Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– С квадратным подбородком? Одевается чисто, но постоянно небрит… Носит полусаблю, а может, охотничий меч… а приходит всегда в одиночку. Значит, он тоже один из твоих мальчишек?

Майтера Мрамор печально кивнула:

– С тех пор он, патера, преступником стал. Взломщиком и грабителем.

– Прискорбно слышать, – вздохнул Шелк, на миг представив себе дюжего, плечистого парня из задних рядов, застигнутого домохозяином и неуклюже, но на удивление проворно разворачивающегося навстречу противнику, вроде затравленного медведя.

– Мне его тоже жаль, патера. О нем я с тобой и хотела поговорить. Патера Щука исповедовал его в прошлом году. Ты уже служил здесь, но об этом, думаю, не знаешь.

– Если даже знал, позабыл, – откликнулся Шелк, покачав головой, дабы заглушить шипение широкого клинка полусабли, выхваченной из ножен. – Хотя ты права, майтера: скорее всего, даже не знал.

– Я и сама узнала об этом вовсе не от патеры, а от майтеры Мяты. Чистик привязан к ней до сих пор и, бывает, перебрасывается с ней парой слов.

Шелк, высморкавшись в собственный платок, слегка успокоился. Очевидно, об этой исповеди майтера Мрамор и собиралась с ним поговорить.

– Патере удалось вытянуть из Чистика обещание больше не грабить бедных. Тот ведь признался, что грабил бедняков, и грабил нередко, но обещал впредь так не поступать. Дал слово и патере, и майтере Мяте – она рассказывала… Впрочем, сейчас ты, патера, наверняка пожуришь меня: дескать, слову такого человека, преступника, веры нет и быть не может.

– Доверять безоговорочно нельзя никому, – неторопливо поправил ее Шелк, – поскольку ни один из людей не способен, никогда не сумеет полностью очиститься от зла… и я, разумеется, тоже.

Майтера Мрамор спрятала носовой платок в складки рукава.

– По-моему, обещание Чистика, данное без принуждения, стоит не меньше слова любого другого, патера. Не меньше твоего… уж не сочти за обиду. Таким был он в мальчишестве, таким, насколько я могу судить, и остался, сделавшись взрослым. С малолетства рос без отца и без матери, и… впрочем, от продолжения я воздержусь, не то невзначай проболтаюсь о чем-либо из того, что обещала майтере Мяте не пересказывать никому, а признаваться обоим в нарушении слова – это ж стыд-то какой!

– Ты вправду считаешь, что я в силах помочь этому человеку, майтера? Я ведь наверняка не старше его. Скорей, даже младше. Не забывай: я ведь не патера Щука, мне не внушить ему того же почтения.

О юбку майтеры Мрамор забарабанили капли дождя с искрящейся влагой листвы. Старая сиба машинально отряхнула подол.

– Возможно, так оно и есть, патера, однако, сдается мне, ты поймешь его гораздо лучше, чем патера Щука. Ты, как он, молод, силен, а если и уступаешь ему в силе, то ненамного. В конце концов, сан авгура достоин уважения сам по себе, так что тебе ни к чему его опасаться. Просила ли я тебя хоть раз об одолжении, патера? О настоящем, серьезном одолжении?

– Однажды ты попросила вступиться за тебя перед майтерой Розой. Я постарался, но, кажется, мое заступничество принесло больше вреда, чем пользы, а стало быть, этот случай не в счет. Однако ты, если нужно, вполне можешь попросить меня хоть о сотне одолжений, майтера. Ты заслужила их все и даже более.

– Тогда потолкуй с Чистиком, патера, как-нибудь, в сциллицу. Исповедуй, если попросит.

– Ну, это вовсе не одолжение, – заметил Шелк. – Это я сделал бы для кого угодно… но, разумеется, разговор о том, чтоб я отнесся к твоему Чистику с особым вниманием – поговорил, отвел в сторонку и так далее. Хорошо. Будь по-твоему.

– Благодарю, патера. Скажи еще вот что. Ты знаешь меня больше года. Как по-твоему, не слаба ли я в вере?

Вопрос застал Шелка врасплох.

