Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Ну и денечки! Два миновавших дня – это просто… но ничего. Ничего. Теперь я свободен, а за главного снова Инклито. Словно гора с плеч! Вдобавок, у нас прибавление – более трех сотен новых наемных бойцов, которым я обещал заплатить. Завтра еду обратно в Бланко добывать деньги. Еще минутку, и напишу обо всем подробно, но вначале должен заметить: силы у нас теперь более чем внушительные. Пока я договаривался с наемниками – со своими наемниками, к нашему лагерю подошли сто пять человек из штурмовиков, оставленных в Бланко, а сегодня с утра подоспел еще отряд из двух, по-моему, сотен бойцов. Точнее сказать не могу: я как раз собирался отбыть, и, если их кто-то подсчитывал, итога не слышал.

После того, о чем я уже успел рассказать, случилось вот что: вскоре после восхода солнца наемники прислали ко мне для разговора Горака, Чаку и еще двоих. По их словам, их собственные офицеры собрались на совет, дабы решить, как тут следует поступить, назначенного из Сольдо командира разоружили, взяли под стражу, и теперь дело только за мной. Меня приглашали как можно скорее прибыть и выступить перед собравшимися, да так настойчиво, что спустя еще минуту-другую, наверное, подхватили бы и понесли на руках.

На это я ответил, что, хоть и возглавляю в настоящий момент орду Бланко, на переговоры, кроме меня, лучше бы пригласить еще двух ее предводителей, чтобы никто не смог упрекнуть меня в превышении полномочий. (Тут нужно отметить, что прежде я вызвал к себе намеченных кандидатов и заручился искренним согласием обоих.)

В их лагере на сей счет ничего сказано не было, и посему присланные отправились восвояси доложить обо всем своим офицерам.

Вернувшись обратно в самом разгаре утра, они привели с собой офицера наемников, некоего капитана Купуса. Невысокий, кряжистый, с виду он похож на кого угодно, только не на военного, но мыслит, судя по нашему с ним разговору, трезво, на несколько ходов вперед. Подчиненные, относящиеся к нему с явным уважением, говорят, что храбр он, как гус.

Начал он со встречного предложения, отметив, что наш генерал Инклито, один из первых среди жителей Бланко, у них в плену. Их сторона, сообщил он, согласна позволить ему, а также его дочери, присутствовать на переговорах, что я наверняка сочту справедливым.

– Думаю, ты согласишься, что так выйдет по справедливости, – прибавил он.

Естественно, я ответил, что решать сей вопрос не мне, и попросил приглашенных командиров орды Бланко (зовут их Белло и Виво) высказать свое мнение. Оба, как я и надеялся, ответили, что Инклито могли запугать – откуда нам, дескать, знать, чем ему там грозили? Да, оба они будут рады его присутствию, как и присутствию Моры, но сами присутствовать на переговорах должны тоже. Споры об этом вертелись по кругу около часа, и наконец нас согласились принять всех втроем, при условии, что мы пойдем безоружными и позволим себя обыскать.

Дабы ускорить дело, я одолжил капитану Купусу, Гораку и остальным лошадей, чем, кажется, весьма впечатлил парламентеров. Пока лошадей седлали и так далее и тому подобное, мне представился случай спрятать азот – а куда, в силу причин, вполне очевидных, указывать не стану.

Переговоры, невзирая на легкий снегопад, устроили под открытым небом. Сиденьями Купусу, еще четырем офицерам наемников, Белло с Виво и мне послужили уложенные кругом камни. Не обнаружив среди собравшихся ни Инклито, ни Моры, мы тут же попросили привести их.

Просьба сия привела к первому из величайших сюрпризов того дня, так как девочка, приведенная вместе с Инклито, оказалась не Морой, но Фавой. Разумеется, я постарался не утратить самообладания и, надеюсь, совладал с выражением лица куда лучше, чем Белло и Виво. Мы (разумеется, именуя Фаву Морой) настояли на том, чтоб им с Инклито тоже предоставили сиденья, после чего прочие наемники сгрудились вокруг нас и выжидающе умолкли.

Дождавшись тишины и порядка, мы начали знакомить Инклито (и, разумеется, всех, кто нас слышал, хотя старательно делали вид, будто обращаемся к нему одному) со сложившимся положением дел.

