Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Дж. Дж.: Если миру после конца света предстоит воскресение, у нас определённо возникают некоторые трудности с точки зрения христианской эсхатологии. Пытались ли вы объединить обе эти идеи или же просто обыгрывали идею «гностической» вселенной?

Дж. В.: Пожалуй, я попросту играл этими идеями, не пробуя отыскать в них особый смысл. Предстоит ли нам воскресение в следующем вселенском цикле? Что ж, может, и предстоит. Не знаю. Что в действительности подразумевается под концом света, под небом, свивающимся, словно свиток, и так далее, нам неизвестно тоже. Всё это – язык образный, фигуральный, попытка растолковать общую идею аудитории, неспособной постичь факты. И я, кстати сказать, отнюдь не уверен, что мы способны постичь эти факты в большей степени, чем люди древности. Всё это – наподобие сюжета из Бытия. То есть в буквальное «яблоко» я не верю, как и в буквальное вкушение запретного плода, завершившееся этакими последствиями, но если нужно объяснить скопищу весьма примитивных субъектов, чем люди отличаются от животных и в какой момент, свернув не туда, начали от них отличаться, такой способ очень даже неплох.

Дж. Дж.: Кого судят в «Урд Нового Солнца», Севериана или Задкиила?

Дж. В.: В действительности – Севериана. А Задкиил, насколько я помню, делает вид, будто в рамках суда над Северианом судят и его.

Дж. Дж.: Задкиил означает «Справедливость Господня».

Дж. В.: Так на то он и ангел правосудия.

Дж. Дж.: И у вас выносит приговор. А Афета? Какое написание имелось в виду? Через букву «эта» в последнем слоге – то есть «безмолвная»? Афета через «эпсилон» может означать «прощение».

Дж. В.: Нет, в виду имелась «безмолвная». Эти создания разговаривают, слагая речь из посторонних звуков, так что со стороны кажется, будто это их собственный голос, но на самом деле немы. И в атмосфере абсолютной тишины говорить неспособны. Просто физическая идея, которую я решил обыграть, однако в ней есть и определённый философский смысл.

Дж. Дж.: Как будто вселенная слов на одном уровне, а над ней есть ещё нечто, уровнем, а то и несколькими уровнями выше?

Дж. В.: Ну, здесь основная мысль в том, что объясниться с другими мы можем лишь посредством того, что привлечёт их внимание.

Дж. Дж.: О’кей. А сексуальная связь Севериана с ней? Каково её назначение? Он – человек женатый, а значит, на некотором уровне изменяет жене. Поднявшись на борт корабля, он немедля занимает каюту по соседству с Гунни и, судя по тексту, думает: что ж, после Валерии у меня уже лет десять как никого не было… что это, если не изъян в его добродетели?

Дж. В.: Да, лепить из него образец добродетели я даже не думал.

Дж. Дж.: Однако дальше его уводит на ночь к себе существо ангельского чина. Что это означает? Горний брак неба с землёй?

Дж. В.: По-моему, скорее, попытка высшего существа поднять выше существо низшее. А также по меньшей мере вполне естественное влечение низшего существа к высшему.

Дж. Дж.: То есть мы можем интерпретировать всё это больше на символическом уровне, чем на моральном?

Дж. В.: О да, да. На Йесод он прибыл, дабы предстать перед нравственным судом, однако оправдательный приговор вовсе не значит, что все его поступки, совершённые либо будущие, морально безукоризненны. Такого критерия, знаете ли… такой высоты не взять никому. Ибо никто из нас не безгрешен – уж извините за банальность, однако это ведь истина, истина немалой важности, и… на вас паук. Так вот, если считать людьми добрыми, достойными только безгрешных, достойных людей на свете не окажется ни одного. Посему и приходится считать достойными людей скверных, но временами с переменным успехом старающихся стать лучше: большего нам не достичь.

Дж. Дж.: Кто-то из «священных рабов» – возможно, Фамулимус, а может, кто-либо ещё – сообщает Севериану, что он средоточие, спаситель всей собственной расы. Звучит это настолько по-христиански, что сразу же становится ясно, отчего многие толкователи видят в Севериане образ Христа. Есть ли в книге образ Христа, или Он – лишь для нашей вселенной?