– Ты, майтера? Э-э… нет, я никогда так не думал. Ты… по крайней мере, мне ты неизменно казалась…

– Однако же мне явно недостало веры в тебя и в бога, ниспославшего тебе просветление. Недостало, я это только что поняла. Я слушала тебя, веря лишь человеческой речи да внешности, будто мелочная торговка! Помнится, ты говорил, что бог обещал патере Щуке помощь. Будь добр, расскажи о сем снова, подробнее. Прежде я слушала тебя только с вниманием, теперь же выслушаю… постараюсь выслушать с верой.

Окончательно успокоившийся, Шелк задумчиво почесал щеку.

– Всех подробностей мне попросту не пересказать, сколько ни тужься. Сегодня Иносущий явил мне просветление, снизошедшее на патеру Щуку. Полученная патерой Щукой весть гласила, что в этот день исполнятся все его молитвы о помощи, вознесенные в течение многих лет… что помощь, испрашиваемая им для себя самого, для мантейона, для всего квартала, ему ниспослана.

Обнаружив, что его ногти впились в ладони, Шелк не без труда разжал стиснутые кулаки.

– Узревший все это, увидел я и явление ниспосланной ему помощи во всем ее великолепии, сияющей, будто солнце, будто огнь Всевеликого Паса… а оказался ею я сам, понимаешь? Всего-навсего я, и не более.

– Тогда ты просто не можешь не справиться, – негромко заметила майтера Мрамор.

Шелк покачал головой:

– Ах, если б все было так просто! Могу, майтера, еще как могу. Но не смею.

Майтера Мрамор помрачнела, приняла привычный, предельно серьезный вид.

– Но сам ты, если не ошибаюсь, узнал об этом только сегодня – примерно в полдень, за игрой в мяч?

– Вот именно, только сегодня. И еще он сказал… понимаешь, сказал, что настал час действовать.

Майтера Мрамор испустила глубокий вздох.

– У меня есть для тебя новость, патера. Боюсь, довольно печальная новость. Но прежде мне очень хотелось бы спросить еще кое о чем и, может быть, в свою очередь кое-что сообщить тебе. Стало быть, с тобой говорил Иносущий?

– Да. Однако я не так уж много знаю о нем даже сейчас. Иносущий – один из шестидесяти трех богов, упомянутых в Писании, но с тех пор, как все это произошло, я не имел возможности заглянуть туда, и вдобавок, насколько мне помнится, сказано там о нем не слишком-то много. Он же поведал мне о ряде вещей, в Писание не вошедших… ну, разве что я о них позабыл, однако обдумать их у меня тоже пока не нашлось времени.

– Пребывая вовне, подобно ему, живя в Круговороте Короткого Солнца, прежде чем сей круговорот был завершен и заселен людьми, мы поклонялись ему. Впрочем, это ты, патера, вне всяких сомнений, знаешь и без меня.

– Нет… нет, увы мне, забыл, – признался Шелк. – Забыл, но теперь припоминаю. То ли десятая книга, то ли двенадцатая, верно?

– В Круговороте Короткого Солнца нас, хем, к участию в жертвоприношениях не допускали, – вздохнула майтера Мрамор и ненадолго умолкла, вчитываясь в старые архивные файлы. – И мантейоны назывались в те времена не мантейонами. Как-то иначе. Эх, отыскать бы… возможно, тогда б я еще что-нибудь вспомнить смогла.

Не понимая, о чем она, Шелк ограничился безмолвным кивком.

– С тех пор многое, многое переменилось, однако о нем издавна говорили, что он бесконечен. Не просто велик, но воистину не знает себе предела. Схожие выражения есть в арифметике… хотя в моем классе до них дело еще не доходило ни разу.

– Да, он показал мне и это.

– Говорят, даже круговорот, сколь он ни огромен, где-то заканчивается, – продолжала майтера Мрамор, – а он – нет. Раздели его поровну меж всеми составляющими круговорота, каждая часть его и тогда останется бесконечной. Не чувствовал ли ты, патера, себя ужасающе крохотным, когда он открыл тебе все это?

Над ответом Шелку пришлось поразмыслить.

– Нет. По-моему, нет. Нет, не чувствовал. Напротив, почувствовал себя… э-э… великим. Огромным, хотя сознавал, что он – тут ты права – неизмеримо огромнее. Представь, майтера, что со мной говорит, вверяет мне какое-либо особое поручение лично Его Высокомудрие Пролокутор. В таком случае я – разумеется, помня, что он намного превосходит меня величием, что мне подобного величия не достичь никогда, – также почувствую себя персоной немалой важности.