Тем утром, когда он уехал из дому, я, согласно его приказаниям, отправился в Бланко, ожидая обнаружить орду Бланко собравшейся и готовой к походу. Увы, дожидалась меня лишь неполная сотня человек, причем более половины – наемники. На совещания с самими разными людьми у нас с заместителем ушло добрых два часа, однако все наши старания увеличили собравшееся воинство всего-то на сорок два человека. Тогда мы собрали первых лиц поселения, едва ли не силой принудив не желавших участвовать в общем совете прийти. Перво-наперво я описал им в подробностях опасность поражения – серьезнейшую опасность полного истребления раздробленных, разделенных немалым расстоянием отрядов одного за другим вражескими силами, небольшими в сравнении с их общим числом, но намного превосходящими численностью каждый из отрядов в отдельности.

После этого я объявил, что мы с наличными силами немедля выступим навстречу силам дюко, сколь бы они ни были велики, и в меру сил постараемся предотвратить вторжение. На случай же, если нас одолеют… Тут я откровенно признался, что именно этого и ожидаю, и посоветовал поселенцам отдаться на милость дюко Ригольо – глядишь, он и позволит хоть некоторым сохранить за собою дома, мастерские, лавки и фермы.

После чего мы, двадцать человек верхами и девяносто шесть пеших, построились и выступили в поход.

Инклито, нахмурившись, покачал головой.

– Рисковали вы жутко.

Я ответил, что сие замечание весьма любезно, однако он не хуже меня знает: служба штурмовика в том и состоит, чтоб рисковать, исполняя долг. (По-моему, на слушавших нас это произвело весьма благоприятное впечатление.)

Фава осведомилась, не пошли ли мы без спешки, чтобы отставшие смогли догнать нас.

Я покачал головой.

– Напротив, шли мы как можно скорее, а конные выехали вперед – на разведку и чтобы собрать с попутных ферм всех добровольцев, кого удастся уговорить отправиться с нами. Так, быстрым маршем мы добрались почти до границы последних полей и только там встали лагерем.

К этому Белло добавил, что идти нам для этого пришлось до полуночи, а наутро подняться вместе с Коротким Солнцем.

– А я со своими бойцами вышел из Бланко позже, около трех пополудни, – добавил Виво, – отчего нам и удалось догнать Инканто, когда он остановился здесь. Остальные решили подождать и выступить утром, и, надо полагать, выступили.

– Нынешний лагерь мы разбили там, где остановились следующим вечером, – пояснил я Инклито. – Несколько пастухов предупреждали, что враг неподалеку, и мы выслали вперед патрули, чтоб выяснить, где именно.

Купус, звучно откашлявшись, оглядел товарищей-офицеров и перевел взгляд на нас.

– Вчера ночью ты сказал кое-кому из наших, что намерен сокрушить нас. Сам я при том не присутствовал, но от других о том слышал. Сколько у тебя тогда было бойцов?

– Примерно две с половиной сотни, – ответил я, причем ничуть не солгал, хотя, говоря о сокрушении врага, еще не знал правды.

– И ты думал одолеть нас таким числом?

– И даже вдвое меньшим, – объявил я.

– Как?

Я покачал головой.

– Я обещал не биться с вами, капитан, но вы-то не биться со мною не обещали.

Кто-то из слушавших – кажется, Чаку – бурно запротестовал.

– Кроме разве что нескольких моих друзей среди вас, – вспомнив о нем, уточнил я. – Но ты, капитан Купус, уж точно подобных обещаний мне не давал.

– Думаешь, люди, о которых он говорит, – все его силы? – во весь голос спросила Фава. – Ну и глупо. Слов нет, как глупо. Говорила же: мы с отцом остаемся у вас только потому, что Инканто так хочет. А захотел бы, запросто мог бы освободить нас еще прошлой ночью!

Инклито бросил на нее суровый взгляд, будто веля не трепать почем зря языком.

– Стало быть, ночью – меньше двух с половиной сотен, – заговорил Купус, возвращая разговор к насущным делам. – А сейчас сколько? Кажется, я там, у вас в лагере, видел кое-кого, только что подошедших.

– Около семи сотен пеших, – сообщил Белло, по-моему, изрядно погрешив против истины.