Дж. В.: Если там и есть хоть какой-нибудь образ Христа, это Севериан. Только отождествлять его с Христом не стоит. На первый взгляд положение Севериана схоже с положением Христа, но в действительности не таково же, поскольку Христос есть и Бог, и человек, а Севериан – нет. Севериан – скорее христианин, чем Христос. Однако его воспринимают как представителя человечества, по которому надлежит судить обо всём человечестве. Вполне вероятно, то же самое произошло и с человеком-Христом. Таким же человеком, как вы и я, спасшим нас, выдержав испытание схожим судом. Не погубленным скверной. По-моему, святой Павел абсолютно прав, говоря, что Иисус подвергся всем искушениям, которым подвергаемся мы. Мне думается, Иисус хоть раз да испытывал соблазн совершить убийство или любой другой грех, какой ни назови, подобно любому из нас. Разница только в том, что Он не согрешил.

Дж. Дж.: Ну что ж, два часа истекли. Пора оставить этот чудесный сад жучкам и паучкам. Благодарю вас от всего сердца!

Пожалуй, интервью, взятое у Вулфа Бейбером, окажется самым необычным в данном собрании, поскольку интервьюер не расспрашивает о каких-либо произведениях Вулфа конкретно, «в лоб». Здесь мы познакомимся с общими взглядами Вулфа на жанровую литературу, материалистическую философию и Чикаго.

Б. Б.: Чем отличается научная фантастика от фэнтези?

Дж. В.: По сути, правдоподобием. Научная фантастика – всё, во что читателя можно заставить поверить, а фэнтези – всё, где ему придётся отречься от недоверия добровольно. Многие физики полагают сверхсветовой двигатель в принципе невозможным, недостижимым, однако писатель может внушить людям, будто такое возможно, поскольку в физике многие разбираются, мягко говоря, слабо. Вдобавок некоторые из физиков считают, что сверхсветовой двигатель возможен. Если завести разговор о генном инженере, выводящем единорогов, скорее всего, выйдет фэнтези, так как в это читатели не поверят. Не поверят, хотя до подобных вещей нам, можно сказать, рукой подать: ещё немного, и мы получим возможность выращивать единорогов.

Таким образом, всё дело в правдоподобии. Подумают люди: «А ведь будущее вполне может оказаться таким»? Если да, стало быть, перед нами научная фантастика. А если читатель подумает: «Нет, такого не может быть никогда», – стало быть, это фэнтези.

Б. Б.: Ну а магический реализм?

Дж. В.: Магический реализм – тоже фэнтези, только написанное по-испански.

Б. Б.: А ужасы?

Дж. В.: А ужасы вообще накрывают всю карту. Это один из жанров-зонтиков: бери любой материал, приправь элементами «ужасающего», результат назови ужасами и продавай как ужасы. Прочтите полное собрание сочинений Стивена Кинга, и обнаружите там и ужасы фэнтезийные, и ужасы научно-фантастические, и ужасы в чистом виде, и ужасы автобиографические и так далее и так далее.

Б. Б.: Для чего писать книги вообще?

Дж. В.: Ответ простой и бросовый таков: ради денег.

Б. Б.: Есть лучшие способы делать деньги.

Дж. В.: Да. Если хочешь заработать, за столь рискованное, нелёгкое дело, как литература, браться не стоит.

Единственный правдивый ответ: поневоле. Настоящий писатель пишет по той же причине, которая побуждает настоящую певчую птицу петь. Заложена в них некая склонность к тому и другому, вот они и… Кстати сказать, певец-человек, не способный заработать пением ни дайма, будет петь хоть в церковном хоре, хоть за праздничным столом – словом, при всяком удобном случае. Просто потому, что любит петь.

Писать мне нравится. Работа эта нелёгкая. Весьма утомительная. Пишу я по пять страниц в день, а это ведь жуть как много, уйму сил вытягивает, однако назавтра возвращаешься к работе с прежним удовольствием.

Б. Б.: Каков ваш личный вклад в научную фантастику? В чём вы её изменили?

Дж. В.: О господи, а я за собой ничего подобного и не знал! Такие вопросы лучше задавать, например, Джону Клюту. Я просто старался делать то, что, на мой взгляд, стоило сделать, однако никто до меня не сделал… но это можно сказать о любом из тех, кого стоит читать.

Б. Б.: Что же именно вы старались сделать?