Сделав паузу, Шелк вновь глубоко задумался.

– Ну а теперь представь, что Пролокутор неизмеримо велик, – подытожил он.

– Да, понимаю. Сейчас я получила ответ разом на полдюжины вопросов, не дававших мне покоя долгое-долгое время. Благодарю, патера. Что же до моей новости… позволь рассказать, ради чего я просила тебя о встрече.

– Полагаю, новость неутешительна, – с глубоким вздохом рассудил Шелк. – Зная, что судьба мантейона на волоске, чего-то подобного и следовало ожидать.

– Да, с виду – но только с виду, патера, не сомневаюсь – она свидетельствует, что ты уже потерпел поражение. Видишь ли, во время твоей отлучки в палестру явился рослый краснолицый толстяк. Явился и объявил, что выкупил наш мантейон у города… – Голос майтеры Мрамор дрогнул, зазвучал тише. – У Аюнтамьенто, патера. Так он сказал мне, а приехал, чтобы взглянуть на постройки. Я показала ему палестру и мантейон. В киновию и в обитель авгура, разумеется, не пустила, но он осмотрел все снаружи.

– И сказал, что сделка заключена?

Майтера Мрамор кивнула.

– Да, майтера, ты абсолютно права. Новость – скверней не придумаешь.

– Приехал он в пневмоглиссере с наемным пилотом. Машину я видела, пока мы шли из палестры в мантейон, от парадных дверей, и вдоль Солнечной, мимо дворика для игры в мяч. Еще он обмолвился, что разговаривал с тобой перед приездом к нам, но о сделке тебе предпочел не рассказывать. Сказал, от такого, как ты, только и жди беды.

– Возможно, возможно, – неторопливо кивнув, заметил Шелк. – Пожалуй, я выволок бы его из машины и свернул ему шею. По крайней мере, постарался б свернуть, это уж точно.

Майтера Мрамор коснулась его колена:

– И поступил бы негоже, патера. Отправился бы в ямы Аламбреры…

– Что уже не имело бы никакого значения, – закончил за нее Шелк. – Зовут этого толстяка Кровь. Возможно, он тебе представился.

– Возможно, и представился…

Умолкнув, майтера Мрамор принялась просматривать недавние файлы: быстрый поиск в последнее время работал нечасто, от случая к случаю.

– Весьма, весьма необычное имя, – продолжила она. – В народе считается несчастливым. По-моему, у меня в классе не было ни единого мальчика по имени Кровь.

Шелк поднял задумчивый взгляд к своду беседки, вновь почесал скулу.

– Ты о нем слышала, майтера? Я – нет, однако он, должно быть, богат, если разъезжает в собственном пневмоглиссере.

– Кажется, нет… нет, не слышала. Но, патера, если купля-продажа свершилась, что ты тут можешь поделать?

– Не знаю.

Снова поднявшись на ноги, Шелк шагнул за порог. Сочившееся редкими, немногочисленными каплями дождя, сияние солнца, пусть и укрытого тенью более чем наполовину, слепило глаза.

– Рынок вскоре закроется, – заметил он.

– Да, – согласилась майтера Мрамор, остановившись рядом.

Небесные земли, прежде практически неразличимые в вышине, озарились рассветом, выхватившим из темноты далекие, по слухам, зачарованные леса и отдаленные города, якобы населенные призраками, духами, что исподволь, к добру или к худу, правят жизнью обитающих здесь, внизу.

– Он не из заезжих иноземцев, – продолжил Шелк. – По крайней мере, говорит совсем не так, как иноземцы, с которыми мне доводилось встречаться. Разговаривает, будто родился и рос в нашем квартале.

– Да, я и сама отметила, – кивнув, подтвердила майтера Мрамор.

– Ну а способов разбогатеть у наших, местных, по-моему, не так уж много, верно, майтера?

– Не понимаю, к чему ты клонишь.

– Ладно, не важно. Тебе хочется, чтоб я поговорил с этим человеком, Чистиком, в сциллицу, но по сциллицам разговора со мной постоянно дожидается дюжина человек. Как ты думаешь, где я смогу отыскать Чистика нынче вечером?