Я поднял посох вместе с захлопавшим крыльями Оревом.

– Это неважно. Во-первых, вам совершенно ничего не грозит… по крайней мере, с нашей стороны: за дюко я не в ответе… пока орда Бланко подчинена мне. Я обещал, что мы не пойдем в атаку, и мы не пойдем. Во-вторых, сто шестнадцать бойцов, с которыми я выступил из Бланко, угрожали вам ровно в той же степени, что и нынешние наши семь сотен, или полторы тысячи, или пять. Начав сражение, мы уничтожим вас. И именно этого мы, все пятеро, надеемся избежать.

Купус приподнял бровь.

– Однако у тебя на службе нам ничто не угрожает?

– Разумеется, нет. Угрожает, и еще как. Мы ведь намерены воевать с дюко и разграбить его город… хотя добычей, следует полагать, придется поделиться с Ольмо и Новелла-Читтой. Некоторых из нас, а возможно, и многих, ждет гибель. Некоторых из вас – тоже. Обладая хотя бы половиной пророческого дара, приписываемого мне молвой, я, вероятно, смог бы сказать, скольких… но это мне не по силам.

– А сказать, возьмем ли мы твое серебро, сможешь? – спросил один из других офицеров (зовут его Карабин).

– В эти материи я предпочту не вдаваться.

– А сможешь ли? – присоединился к товарищу Купус.

– Если ты, капитан, спрашиваешь о своем личном решении – нет, не смогу. Если же имеешь в виду всех вас, всю роту, то… – Я красноречиво развел руками. – Сам видишь: я здесь.

– По-моему, Сфидо тоже нужно сюда привести, – заметил еще один из лейтенантов, вспомнив об офицере дюко.

Я ответил согласием.

Плененного сольдовского офицера вывели из шатра. Развязать ему руки либо принести камень никто даже не подумал, и, видя это, я понял, что решение принял верное.

– Это капитан Сфидо, назначенный дюко командовать нами, – пояснил нам Купус. – Официально я – его заместитель.

Кто-то из слушателей, не сдержавшись, хмыкнул.

– Капитан, вот эти трое из Бланко. Тот, в черном балахоне, и есть чародей Инклито.

С этим он вопрошающе взглянул на меня, и я согласно кивнул.

– Когда я встретил его впервые, он был раджаном Гаона. Здесь он зовется Инканто, но в Гаоне говорили, что на самом деле его зовут Шелк.

– Шелк… Хор-роший! – во весь голос прокаркал Орев, стоило мне покачать головой.

Я как можно строже велел ему помолчать.

– Двое других – полковник Виво и полковник Белло. Возможно, лавочники с иглострелами или крестьяне, как он, генерал Инклито… точно не знаю.

– Ты собираешься подкупом склонить наших штурмовиков к нарушению долга, – заговорил Сфидо.

Едва услышав его голос, я понял: оппонент мне достался серьезный.

– Ничего подобного, – возразил я. – Я всего-навсего убеждаю их вернуть все, что они успели получить от вашего дюко, и перейти на службу к Бланко. Далее капитан Купус уведомил бы тебя о смене нанимателя, и мы отпустили бы тебя к дюко, сообщить обо всем ему. И даже конем бы тебя для сей цели снабдили.

– Денег от дюко Ригольо они еще не получали, – сообщил Сфидо, – но многие служат ему уже почти месяц. И, приняв твое предложение, лишатся жалованья, немалых денег, заработанных и заслуженных.

– Готов ли ты расплатиться с ними сейчас же? – полюбопытствовал Белло.

– Нет, – отвечал Сфидо, выставив напоказ стянутые веревкой запястья, – а вы?

Белло не ответил ни слова.

– То есть ты хочешь сказать, что деньги у тебя с собою, спрятаны в шатре? – спросил я.

Сфидо отрицательно покачал головой.

– Деньги будут присланы из Сольдо десятого числа.

Слушавшие нас встрепенулись.

– Инканто, надо бы, если получится, перехватить их, – заметил Инклито. – Думаю, для тебя это особого труда не составит.

Я согласно кивнул.

Сфидо заулыбался. Улыбка его оказалась приятной – доброй, сердечной.