Дж. В.: О, ради всего святого… мне пришлось очертя голову пуститься во все тяжкие. Я принялся выворачивать уйму стандартных декораций и реквизита научной фантастики на новый лад, попутно сдирая с них груды всякого хлама, унаследованного нами от утопий с антиутопиями…

Б. Б.: «Сдирая»?

Дж. В.: Нет, я вовсе не о плагиате. Я имею в виду: сдирая и вышвыривая на свалку. Утопии из утопических романов способны существовать, поскольку там каждый добропорядочен и разумен. Однако все до единого не станут добропорядочными и разумными никогда, а стало быть, об успешном построении утопического общества нет смысла даже мечтать.

Б. Б.: А как же «Звёздный путь»?

Дж. В.: Ну разве что. Антиутопический роман – просто обратная сторона утопии: все вокруг скверны, подлы во всех отношениях, и, разумеется, скверны и подлы по отношению ко всем и каждому вокруг. Возможно, настолько скверные люди действительно существуют, но таковых довольно мало, а большинство подлецов подличают лишь избирательно. К примеру, с собственными детьми или, скажем, с приятелями-собутыльниками они – просто душки.

Б. Б.: Выходит, цель – персонаж сложный и многогранный? Как вы такого опишете?

Дж. В.: Очевидно, как персонажа с характером настоящего человека. Об этом мы много спорили с Дэймоном Найтом, пока оставались друзьями. Дэймону казалось, что научную фантастику следует писать, в первую очередь читая других фантастов и размышляя, как автору следовало бы поступить в том или ином случае. Я же считал, что научную фантастику следует писать, главным образом, сидя где-нибудь, вот как сейчас, глядя на реальный мир и задаваясь вопросами: что должно произойти, что может произойти, что произойдёт, если?..

Оба подхода могут порождать замечательные произведения, и я, нисколько не кривя душой, считаю, что Дэймон нет-нет да прибегал к моему подходу, а я нет-нет да прибегал к его. Бывали случаи: прочтёшь что-нибудь и думаешь: ух ты, великолепно придумано, только тут автору следовало бы сделать вот что… а после садишься и пишешь, поворачиваешь его историю по-своему. А отчего бы нет? Разумеется, другие авторы проделывали то же самое и со мной. Отчего нет? Такова уж наша игра: я запускаю мяч туда, через сетку, а с той стороны его отбивают на мою половину.

Б. Б.: Однако, что касается жанровой принадлежности, особый интерес вы проявляете, так сказать, к перекрёстному опылению?

Дж. В.: О да – случается, даже в ущерб себе самому. К примеру, моя книга «Свободный живёт свободно» – роман научно-фантастический, роман о путешествиях во времени, а ещё там есть история частного сыщика. Люди говорят: «Так же нельзя! Это же научная фантастика! Частных сыщиков там быть не может!»

А я отвечаю: «Глядите сами: частные сыщики существуют в действительности. Посмотрите хотя бы в телефонную книгу». Один частный сыщик в своё время был деловым партнёром моего отца. Профессия эта вовсе не выдуманная, существует не только в романах Дэшила Хэммета. Кстати заметить, сам Хэммет тоже из частных сыщиков. Пинкертоновец бывший.

А мне говорят: «Нет, всё равно нельзя. А тут ещё и ведьма! Ведьмы в научной фантастике тоже недопустимы!»

А я отвечаю: «Вот мне, например, ведьмы не раз визитные карточки оставляли. Вполне реальные женщины. Живущие среди нас. Пойдите в ближайший магазин оккультной литературы, побеседуйте с покупателями. Готов поспорить, десяти человек не переберёте, как наткнётесь на ведьму либо на ведуна. О’кей, вот я и описал одну из таких в книге».

А мне говорят: «Но ведь нельзя же так делать! Нельзя! Вы жанры смешиваете!»

А я «жанры» писать даже не пробую. Я книги пишу.

Б. Б.: Однако же жанр научной фантастики сослужил вам неплохую службу.

Дж. В.: О, разумеется. Совершенно верно. И что с того? Книгу или рассказ я пишу так, как считаю нужным. И только потом спрашиваю себя: «Куда бы это продать?»

Б. Б.: Что может предложить жанр научной фантастики взрослому читателю авантюрного склада? Зачем таким людям её читать? Зачем покидать пределы реализма?