– Э-э… понятия не имею. А ты вправду сможешь увидеться с ним сегодня, патера? Это же просто чудесно! Возможно, майтера Мята знает, где его искать.

– Смогу, – кивнув, подтвердил Шелк. – Ну а майтера Мята сейчас в мантейоне, дожидается угасания жертвенного огня. Будь добра, пойди расспроси ее, помогая очистить алтарь, и возвращайся ко мне.

При виде их расставания наблюдавшая за обоими из окна киновии майтера Роза удовлетворенно хмыкнула. Опасное, опасное это дело – подобные встречи, как бы майтера с патерой ни обманывали себя самих! Страшно подумать, сколь грязные штучки она способна проделать с ним, не говоря уж о том, что может проделать с ней он! А ведь Непорочная Эхидна, коей претят любые подобные вещи, карает падших слепотой, как покарала ее! Случалось, майтера Роза, преклоняя колени перед образом ее дочери, сама чувствовала себя Эхидной, Матерью Богов, Повелительницей Круговорота…

Рази, о Эхидна! Рази!

Сумрак успел сгуститься настолько, что грохот двери о притолоку пробудил к жизни, возжег тусклый светоч в углу спальни Шелка, комнатушки над кухней, бывшей кладовки, при помощи патеры Щуки освобожденной Шелком от хлама по прибытии в мантейон. (Заставить себя перенести пожитки в большую спальню, принадлежавшую Щуке, а выцветшие портреты родителей старика выбросить либо сжечь вместе с его изветшавшей, слишком короткой и тесной одеждой Шелк так и не смог.) При мутном, неверном свете Шелк сменил ризы на те, что похуже, а воротничок с манжетами, отстегивающиеся, чтобы удобнее (а стало быть, чаще) стирать, снял и спрятал в комод, уложив рядом с единственным сменным комплектом.

Что еще?

Шелк взглянул в зеркало.

Да, еще надо бы чем-то прикрыть неопрятную светло-русую шевелюру. Для этого у него имелась широкополая соломенная шляпа, которой он покрывал голову с утра, латая кровлю новой черепицей, и черная скуфейка с синей каймой (ее патера Щука носил в холода). Поразмыслив, Шелк решил надеть и то и другое: тень полей шляпы прекрасно укроет лицо, но шляпу может сдуть ветром. Скуфейка вполне под нею поместится и тоже хоть как-то прикроет приметные волосы. Интересно… не так же ли чувствуют себя люди вроде этого Чистика? Не так же ли рассуждают перед очередным предприятием?

Майтера Мята назвала майтере Мрамор с полдюжины мест, где можно наткнуться на Чистика, и все они находились в Орилье, в худшей части квартала. Там могут и ограбить, и убить, пусть даже жертва не сопротивляется. Если Кровь не пожелает его видеть…

Шелк, хмыкнув, пожал плечами. Особняк Крови, вне всяких сомнений, следовало искать где-нибудь на Палатине: представить себе человека, разъезжающего в собственном пневмоглиссере, живущим где-то еще, ему если и удавалось, то с очень большим трудом. С наступлением темноты Палатин наверняка будет кишмя кишеть городской стражей – и пешей, и конной, и на боевых пневмоглиссерах. Там небось попросту ногой дверь в дом не вышибешь, как поступают дюжины грабителей в этом квартале каждую ночь. Там такой номер не пройдет ни за что, однако…

Однако что-либо предпринять следовало обязательно, причем немедля, сегодня же, а ничего другого в голову не приходило.

Повертев в руках четки, Шелк спрятал их обратно, в карман, снял с шеи серебряную цепочку и пустотелый крест Паса, благоговейно уложил то и другое перед трехстворчатым переносным святилищем, сунул в небольшой, изрядно потертый пенал, верно служивший ему еще в схоле, пару свернутых вчетверо листов чистой бумаги, а пенал отправил в просторный внутренний карман риз. Что еще? Пожалуй, надо бы чем-то вооружиться, а уж какой-нибудь инструмент потребуется наверняка.

С этими мыслями Шелк спустился вниз, в кухню. Из угла с пахучим мусорным ведерком донесся негромкий шорох. Ну, разумеется, крыса… а он опять, в который уж раз, позабыл наказать Бивню изловить для нужд мантейона змею из тех, что поддаются приручению!