– Дальше ты пообещаешь оплатить им и время, проведенное на службе у дюко. И если здесь найдется хоть кто-то настолько тупой, чтобы в это поверить, тебе, надо думать, удастся переманить его.

– Нет, – возразил я, – таких обещаний давать я не стану.

– По-моему, это дело зашло чересчур далеко, – объявил офицер из до сих пор мне не представленных, дородный, вальяжный, обладатель пышных пшеничных усов. – Останемся с Сольдо – получим от дюко обещанное жалованье. Переметнемся к Бланко – придется начать службу сызнова, причем за меньшие деньги. Орду дюко видели мы все. Орды Бланко не видел почти никто. Сам я ее тоже не видел, но, судя по всему, что сейчас слышу, победа останется за дюко.

– Это тебя с нами в Гаоне не было, – подал голос лейтенант Карабин.

– А и был бы, сказал бы все то же самое.

Препирательства в подобном ключе затянулись надолго. Возьмись я изложить их здесь целиком, на это ушел бы весь запас бумаги до последнего листика, да и не помню я всего сказанного – ведь говорили-то зачастую наперебой, по два, если не по три человека разом.

В конце концов я, взгромоздившись на служивший мне сиденьем камень, сумел угомонить спорщиков, заметив:

– Вы же вот-вот передеретесь между собой.

Двое из наемничьих офицеров шумно запротестовали.

– Да послушайте же меня! Если вы решите остаться на службе у дюко Ригольо, имеющиеся среди вас гаонцы и еще несколькие, повоевавшие за Гаон, схватятся с остальными. Решите принять сторону Бланко, почти половина из вас затеет бой, лишь бы остаться с дюко… и среди вас нет ни единого, кто сердцем не чувствует моей правоты!

Тут я умолк, ожидая возражений, однако возразить никто даже не подумал, а Орев каркнул:

– Шелк – говор-рить!

– Помните, несколько раньше я сказал, что мог бы сокрушить вас силами сотни бойцов? Теперь сами можете видеть, как это было бы просто. Зачем мне штурмовики, когда вас можно вот так, за здорово живешь, перессорить между собой?

Наемники, пристыженные, умолкли.

– Однако я вовсе не желаю любоваться вашей погибелью. Слишком уж многие из вас бились плечом к плечу со мной и вместе со мною разбили ханьцев. Позвольте мне еще раз высказаться в пользу своей стороны. Обещаю надолго речь не затягивать, а после, если угодно, не скажу больше ни слова. Во-первых, Бланко вам заплатит. А Сольдо – во что бы там капитан Сфидо ни верил искренне, всем сердцем, – нет. Это я знаю точно: у них просто не хватит средств. Во-вторых, победа останется за Бланко. Считаные минуты назад я упоминал о разделе взятой в Сольдо добычи с Ольмо и Новелла-Читтой. Слышали вы, чтоб хоть у кого-то возникли вопросы, сомнения, возражения на сей счет? И я не слышал. Ныне союзники дюко – наши союзники.

– Это я всем рассказала, что они переметнулись к нам, – пояснила Фава.

– Вот вам и все преимущества Бланко в двух словах, – продолжил я, – и, полагаю, любой из вас, оценив их непредвзято, увидит, что наше предложение весьма привлекательно.

– Только не для меня, – хмыкнул дородный обладатель пшеничных усов.

– Слушать Шелк! – каркнул Орев.

Я велел ему помолчать.

– Уверен, лейтенант, многие из этих людей согласятся с тобой. Сейчас я хотел бы сказать кое-что тем, кто примет мою сторону.

Дородный усач, поднявшись, выхватил иглострел.

То же самое сделал и капитан Купус.

– А вот этого мы, пожалуй что, не позволим, – сказал он.

– И зря: опасаться вам нечего, – парировал я. – Я всего лишь хотел сказать, что им не стоит биться с собственными… а также с моими товарищами. Разумеется, вам бы лучше всего сражаться за Бланко и справедливость. Однако сражаться против Бланко – и то много лучше, чем драться между собой.