Дж. В.: Читатель авантюрного склада, скорее всего, с реализмом уже прекрасно знаком. Понимаю, звучит, точно пустопорожняя острота, но я имею в виду реализм как жанр художественной литературы. Литературный жанр, не более и не менее. Архетипически это истории о преподавателе из колледжа, женящемся на преподавательнице из колледжа.

Читали ли вы роман Урсулы Ле Гуин «Обделённые»? Он тоже о преподавателе из колледжа, женящемся на преподавательнице из колледжа, только научно-фантастический, и вот эта планета – Россия, а эта планета – Соединённые Штаты. Я, прочитав его, был так разочарован… мне ведь около дюжины человек толковали, насколько он прекрасен!

Б. Б.: Да, я о нём тоже слышал много хорошего. Потому и прочёл.

Дж. В.: Дело в том, что я уже читал эту книгу. Читал множество раз, только как реализм. По сути, там всё то же самое, что и у Джона Апдайка. Я читал эту историю столько раз… а теперь любую книгу читаю, пока не опознаю истории и не скажу: «А-а, вот оно что», – и на этом чтение прекращается, поскольку у меня пропадает всякое желание читать до конца. И совесть меня по этому поводу давно уже не терзает, не утверждает, что начатое непременно нужно закончить. Начатые книги я не дочитываю в девяти случаях из десяти.

Ну а зачем кому-либо выходить за грань подобного реализма, по-моему, яснее ясного: он узок, оглупляющ и предельно фальшив.

Б. Б.: А фантастические жанры – нет?

Дж. В.: Нет. По крайней мере, лучшее в них – уж точно. Тут мы имеем дело с истинным человеческим опытом, а не с тем, в чём готовы поверить людям.

Б. Б.: Постойте, я что-то не вижу разницы. Истинный человеческий опыт против опыта окружающих…

Дж. В.: В который мы готовы поверить.

Б. Б.: Прошу прощения, не понимаю.

Дж. В.: Другими словами: услышав от вас абсолютно правдивый рассказ о ключевых событиях вашей жизни, я вам не поверю. И наоборот.

Б. Б. [со смехом]: Весьма радикальная точка зрения!

Дж. В.: По-моему, она совершенно верна. Пытались ли вы когда-нибудь рассказывать кому-либо о ключевых событиях собственной жизни абсолютно правдиво, ничего не утаивая и не прибавляя?

Б. Б.: Обычно без некоторой цензуры дело не обходилось, иначе бы мне не поверили.

Дж. В.: Вот, видите? Видите? О’кей!

Б. Б.: И всё равно точка зрения довольно-таки радикальная.

Дж. В.: Вы упрощали, «оглупляли» рассказ! Опускали планку до уровня слушателей! Так давайте же писать произведения, не опуская – поднимая её!

Б. Б.: Неожиданная грань реальности…

Дж. В.: Ну отчего же? В одной из книг [Нила Геймана] о Песочном человеке есть потрясающая сцена. Императора Америки помните?

Б. Б.: Императора Нортона Первого?

Дж. В.: Именно. И вот в одной из книг о Песочном человеке есть эпизод: Нортон Первый и Смерть уходят в закат, а у Смерти на голове его шляпа. Вот это реально. Угу.

Б. Б.: То есть реализм есть оглупление реальности?

Дж. В.: Оглуплённая часть реальности. Приемлемая часть. Реальность верхнего слоя среднего класса середины двадцатого века.

Б. Б.: Возможно, вы бы назвали её «материализмом»?

Дж. В.: Нет, это не материализм, хотя и в духе материализма. Материализм – одна из вещей настолько бесплодных, что многого из него не выжмешь.

Одно время со мной вёл переписку, спорил обо всём этом студент-философ, специализировавшийся на материализме. И совершенно на нём свихнувшийся. (Помните закон Три? Сэр Три, знаменитый британский актёр, сформулировал его так: «Сошедшие с ума пишут письма не менее чем из восьми страниц».) И вот этот парень слал мне целые философские трактаты, причём полные самой возмутительной чуши наподобие: «Всем хочется жить!»

Я отвечаю: «Допустим, некто спрыгивает с крыши восемнадцатиэтажного дома. Как ещё он может убедить вас, что ему хочется умереть?» Сколько ни вытягивал из него ответ, на этот вопрос он, разумеется, так и не ответил. Юлил, выкручивался и злился, злился всё сильнее.