Отворив скрипучую дверь кухни, он вновь вышел в сад. Снаружи почти стемнело, а к тому времени, как он, миновав восемь улиц, дойдет до Орильи, станет совсем темно. Предвечерний дождь прибил пыль, и воздух, не становившийся столь прохладным многие месяцы, очистился, посвежел. Быть может, осень наконец-то соизволила явиться на смену лету?

Отпирая боковую дверь мантейона, Шелк подумал, что должен бы дико устать, однако усталости не чувствовал. В самом ли деле именно это, безоглядное стремление в бой, и требуется от него Иносущему? Если так, его служение – сущая радость!

Жертвенный огонь угас, и мантейон освещало лишь серебристое мерцание Священного Окна да потаенное пламя пузатой лампадки синего стекла меж стоп Эхидны – лампадки майтеры Розы, наполненной каким-то разорительно дорогим благовонным маслом. Приторный аромат разбередил, взбудоражил память.

Хлопнув в ладоши, Шелк зажег немногочисленные исправные светочи и принялся ощупью искать в тени узкий топорик на длинной рукояти, которым колол черепицу и забивал кровельные гвозди. Отыскав инструмент, он опробовал пальцем остроту лезвия, со всем тщанием заточенного только сегодня утром, и сунул рукоять за пояс.

«Нет, – решил он, пройдясь взад-вперед и пару раз присев, – так не годится».

Конечно, в чуланчике палестры имелась ржавая пила, но с укороченной рукоятью топорик станет куда менее удобен в работе, не говоря уж о рукопашной…

Вновь наклонившись, Шелк отыскал меж скамеек веревку, которой крепил к стропилам связку черепицы, чтобы не соскользнула вниз, – тонкий и длинный шнур, свитый из черного конского волоса, старенький, утративший упругость, но все еще прочный. Сбросив ризы с рубашкой, он обмотал шнур вокруг пояса, затянул узлом и продел под несколько витков рукоять топорика, а после, одевшись, вновь вышел в сад.

Залетный бриз, изукрашенный аппетитными ароматами, доносящимися с кухни киновии, живо напомнил, что ему тоже самое время взяться за приготовление ужина. Оставалось одно: пожав плечами, пообещать себе праздничный пир сразу же по возвращении. Помидоры, зазеленевшие на его кустиках, еще не созрели, но ничего – их он нарежет и обжарит с чуточкой масла. Затем тем же горячим маслом можно полить и хлеб, отчего черствый хлеб станет куда как вкуснее и мягче…

Рот тут же наполнился слюной. Еще он выскребет из кофейника гущу, после множества варок утратившую всякий вкус, сам кофейник отчистит до блеска и сварит свежего кофе, а завершит трапезу десертом из яблока с остатками сыра.

«Настоящий пир!» – подумал Шелк и утер рот рукавом, устыдившись собственной прожорливости.

Затворив и аккуратно заперев на замок боковую дверь мантейона, он окинул бдительным взором окна киновии. Если его отлучку заметят майтера Мрамор с майтерой Мятой, это, пожалуй, не страшно, однако майтера Роза без колебаний устроит ему перекрестный допрос с пристрастием.

Дождь унялся, в чем не могло быть ни малейших сомнений: он и шел-то от силы час, хотя крестьянским полям настоятельно требовалось минимум два, а лучше бы три дождливых денька. Поспешая вдоль Солнечной (на сей раз к востоку и, таким образом, прочь от рынка), Шелк поднял взгляд к небесам.

