– Подними меня, а я подниму панель.

С этим она подбежала к нам. Приподняв ее, я убедился, что, обхватив ладонями тонкую талию, без труда подниму ребенка и над головой. Две-три секунды ее крохотные ручонки трудились над прямоугольником потолочной панели, и наконец панель подалась, обрушив на нас целую лавину пыли. Над панелью оказалась решетка из тонких металлических прутьев, а за ними виднелся сводчатый потолок, богато украшенный лепниной и изрядно облупленной росписью с изображением птиц в облаках. Тут руки девчонки ослабли, панель, снова обдав нас пылью, опустилась на место, и смотреть стало не на что.

Целой и невредимой опустив девочку на пол, я вновь повернулся к Ионе.

– Ты прав. Там, над этим потолком, есть еще один, старый, для помещения куда меньшего. Но как ты об этом узнал?

– Просто поговорив с этими людьми накануне.

Подняв руки – стальную ладонь и ладонь из плоти и крови, – он сделал вид, будто протирает глаза.

– Спровадь девочку прочь, ладно?

Я велел девчонке возвращаться к матери, но, подозреваю, она попросту пересекла помещение поперек, а после в обход, вдоль стенки, вернулась назад, чтобы не упустить ни слова.

– Такое ощущение, будто я просыпаюсь, – сказал Иона. – Кажется, вчера я говорил, что опасаюсь лишиться рассудка. Так вот, сейчас я, наоборот, прихожу в разум, а это нисколько не лучше и даже хуже.

До этого он сидел поверх холщового тюфяка, на котором спал, теперь же обмяк, привалившись к стене в той же позе, в какой мне однажды попался на глаза сидящий спиною к дереву труп.

– На борту корабля я обычно читал, – продолжал он. – И как-то раз прочел одну историю… впрочем, тебе о ней вряд ли что-либо известно – ведь сколько хилиад с тех пор минуло…

– Очевидно, да, – согласился я.

– История та совершенно не походила на то, что здесь происходит, но… сколько же общего! Куча пустячных курьезных обычаев и обыкновений, причем некоторые на поверку не так уж пустячны. Странные традиции, странные законы… словом, я попросил корабль подобрать мне еще что-либо подобное.

На лбу его до сих пор поблескивали капельки пота, и я, решив, что он заговаривается, отер лоб Ионы лоскутом фланели, который носил с собой для ухода за клинком меча.

– Наследные правители, наследные подданные, чиновники самых невообразимых мастей. Копейщики с длинными седыми усами. – На губах Ионы мелькнула тень прежней ироничной улыбки. – «Белый Конь едет вниз по кочерге. Того и гляди упадет», – говорилось в записной книжке Короля.

В дальнем углу подземелья, у дверей, поднялась суматоха. Спавшие либо негромко беседовавшие меж собой заключенные один за другим поднимались и шли туда. Очевидно, решив, что и я направлюсь следом за всеми, Иона стиснул мое плечо пальцами левой руки, показавшейся мне слабой, как женская.

– Но исходно все было совсем иначе. – В его дрожащем голосе зазвучали стальные нотки. – Король, Севериан, избирался на Марсовом Поле и своей волей возводил подданных в графское достоинство. То были так называемые Темные века. Лишь вольный житель Ломбардии мог стать бароном.

– Еду принесли! – сообщила возникшая рядом словно из ниоткуда девочка, которую я поднимал к потолку. – Вы идете?

– Пойду, раздобуду чего-нибудь на нашу долю, – сказал я, поднимаясь на ноги. – Может, после еды тебе станет получше.

– За долгое время все это слишком прочно въелось в умы, – сказал Иона мне вслед. – Люди не знают, что…

Заключенные один за другим шли назад, бережно держа на локте небольшие ковриги хлеба. К тому времени, как я дошел до дверей, толпа поредела, и я сумел разглядеть, что двери отворены. За дверьми, в коридоре, стоял на страже серебристой тележки служитель в крахмальном колпаке из белой кисеи. Заключенные, выходя за порог аванзалы, обступали его кольцом, и я, последовав их примеру, ненадолго почувствовал себя свободным.

Однако сия иллюзия вскоре развеялась в прах. В обоих концах коридора, преграждая путь дальше, стояли гастаты, а еще двое загородили скрещенными копьями двери в Кладезь Зеленых Курантов.

Кто-то коснулся моего локтя. Обернувшись, я обнаружил рядом седовласую Никарету.

– Непременно возьми что-нибудь, – сказала она. – Если не для себя, то для друга. Не бывало еще такого, чтоб еды хватило на всех.

Кивком поблагодарив ее, я через головы нескольких человек дотянулся до тележки и сумел ухватить пару липких ковриг.

– А часто ли нас кормят?

– Дважды в день. Вчера вас привели вскоре после второго раза. Все мы стараемся лишку не брать, но еды все равно недостаточно.

– Да это же сладкие булки, – сказал я, слизнув с кончиков пальцев сахарную глазурь, приправленную лимоном с мускатным орехом и имбирем.

Старуха кивнула.

– Как всегда, – подтвердила она, – хотя пекут их день ото дня по-разному. Вон там, в серебряном кофейнике, кофе, а на нижнем ярусе тележки можно взять кружку. Большинство тех, кто здесь заточен, кофе не любят, а потому и не пьют. По-моему, некоторые даже не знают, что это такое.

Сладкие булки разобрали, и заключенные, кроме нас с Никаретой, вновь удалились в подземелье с низкими потолками. Я, взяв с нижнего яруса тележки кружку, наполнил ее из кофейника. Кофе оказался весьма и весьма крепким, горячим, черным, как деготь, и щедро, до густоты, сдобренным медом с нотками чабреца.