И вот он пишет: «Листок бумаги в действительности – всего-навсего водород, кислород и ещё шесть химических элементов, не более».

Я отвечаю: «А по-моему, в действительности листок бумаги – это листок бумаги».

А он твердит: «Нет, нет, нет, это набор химических элементов!»

В конце концов я отписал ему: «О’кей, но впредь помните: каждый день жизни вам придётся принимать мою точку зрения на каждом шагу, хотя бы спускаясь в канцелярский магазин, за стопой писчей бумаги».

Затем он написал: «Без логики в жизни не обойтись».

Чёрт побери, да половина моих знакомых живут, обходясь без логики! И в большинстве своём просто прекрасно живут! И все животные прекрасно живут без логики, если не считать самых её зачатков! Нет, без чего нам действительно не обойтись, так это без осознания простой истины: листок бумаги есть листок бумаги. К примеру, любая мышь вам сразу же скажет: «Вот это сыр. Насчёт его меня никто не обманет. Это не химические элементы, не газ, не какая-то там подделка под сыр. Что такое сыр, я знаю точно».

Вот что необходимо любому для жизни на низшем, животном уровне.

Б. Б.: Осознавать вещи в их взаимосвязи? На «вещном» уровне? Понимать, что полезно, что функционально, что нам необходимо?

Дж. В.: Понимать, что есть что. Что бумага – это бумага, а сыр – это сыр.

Кстати, спустя не один год после завершения той переписки я понял, отчего этот человек стал таким: он просто ни разу не пробовал взять лист бумаги и разложить его на углерод, водород и всякое прочее. Кабы попробовал, сразу же понял бы, что в руках у него действительно лист бумаги, поскольку прочувствовал бы, как нелегко разделить его на химические составляющие.

Ступайте в лабораторию, начните обрабатывать бумажный лист реагентами, нагреванием или чем придёт в голову, разделите его на простейшие элементы. Вот тогда вы узнаете, что с теорией всё обстоит прекрасно, но лабораторной посуды после этого придётся мыть целую гору.

Всё это известно любому механику из автомастерской. Чем механики и отличаются от политиков.

Б. Б.: Кто из научных фантастов интереснее всех на данный момент?

Дж. В.: Вот для таких вопросов я подхожу хуже всех в мире. Возможно – возможно! – Роберт Деверё. Написавший нечто наподобие порнографического романа ужасов и замечательную историю о разводе двух клоунов. История о клоунах – совершенство как оно есть, монумент на все времена. В романе ужасов множество недочётов всех сортов и мастей, но с писателями, обладающими таким талантом, что их начинают издавать куда раньше, чем следовало бы, так выходит всегда. Понимаете, о чём я? Слишком легко ему всё даётся. Порой это, разумеется, фатально, но я надеюсь, ему не повредит. Талант у него огромнейший.

Б. Б.: Кто из писателей-фантастов живёт в Чикаго?

Дж. В.: Здесь, у нас? Филлис Эйзенштейн. И Альгис Будрис. Будрис сейчас редактирует собственный журнал, «Tomorrow», и, как мне рассказывали, многие рассказы для него пишет сам, под псевдонимами. Точно я этого, конечно, не знаю, но, глядя на содержание, постоянно встречаю кучу незнакомых фамилий. С другой стороны, Будрис многие годы задействован в конкурсе «Писатели будущего»…

Б. Б.: То есть ресурсов ему хватает.

Дж. В.: Наверное. Он общается с уймой авторов, выигрывавших там призы, а более ничем себя не проявивших.

Б. Б.: Вот это плохо.

Дж. В.: Нет, в большинстве случаев это всего-навсего справедливо. Всё, что они писали и рассылали издателям, не так уж хорошо. Многие так делают, причём годами. Порой у них случаются прорывы, и дальше работа идёт много лучше.

Б. Б.: Вы в своё время тоже прошли через это, не так ли?

Дж. В.: О, разумеется, как же иначе! Я продал хоть что-то лет через шесть после того, как начал писать. Во-первых, потому что слал написанное туда, где не имел абсолютно ни единого шанса. Верите ли, в «Atlantic Monthly» научную фантастику и фэнтези слал! Общая беда начинающих литераторов: вблизи не разглядеть, что, собственно, написал.