Вздохнув, я вновь повернулся к Купусу:

– Сейчас, капитан, я сделаю тебе предложение, которое наверняка удержит многих твоих товарищей от покушений на жизни друзей. Полковник Белло, полковник Виво и я пришли с тобою сюда безоружными, под белым флагом перемирия. Уверен, уж этого-то ты отрицать не станешь, ибо точно знаешь: так оно и есть.

Купус кивнул.

– Прекрасно. Предлагаю обменять себя самого на генерала Инклито и его дочь. Если…

– А ведь, перечисляя резоны в пользу победы твоего поселения, ты не сказал ни слова о своей волшбе, – перебил меня дородный офицер с пшеничными усами.

– Во-первых, Бланко – поселение не мое, – поправил его я, – а во-вторых, какой-либо волшбой, которой мог бы пригрозить вам, я не владею.

Слушавшие нас загомонили все разом, да так, что Фаве пришлось кричать во весь голос, иначе б ее никто не услышал:

– Моя бабушка прожила многие-многие годы! Сюда, на Синий, прилетела почти в пятьдесят, и уйму всякого знает о стрего и стрегах! И говорит, что Инканто – величайший из стрего, каких она видела в жизни! И не говорите потом, что вас не предупреждали!

Последние слова она выкрикнула, едва не сорвавшись на визг.

Купус, чтобы не надрывать горло, придвинулся ко мне вплотную.

– Значит, тебя в обмен на Инклито?

– И его дочь, – кивнув, уточнил я. – Я же нужнее здесь, иначе кто удержит вас от смертельной схватки друг с другом?

– Нет. Дочь – нет.

Сунув в кобуру иглострел, он выхватил у одного из стоявших поблизости пулевое ружье и выстрелил в воздух. Спорщики смолкли.

– Дочь – нет. Она явилась к нам сама по себе, чтобы устроить отцу побег, и ее мы пока что придержим.

На этом переговоры и завершились. Инклито перед отъездом попробовал перекинуться со мною словцом-другим наедине, однако Купус с охранниками поговорить нам не дали. Тогда Инклито сказал Купусу:

– Послушай знающего человека, капитан. Делу конец. Решено и подписано. В скором времени ты со своими людьми окажешься в орде Бланко. Сам, может, так и не считаешь, однако ты просто не знаешь Инканто, как знаю его я.

Поцеловав Фаву, он вместе с Белло и Виво поскакал в сторону нашего лагеря.

Свободы нашей до наступления ночи не ограничивали, но после Сфидо велел связать нам руки. Посох мой приставленные к нам караульные отняли, а Орева прогнали прочь.

Вот и опять – в который уж раз – моя повесть отстает от событий! Я снова в Бланко, снова гощу у друзей, у торговца писчебумажными принадлежностями Аттено с супругой, великодушно позволивших мне пополнить запас чернил в сей крохотной склянице, да еще подаривших целую кипу бумаги – уверен, столько мне не исписать до конца жизни. Сейчас мне нужно собрать достаточно денег, чтоб расплатиться с наемниками, и сбор, надо заметить, идет со страшным скрипом, но прежде чем углубляться в сии материи, следует рассказать, каким образом мы залучили их на свою сторону, хотя тут мне, пожалуй, никто из возможных читателей не поверит.

Шатра для нас с Фавой, разумеется, не нашлось: единственный на весь лагерь шатер привез с собой Сфидо. Снегопад я поначалу переносил без труда, однако после захода солнца он превратился в пытку: под снегом все до единого промокли, промерзли до мозга костей. Сжавшись в комок, я вместе с Фавой пристроился под терновым кустом и, видимо, хоть немного, да согревал ее, но сам не согревался нисколько. Час за часом лежал я с ней рядом, дрожа от холода, под присмотром четверки штурмовиков с пулевыми ружьями, и в конце концов уснул.

А может, проснулся.

Проснулся, лежа не на камнях, а на камне – на ровном каменном полу, по счастью, прохладном, хотя душной, влажной жарой вокруг веяло, точно из парной бани. Рядом, склонившись надо мною, сидел на корточках человек в чалме на гаонский манер.

– Раджан… раджан! – негромко шепнул он, встряхнув меня за плечо.

Сев, я каким-то образом узнал, почуял в лежащей подле меня девочке человеческое существо, хотя в царящей вокруг темноте едва сумел разглядеть лицо того, кто меня разбудил.