Казалось, тончайшие нити золота, сиявшие там и сям среди мчавшихся по небу туч, потрескивают, подаются под натиском подымающейся кверху кромки черной, как уголь, тени. В следующий же миг нити эти угасли, и небесные земли, парящие в вышине позади длинного солнца, словно сонм призраков, засияли всей своей красотой – дивной прелестью зеркальных озер в окружении лесистых холмов, пестротою полей, великолепием городов. Фонарная улица вывела Шелка к Орилье, где некогда, во времена юности Вирона, начинались воды озера. Вон та полуразрушенная стена, до половины загороженная скопищами лачуг, когда-то была оживленной пристанью, а эти темные громадные строения – портовыми складами… Несомненно, имелись здесь и солильни, и станы для витья канатов, и множество прочих мелких построек, но все они не дожили даже до времен последнего кальда – обветшали, прогнили и в конце концов были распотрошены, растащены на дрова. Сорные травы, разросшиеся над их крылокаменными основаниями, – и те исчахли на корню, а во всех уцелевших подвалах угнездились кабачки да таверны. Вслушиваясь в злобную перебранку, доносившуюся из той, к которой он подошел, Шелк искренне удивлялся: отчего людей тянет в такие места? Какой жизни полсотни, а может, и целая сотня народу предпочитает вот это? Подобные мысли внушали ужас. Остановившись у верхней площадки лестницы, ведущей вниз, он принялся разбираться в рисунке, начертанном мелом на закопченной стене возле входа. Лютого вида птица с распростертыми крыльями… Орел? Нет, к чему тогда шпоры? Бойцовый петух, не иначе… а «Петухом» именуется одно из заведений, таверн, со слов майтеры Мрамор, упомянутых Чистиком в разговоре с майтерой Мятой.

Крутые, растрескавшиеся ступени насквозь провоняли мочой. Сдерживая дыхание, Шелк ощупью (тускло-желтый свет из проема распахнутой двери разглядеть что-либо не помогал) двинулся вниз. Переступив порог, он сразу же шагнул вбок, остановился спиною к стене и обвел взглядом полутемный, грязный подвал. Казалось, его появления никто не заметил.

Таверна оказалась просторнее, чем он ожидал, однако куда беднее обставлена. Там и сям виднелись разнокалиберные сосновые столы, отодвинутые один от другого, но окруженные столь же гетеродоксального толка сиденьями – стульями, табуретами, скамьями, на каковых вольготно расположилось несколько неподвижных, безмолвных гостей. Зловонные свечи нещадно коптили, орошая сдобренным копотью воском некую часть помянутых столов (хотя, скорее, их все без изъятия), а в центре зала свисал с потолка лампион под дырявым, зеленым с оранжевым абажуром, словно бы трепетавший от страха, слушая громкую, визгливую брань собравшихся в круге света. Разглядеть, что происходит, мешали спины зевак, обступивших спорщиков со всех сторон.

– Щель мою вылижи, удоглотка! – визжала какая-то женщина.

– Так ты, милочка, задери подол – может, и вылижет, – посоветовал другой голос, мужской.

Язык говорящего изрядно заплетался от выпитого, однако, судя по пришепетывающей скороговорке, скверное пиво он отполировал охряным порошком, называемым «ржавью».

Зал задрожал от дружного хохота. Кто-то пинком опрокинул стол. Глухому удару вторил звон бьющегося стекла.

– Эй! А ну, ТИ-ХА!

Сквозь толпу быстро, однако без видимой спешки, помахивая старой битой для кегельбана, протолкался рослый, плечистый человек с устрашающими шрамами на лице.

– Ты! Вон отсюдова, ЖИ-ВА!

Толпа зевак расступилась, пропуская к дверям двух женщин с растрепанными волосами, в засаленных платьях.

– А эта что?! – воспротивилась одна из них.

– И эта вон! Обе вон!

Умело ухватив спорщицу за ворот, изуродованный шрамами здоровяк едва ли не с нежностью стукнул ее битой по темечку и сильным толчком отправил к двери.

Один из зевак, шагнув вперед, вскинул ладонь и кивнул в сторону второй из возмутительниц спокойствия, еле-еле державшейся на ногах.

– И эту тоже, – твердо сказал ее заступнику человек с битой.

Заступник перебравшей скандалистки отрицательно покачал головой.

– Эту тоже! И тебя заодно! – прорычал здоровяк, превосходивший противника в росте на целую голову. – Вон отсюдова!

Блеснула сталь, мелькнула в воздухе бита, и Шелку впервые в жизни довелось услышать собственными ушами тошнотворный хруст треснувшей кости. За хрустом немедля последовал негромкий, резкий, вроде щелчка детского кнутика, хлопок иглострела, затем иглострел (видно, тот самый, только что выпустивший заряд) взлетел к потолку, а один из зевак, качнувшись вперед, ничком рухнул на пол.