Б. Б.: «Не разглядеть, что, собственно, написал»… по-моему, тут мы возвращаемся к одной из ваших недавних мыслей.

Дж. В.: О да, да! Глядишь и видишь водород или ещё что-нибудь этакое… витающее прямо над столом!

Б. Б. [со смехом]: Хм-мм… а что вы думаете о Чикаго? Нравится вам здесь? Помогает ли жизнь в Чикаго вам как писателю?

Дж. В.: Чикаго? Нравится в той же мере, что и все прочие знакомые мне города. Вообще-то мне хочется уехать отсюда и стать писателем из сельской глубинки, но Чикаго в этом не виноват: тут дело, скорее, в моей собственной натуре. Конечно, «The Tribune» при всём своём блеске изрядно пованивает… возможно, она – худшее, что есть в Чикаго. А на втором месте Дэн Ростенковски.

Б. Б.: Его ведь переизбрали, знаете?

Дж. В.: О да, знаю. Однако похвастать Чикаго всё-таки может многим. Очень многим. Вот загляните как-нибудь в Сент-Луис и сами увидите, чем может похвастать Чикаго. Здесь ведь, знаете ли, просто рай земной!

Одно время у нас, в Баррингтоне, имелся лучший супермаркет на свете. Назывался он «Бокуинклс» – уверен, вы никогда раньше о нём не слышали. Пришёл туда и словно бы оказался в некоей реальности высшего порядка. Абсолютно невероятный был супермаркет… немыслимый. У них там кабинетный рояль стоял, и пианист в вечернем костюме играл рождественские гимны. А ещё водопад был… это в супермаркете-то! И на любого из их работников приятно было взглянуть…

Б. Б.: То есть туда брали на работу только красавиц с красавцами?

Дж. В.: Ну да! Совершенно верно! Даже упаковщик был парнем хоть куда, а кассирши выглядели, что твои манекенщицы или актрисы! В итоге «Бокуинклс», конечно, закрылся. Оказался слишком, сверх меры хорош для того района, где находился.

Так вот, Чикаго, пожалуй, хорош в той мере, в какой это достижимо, если не следовать путём «Бокуинклс». Без некоторой толики грязи, шума и тому подобного, увы, никуда, не то люди наверняка скажут: «Да ну, липа какая-то». Посмотрят на этакий магазин и подумают: «Там, видно, цены заоблачные». Нет, вовсе нет, цены в «Бокуинклс» держали не выше, чем где-либо ещё. Просто он оказался чересчур хорош, чтобы местные ходили туда за покупками.

Чикаго хорош примерно в той степени, в какой это возможно, не переступая грани, за которой некое свойство нашей природы, некая исконная ненависть к предметам необычайно хорошим, восстанет против него. То же самое можно сказать об австралийском Сиднее. Прекраснейший город! По-моему, с ним не сравнится ни один из других американских городов – ну разве что Сиэтл.

Б. Б.: Исконная ненависть к необычайно хорошему?..

Дж. В.: Разумеется. Заложенная в первородном грехе. Влечение всякого человека к безобразию, к злу. Кто там сказал: «Секс грязен, только если всё делать правильно»?

Б. Б.: Вуди Аллен.

Дж. В.: О! Чья это фраза, я раньше не знал, но сказано великолепно и мою мысль отражает вполне. Интересно, что бы сказала о ней Миа Фэрроу.

Кстати, какие фильмы сейчас стоило бы посмотреть?

Б. Б.: Хм-мм… большую часть фильмов, идущих первым экраном, я пропустил. Надо бы найти время, восполнить пробелы. Говорят, «Список Шиндлера» очень хорош.

Дж. В.: Да, якобы просто великолепен.

Б. Б.: Ещё очень хвалят «Пианино».

Дж. В.: Весьма неплохой мелодраматический роман, воплощённый на киноэкране. Будучи знаком с литературным мелодраматическим жанром, вы опознаете в нём все жанровые механизмы, сколько их существует. Все литературные каноны жанра налицо, только люди, не знакомые с мелодрамой как жанром, их не заметят.

Точно так же, как с пьесами о герое-мстителе. К примеру, «Гамлет» – именно пьеса о мщении, классический образец жанра, однако пьесы о герое-мстителе мало кому известны.