– Да, Чаку, я не сплю. Что тебе нужно?

– Раджан, где мы?

Куда нас занесло, я себе даже не представлял, однако, опасаясь, как бы он не разбудил Фаву, приложил палец к губам.

Тут к нам подошел и встал рядом с Чаку один из карауливших нас штурмовиков, боец по имени Шрайнер.

– Это ты… ты с нами… так сделал, да? – с дрожью в голосе, заикаясь от страха, спросил он.

– Что сделал? О чем ты?

Не зная ответа, я, как правило, почитаю за лучшее отвечать на вопрос вопросом.

Чаку повернулся к Шрайнеру.

– Это все сон?

Однако Шрайнер не ответил и ему, и тогда я спросил:

– Скажи, Чаку, во сне ты всегда спрашиваешь у случившихся рядом, не сон ли все это?

– Нет! Вовсе нет!

– Тогда и все это навряд ли происходит с тобою во сне, – рассудил я.

Тут один из рабов-людей, рослый, крепко сложенный, распахнул двери, впуская внутрь невысокого, но миловидного человека в роскошных одеждах, сопровождаемого еще тремя обнаженными мускулистыми рабами-людьми. На запястьях каждого поблескивали железом браслеты, соединенные тяжелыми цепями – ими рабы покачивали, словно оружием. Стоило хозяину в роскошных одеждах указать на Чаку, я, сердцем почуяв, что сейчас произойдет, встал перед ним и широко развел в стороны руки.

Рабы приостановились, замешкались, а после самый рослый, плечистый, изрядно поседевший человек с оттопыренными ушами и удлиненным жестким лицом указал на Шрайнера.

Его хозяин согласно кивнул.

Шрайнер вскинул ружье, однако выстрелить не успел. Первый удар седеющего здоровяка выбил оружие из его рук, а от второго – молниеносного хлесткого удара цепью – Шрайнер рухнул на каменный пол как подкошенный.

Хозяин в роскошных одеждах немедля прыгнул к нему и будто бы впился в шею упавшего долгим поцелуем.

– Патера, лохмать твою, делай-ка ноги, да поживей, – шепнул мне его раб.

Стоило ему умолкнуть, Чаку нажал на спуск. Казалось, голова роскошно одетого хозяина рабов взорвалась; щеки мои обожгло разлетевшимися во все стороны брызгами крови и мозга, точно каменной крошкой. В других углах огромного зала загремели новые выстрелы, ружейные пули завизжали, рикошетя от стен, пола и потолка. Рабы с воплями вскинули кверху руки, подхватили тело хозяина, со всех ног устремились наружу и с грохотом захлопнули за собой железные двери.

Фава, вскочив, завизжала, а я к тому времени понял, где нахожусь.

– Я сплю… сплю и вижу сон… и все они мне снятся, – в граничащем с благоговением изумлении пробормотал я.

По счастью, Чаку меня не расслышал.

Зал, где нас держали взаперти, освещался так скудно, что я едва мог разглядеть его стены, однако, насколько уж мог судить, изменилась одна лишь Фава. Мало этого, даже она изменилась разве что самую малость и по-прежнему выглядела розовощекой девчушкой в двух шагах от зрелости, с длинными светло-русыми волосами и обаятельной улыбкой.

Задумавшись об этом, и о только что происшедшем, и кое о чем еще, я вновь опустился на прохладные каменные плиты. Указательный палец правой руки сам собой принялся вычерчивать круги на щеке.

Пока я раздумывал, позабыв обо всем вокруг, наш караульный, Шрайнер, пришел в себя. Голову ему перевязали лоскутом, оторванным от подола его же рубашки, а после, поскольку ему, похоже, не нравилось мое общество, помогли встать на ноги и увели. Разумеется, я все это видел, однако происходящее нисколько меня не трогало – тем более что сон наверняка вскоре должен был кончиться, как и тот, предыдущий сон о Зеленом, прерванный приходом стряпухи. Тогда на меня вновь навалятся всевозможные трудности, над способами одоления каковых я раздумывал, лежа рядышком с Фавой под заваленным снегом терновым кустом, и без особой надежды боролся с ними даже сейчас, утирая рукавом риз взмокший от пота лоб и в то же время гадая, не замерзаю ли насмерть.