Шелк без раздумий бросился к упавшему, опустился возле него на колени, взмахнул сложенными вдвое четками и раз, и другой, вычертив в воздухе знак сложения.

– Властью мне данной ныне прощаю и разрешаю тебя, сын мой, от всех грехов. Вспомни же слова Паса…

– Он же не помер, олух! Ты что, авгур? – подал голос здоровяк со шрамами на лице.

Правое плечо его кровоточило: кровь темной струйкой текла из-под засаленной тряпки, которой он изо всех сил зажимал рану.

– Прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя Всевеликого Паса, во имя Божественной Эхидны, во имя Сциллы-Испепелительницы, во имя…

– Уберите его отсюда! – рявкнул кто-то поблизости.

Кто имелся в виду, убитый или он сам, Шелк понять не сумел. Покойник истекал кровью вовсе не так обильно, как здоровяк: подумаешь, тонкая, невзрачная струйка из ранки в правом виске! Однако в том, что он мертв, сомнений не оставалось. Нараспев читая Прощальную Формулу, покачивая над телом четками, Шелк щупал левой рукой запястье упавшего и пульса не находил.

– Дружки о нем позаботятся, патера. Все с ним будет в порядке.

Двое друзей убитого уже подхватили его за ноги.

– …во имя Могучей Сфинги и всех низших богов.

На низших богах Шелк слегка запнулся. Дальнейшему в Формуле места не было, но что понимают эти люди? Не все ли им равно?

– Еще же прощаю и разрешаю тебя от всех грехов во имя Иносущего, каких бы зол ни натворил ты, сын мой, при жизни, – добавил он шепотом, прежде чем встать с колен.

К этому времени таверна почти опустела. Оглоушенный кегельной битой застонал, заворочался на полу. Изрядно хмельная женщина опустилась возле него на колени, совсем как Шелк над убитым, но даже на коленях заметно пошатывалась, опиралась ладонью о грязный пол. От иглострела, взлетевшего к потолку, и от ножа, выхваченного пострадавшим, не осталось даже помину.

– «Красного ярлыка» хочешь, патера?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Да ладно: ясное дело, хочешь. Я угощаю. За то, что ты сейчас сделал.

Обмотав плечо тряпкой, здоровяк ловко завязал ее левой рукой и натуго затянул узел при помощи зубов.

– Мне нужно выяснить кое-что важное, – сообщил Шелк, пряча четки в карман, – а посему ответ на вопрос для меня много, много дороже дармовой выпивки. Я ищу человека по имени Чистик. Не мог бы ты сказать, где я могу найти его?

Здоровяк осклабился, причем в усмешке его зазияла крохотной пещеркой брешь на месте пары недостающих зубов.

– Как-как, патера? Чистик? Чистик, Чистик… имя-то, понимаешь, не такое уж редкое! Денег ему задолжал? А может, я и есть Чистик, а?

– Нет, сын мой. Я его, видишь ли, знаю. Вернее сказать, помню, каков он собой. Почти твоего роста, глаза небольшие, тяжелая челюсть, несколько оттопыренные уши… кажется, лет на пять-шесть младше тебя. Регулярно присутствует у нас по сциллицам, на жертвоприношениях.

– Вот оно как…

Сощурившись, здоровяк бросил взгляд во мрак самого темного уголка таверны.

– Ну, так Чистик здесь, патера. А ты вроде бы сказал, что видел, как он ушел?

– Нет, – начал Шелк, – я только…

– Вон он.

С этими словами здоровяк указал в угол, на одинокого гостя за крохотным столиком ненамного больше сиденья стула.

– Благодарю тебя, сын мой, – во весь голос заговорил Шелк, огибая длиннющий грязный стол, преграждавший путь через зал. – Чистик? Я – патера Шелк, авгур из мантейона на Солнечной улице.

– А благодаришь-то за что? – удивился человек по имени Чистик.

– За согласие со мной побеседовать. Ты ведь подал тому человеку знак – рукой махнул или еще как-то. Я этого не заметил, но догадаться нетрудно.

– Присаживайся, патера.

Другого стула возле столика не нашлось, и Шелк уселся на табурет, принесенный от длинного стола.

– Тебя прислал кто-то?