– Разве ты не собираешься пить его?

– Ионе хочу отнести. Они не станут возражать, если я чашку с собой возьму?

– Вряд ли, – ответила Никарета, однако тут же едва заметно указала кивком на солдат.

Гастаты взяли копья на изготовку; пламя на остриях запылало ярче. Мы с Никаретой вернулись в аванзалу, и двери захлопнулись за нашими спинами, едва мы переступили порог.

Напомнив Никарете о том, что накануне она говорила, будто находится здесь по собственной воле, я спросил, известно ли ей, отчего заключенных балуют сдобными булками и кофе с далекого юга.

– Ты же сам знаешь, – отвечала она, – я по голосу слышу.

– Нет. Вот Иона, думаю, знает.

– Может, и знает. А все потому, что эта тюрьма якобы вовсе и не тюрьма. С давних пор – полагаю, так повелось еще до воцарения Имара, – Автарх, согласно обычаю, судит всякого, обвиненного в преступлении, совершенном в пределах Обители Абсолюта, сам, лично. Возможно, прежним автархам казалось, будто, разбирая подобные казусы, они будут лучше осведомлены о зреющих против них заговорах. А может быть, они просто надеялись, справедливо судя людей из ближайшего своего окружения, посрамить ненавистников и вырвать ядовитые зубы человеческой зависти. Так ли, иначе, с делами важными разбираются без промедления, а вот обвиняемых в преступлениях невеликой серьезности отправляют сюда, дожидаться…

Буквально минуту назад захлопнувшиеся за нами, двери вновь отворились, и внутрь втолкнули оборванного коротышку с щербатым ртом. Упав, распростершись по полу, он живо поднялся и бросился к моим ногам. То был Гефор.

Заключенные в точности так же, как к нам с Ионой, бросились к нему, подняли, столпились вокруг, наперебой, во весь голос расспрашивая его кто о чем. Вскоре Никарета при помощи Ломера отогнала их и попросила Гефора назваться. Гефор смял в руках шляпу (совсем как в то утро, когда отыскал меня после ночевки у Ктесифонского перекрестка) и заговорил:

– Я – раб моего г-г-господина, избороздивший сотни морей и к-к-карт истрепавший без счета, насквозь пропитавшийся п-п-пылью дорог, дважды покинутый, а по п-п‐прозванью – Гефор!

Все это время он не отрываясь смотрел на меня с безумным блеском в глазах, точно одна из безволосых крыс шатлены Лейлы – тех, что начинают вертеться юлой, кусая собственный хвост, если хлопнуть в ладоши.

Охваченный неописуемым отвращением пополам с нарастающим беспокойством об Ионе, я поспешил вернуться туда, где мы провели ночь. Стоило мне сесть рядом с Ионой, образ трясущейся серокожей крысы, маячивший перед глазами, словно бы вспомнил, что он – всего-навсего образ, похищенный из памяти покойной Теклы, и, замерцав, подернувшись рябью, угас, подобно «рыбке» Домнины.

– Что стряслось? – спросил Иона, вроде бы чуть-чуть окрепший.

– Мысли покоя не дают.

– Плохо дело, особенно для палача. Одна радость – я в этом не одинок.

Я положил сладкие булки ему на колени, а кружку поставил поближе к руке.

– Кофе. По-городскому, без перца. Тебе ведь такой и нравится?

Иона, кивнул, поднес кружку к губам.

– А тебе?

– Я свой на месте выпил. Ешь булки – на удивление хороши.

Иона послушно впился зубами в булку.

– Мне край как нужно с кем-нибудь поговорить, а кроме тебя, и не с кем, пусть даже ты после решишь, будто я – настоящее чудовище. Впрочем, ты, друг мой Севериан, тоже чудовище, можешь не сомневаться. Ибо зарабатываешь хлеб насущный тем, чем обычно занимаются только ради забавы.

– А ты, мой чудовищный друг, металлом изрядно залатан, – парировал я. – И речь не только о ладони. Мне давно все известно. Ешь булки, кофе пей. Думаю, в следующий раз нас покормят не раньше, чем страж через восемь.

– Разбились мы при посадке. На Урд прошло столько времени, что к нашему возвращению не сохранилось ни единого подходящего порта, не говоря уж о доках. Так я остался и без руки, и, можно сказать, без лица. Товарищи по команде починили меня, как сумели, но запчастей не хватило. Под рукой оказался только… биологический материал.

Стальной рукой, которую я все это время считал немногим сложнее крюка, Иона подцепил другую руку, руку из плоти и кости, словно комок какой-нибудь мерзости, с тем чтоб избавиться от него поскорей.

– У тебя жар. Хлыст нанес тебе серьезную рану, но ничего. Скоро все заживет, а там мы выберемся отсюда и найдем Иоленту.

Иона кивнул.

– Помнишь, как мы выходили из-под свода Врат Скорби во всей этой сумятице, а она повернула голову так, что солнце осветило одну из щек?

Я ответил, что помню.

– Прежде я никогда не любил. Никогда никого не любил с тех самых пор, как наша команда распалась, разбрелась кто куда.

– Если есть больше не можешь, тебе непременно нужно отдохнуть.

– Севериан…

С этим Иона снова схватил меня за плечо, но на сей раз другой, стальной рукой – сильной, твердой, как клещи.

– Севериан, ты должен поговорить со мной. Иначе мне этой путаницы в мыслях не выдержать.

Какое-то время я говорил обо всем, что ни придет в голову, не слыша ни слова в ответ. Затем мне вспомнилась Текла, нередко впадавшая в столь же глубокое уныние, и как я читал ей вслух. Вынув из ташки книгу в коричневом переплете, я открыл ее наугад.