Дабы удержать наемников от смертоубийственной схватки друг с другом, их следовало привлечь на сторону Бланко всех до единого, попутно гася и сглаживая мелкие ссоры, которым стану свидетелем, – иных способов добиться желаемого я не видел.

Прекрасно. Допустим, их необходимо привлечь на сторону Бланко… однако об этом не может быть и речи, пока лживость посулов дюко не станет всем очевидна, а к тому времени войну мы, вероятнее всего, проиграем. Думая об этом, я честил себя на все корки за то, что сделал вид, будто согласен с планами Инклито насчет перехвата обещанного дюко каравана мулов, навьюченных серебром. Неосторожно кивнув в ответ, я словно бы согласился с тем, что у дюко Ригольо действительно имеется в распоряжении нужная сумма и он в самом деле готов ее выплатить! Конечно, кивок должен был означать, что мы с Инклито согласны между собою по всем вопросам, и все-таки обернулся серьезной ошибкой, о коей я не уставал сожалеть.

(Сейчас, когда я пишу обо всем этом, мне вдруг пришло в голову, что Инклито, как сие ни маловероятно, мог оказаться прав, а я ошибался. До десятого числа остается всего три дня. Неплохо бы послать отряд конных, чтоб перехватить серебро, буде оно существует, однако лошадей здесь, под рукой, у меня не имеется, да и Инклито наверняка распорядится на этот счет сам, если только не увяз по уши в жарких боях.)

Каким бы образом убедить дюко Ригольо отказаться от затеи с войной? Надеясь на это, я отослал в Сольдо Фаву, а также написал те самые письма к властям Ольмо и Новелла-Читты в надежде, что сольдовцы перехватят гонцов… и все ради того, чтоб Ригольо, усомнившись в надежности союзников, отменил наступление. Очевидно, ни та ни другая уловка не удалась, и мне, сидевшему на каменном полу изнурительно жаркого, душного зала, в котором я никак не мог оказаться вновь, не приходило на ум ни единого свежего плана, обещавшего завершиться успехом.

В довершение всех прочих бед, одного из гонцов, чьими жизнями я рисковал в надежде добиться мира, никого не спросясь, заменила Мора. Что, если сейчас она, схваченная, подвергнутая насилию, горько плачет в каком-нибудь подвале, в темнице куда скверней этой темницы из моего сновидения?

За всеми этими вопросами таился еще один, главный и куда более трудный: как отыскать вожделенный путь обратно, в Новый Вирон и к тебе, Крапива, не бросив на произвол судьбы моих здешних друзей? Вопросы эти терзают, мучают меня до сих пор, и наипаче других – сей, последний.

Подошедшая Фава уселась рядом со мной, и я, с улыбкой оглянувшись на нее, вдруг с удивлением обнаружил, что нам двоим предоставлена в полное распоряжение добрая половина зала.

– Я тут подумала: может, тебе одиноко, – заговорила Фава, улыбнувшись мне в ответ. – Может, поговорить с кем-нибудь хочется… пусть даже со мной.

Я покачал головой.

– Ты полагаешь меня врагом, однако врагом я тебе, Фава, не был ни минуты. Разумеется, другом твоим там – сама понимаешь где – стать не мог, но и врагом вовсе не был.

– Вот и Мора однажды то же самое говорила.

– И ничуть не ошиблась. Однако если уж нам предстоит стать друзьями, скажи-ка вот что: ты в самом деле настолько молода, как выглядишь?

Фава, выдержав паузу, отрицательно покачала головой.

– Так я и думал. Годами ты значительно старше, весьма хитроумна…

Фава расхохоталась. Смех ее оказался звонким, заливистым, девичьим.

– Да-да, и не раз проявляла сие при мне. Вправду ли ты старалась освободить Инклито?

Фава кивнула.

– Он же со мной по-хорошему… и у себя в доме, со своей дочерью жить разрешил, и принял почти как родную, а я много в чем виновата и перед ним, и перед его матерью, и хочу по возможности загладить вину.

Я вновь улыбнулся, но, чтобы улыбка не вышла горькой, пришлось постараться.

– Немногие из нас отличаются этаким благородством.

– То есть мне не обмануть тебя ни на минуту?