– Майтера Мята, сын мой, – кивнув, подтвердил Шелк. – Но, дабы не вводить тебя в заблуждение, сразу оговорюсь: пришел я не с тем, чтоб оказать любезность ей либо тебе. Майтера весьма помогла мне, объяснив, как тебя отыскать, и к тебе я тоже пришел с просьбой об одолжении. Об исповеди.

– Думаешь, оно мне надо, патера?

В голосе Чистика не чувствовалось ни малейшей насмешки.

– Откуда же мне знать, сын мой? Как полагаешь ты сам?

Казалось, Чистик всерьез призадумался.

– Может, и да, а может, и нет.

Шелк понимающе кивнул, хотя вовсе не был уверен в собственной понятливости. Разговаривать с этим крепким, грубоватым головорезом во мраке, не видя его лица, оказалось не так-то просто.

Здоровяк с перевязанным плечом поставил перед Шелком бокал на удивление тонкой работы.

– Лучшее, что у нас есть, патера, – пояснил он и, пятясь, отошел от стола.

– Благодарю тебя, сын мой.

Развернувшись на табурете, Шелк оглянулся назад. Оглушенного и пьяной женщины под лампионом не оказалось, хотя он и не слышал, как они ушли.

– Майтере Мяте ты нравишься, патера, – заметил Чистик. – Она порой рассказывает о тебе всякое. К примеру, как ты торговку кошачьим мясом разозлил.

– Ты о Склеродерме? – Почувствовав, как щеки обдало жаром, Шелк от души порадовался тому, что Чистик не видит его лица. – Прекрасная женщина – добрая, искренне верующая… а я, боюсь, проявил поспешность, граничащую с бестактностью.

– И она вправду окатила тебя из ведерка?

Шелк удрученно кивнул:

– И что самое странное, после я обнаружил за шиворотом обрезки… как ты выразился, кошачьего мяса. Жутко вонючего.

Чистик негромко рассмеялся. Сердечный, дружеский, его смех неожиданно пришелся Шелку по душе.

– Я поначалу счел это ужасным унижением, – продолжал Шелк. – Случилось все в фельксицу, в день Фельксиопы, и я на коленях благодарил ее за то, что несчастная мать моя не дожила до этого дня и ни о чем не узнает. Думал, видишь ли, что она, прослышав о моем позоре, была бы страшно уязвлена, как и я сам, но теперь-то понимаю: мать разве что посмеялась бы надо мной…

Сделав паузу, он поднес к губам небольшой изящный бокал, стоявший перед ним на столе. Надо же: похоже, бренди, причем неплохой!

– И охотно позволил бы Склеродерме выкрасить меня синькой и проволочь в таком виде из конца в конец Аламеды, только б вернуть к жизни мать, – закончил он.

– А я родной матери не знал никогда. Мне мать заменила майтера Мята, – признался Чистик. – Я ее так и звал, матушкой: она позволяла, если мы оставались одни. Года два, наверное, так перед самим собой притворялся… она тебе не рассказывала?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Впрочем, – добавил он, – майтера Мята вроде бы говорила нечто в подобном роде… но, боюсь, я не уделил ее словам особого внимания.

– А вообще нами, мальчишками, Старик занимался сам. В строгости нас воспитывал и, по-моему, правильно делал. Уж я-то знаю: сколько перевидал тех, кого в детстве баловали…

– Не сомневаюсь.

– Случается, думаю про себя: надо бы, надо бы ножом ее, чтоб и ее, и разговоры ее выкинуть из головы, понимаешь?

Шелк молча кивнул, хотя и сомневался, что крепкий, плечистый малый, сидящий напротив, разглядит кивок.

– По-моему, даже лучше, чем ты. А еще точно знаю, что на самом деле ты ее пальцем не тронешь – или же если и пойдешь на убийство, то не по сей причине. Конечно, я не прожил и половины лет, прожитых патерой Щукой, и не наделен хотя бы десятой долей его мудрости, но это знаю наверняка.

– Хм… а вот я бы не поручился.

Однако Шелк промолчал, не сводя глаз с бледного, расплывчатого пятна – с лица Чистика над столом. На миг ему почудилось, что невидимое, призрачное лицо собеседника вытягивается в длину, будто медвежья или волчья морда.

«Пожалуй, этот человек назван Чистиком не с рождения, – подумал он. – Скорее он выбрал себе имя сам».