– Напротив, – возразил я, – я всем сердцем надеюсь, что ты говоришь чистую правду.

– Так и есть. Однако еще мне очень хотелось бы поквитаться с дюко Ригольо. То письмо от тебя… ручаюсь, ты думал, что по назначению я его не доставлю.

– Надеялся, что доставишь, и полагал сие вполне вероятным.

– Я и доставила. А он за это велел взять меня под арест и собирался отрубить мне голову.

Я, извинившись, заметил, что о столь бурной реакции со стороны дюко как-то не подумал.

– Ты умной меня считаешь, потому что умен сам. И думаешь, будто все, кто против тебя, тоже наверняка умны. Будь этот дюко вправду умен, так постарался бы удержать меня при себе, в шпионках… на что я и рассчитывала, но его ж все вокруг полоумным зовут, и это еще мягко сказано: когда ему мои новости не по нраву пришлись, он от ярости вовсе ума лишился.

Я заметил, что хотел бы при случае с ним побеседовать.

– Вот это вряд ли, – твердо ответила Фава.

– Значит, он собирался тебя казнить, но ты, надо думать, сбежала?

Фава расхохоталась вновь.

– А ты думал, не сумею? Меня заперли в крохотной комнатушке с решеткой на окне, а я, как только за мной перестали следить, проскользнула меж прутьев. Наши тела – они, знаешь, как меняться способны! Да, знаешь, конечно, знаешь, иначе б не вставил этого в ту мою историю.

Я кивнул:

– Сколь мне известно, вы умеете удлинять ноги, а руки превращать в крылья.

– И другого всякого уйму умеем. Помнишь, как Флоссер мне руки связал? Так я могла бы их тут же из петли выдернуть! Тем более соблазн был уж очень велик – хотя бы, чтоб на физиономию его поглядеть. Мы даже под дверь проскользнуть можем, если щель под ней широка. А хочешь поглядеть, как я шею вытяну и капюшон разверну? Это мы здесь так делаем, чтобы зверям казаться побольше.

Я ответил, что очень хотел бы поглядеть на такое, если никто другой этого не заметит.

– Другие боятся даже глядеть в твою сторону, а если что, волосы заслонят: я ведь немного совсем.

Повернувшись лицом ко мне, она подняла голову, осклабилась, но более ничего не произошло.

– Ну, если это кто-нибудь и увидит, ничего страшного, – заметил я.

– Я… я не могу!..

– И летать больше не можешь, – добавил я. Конечно, это была чистой воды догадка, однако в ее верности я ни секунды не сомневался. – Зато можешь бегать и прыгать, а будь у нас лошади, могла бы даже выучиться ездить верхом, как Мора.

Фава изумленно вытаращила глаза.

– Почему это? Из-за чего?

– Дело лишь в том, что я сплю. Сплю, вижу сон, во сне сижу, разговариваю с тобой, а ты такова, какой видишься мне.

Фава обхватила меня за шею и поцеловала.

Высвободившись из ее объятий, я вспомнил, как Крайт однажды признался, что прошлое вспоминает, словно кошмарный сон – сон о бесконечной жизни в теле кровососущего гада.

– Точно! Вот именно, точнее не скажешь!

– Не соглашусь, однако я тебе не судья. Осознать тебе… вернее, нам обоим… надлежит вот что: происходящее сию минуту – действительно кошмарный сон, мой лично или же наш общий, а создало его твое сознание, соединившись с моим. Я, хоть и прекрасно знал, кто ты, нередко представлял тебя девочкой, да и сама ты, не сомневаюсь, тоже. Посему сейчас, в нашем общем кошмаре, ты действительно…

Фава, вскочив на ноги, во всю прыть помчалась прочь. Глядя, как ее длинные русые волосы развеваются за спиной, словно флаг на ветру, я вспомнил Мамелхву, точно так же бежавшую через Хранилище Спящих по воле овладевшей ею девчонки, запертой в тесной зловонной спальне – девчонки чересчур истощенной, слабой для беготни, будь она даже свободна.

Секунда – и Фава скрылась из виду во мраке дальних пределов зала. Еще секунда – и вот она уже мчится назад. Да, летать она, как я и сказал, разучилась, однако бежала с такой быстротой, будто летит на крыльях.