Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Весь остаток дня я просидел в темноте, проклиная собственную глупость. Ясное дело, Белый Исток засияет в ночном небе – все, сказанное иеродулами, на это и намекало, однако я сумел понять их намеки лишь после того, как они ушли.

Сотню раз пережил я заново ту ненастную ночь, когда спустился с крыши этого самого здания на подмогу Хильдегрину. Насколько я приблизился к Апу-Пунчау, прежде чем слиться с ним? На пять кубитов? На три эля? Об этом оставалось только гадать. А вот отчего Фамулим предостерегала меня насчет попыток уничтожения его тела – тут все было предельно ясно: подойди я к нему, чтоб нанести удар, и мы сольемся, причем он, укоренившийся в сем мироздании куда глубже, одолеет меня, как я одолею его в невообразимо далеком будущем, придя в эти края с Иолентой и Доркас.

Однако, кабы я стосковался вдруг по загадочному (о коем уж точно нисколько не тосковал), загадок мне и без того хватало с избытком. Белый Исток, вне всяких сомнений, уже воссиял, так как иначе я не добрался бы до этих древних земель и не смог бы исцелять занедуживших. Отчего же тогда я не могу уйти отсюда Коридорами Времени, как с горы Тифона? Наиболее вероятных объяснений мне виделось два.

Первое, самое простое, заключалось в том, что на горе Тифона все существо мое подхлестывал страх. Как известно, критические обстоятельства пробуждают в нас немалые силы, а солдаты Тифона, несомненно, шли ко мне, намереваясь со мною покончить. Однако сейчас я опять оказался в критических обстоятельствах: ведь Апу-Пунчау в любой момент мог подняться и подойти ко мне!

Второе возможное объяснение состояло в следующем: быть может, силы, вроде той, что я черпал из Белого Истока, уменьшаются сообразно величине расстояния до него, подобно яркости его света. Несомненно, в эпоху Тифона он находился куда ближе к Урд, чем во времена Апу-Пунчау, но если моя догадка верна, намного ли он приблизится за один день? Вдобавок к исходу этого дня, а то и раньше, мое второе «я» наверняка оживет, а значит, мне нужно как можно скорей выбираться отсюда и ждать где-то еще.

То был самый долгий день в моей жизни. Попросту дожидаясь прихода ночи, я мог бы побродить в собственной памяти, вспоминая тот чудесный вечер, когда шел вдоль Бечевника, или сказки, услышанные в лазарете у Пелерин, или радости недолгого отдыха с Валерией на морском берегу. Однако в сложившихся обстоятельствах отвлечься я не дерзнул, а стоило хоть ненадолго утратить бдительность, из памяти сами собой всплывали всевозможные ужасы. За этот день я вновь пережил и заточение у Водала в окруженном джунглями зиккурате, и год, проведенный среди асциан, и бегство от белых волков в Тайной Обители, и еще тысячу подобных страстей, и, наконец, мне почудилось, будто какому-то демону позарез нужно, чтоб я сдался, пожертвовал собою, ничтожным, ради Апу-Пунчау, а демон этот – я сам.

Мало-помалу шум каменного городища утих. Теперь свет, с утра пробивавшийся внутрь сквозь щели в ближайшей ко мне стене, коваными золотыми клинками пронизывал стену позади алтаря, где покоился Апу-Пунчау.

Наконец лучи солнца померкли. Поднявшись, я кое-как размял онемевшие от неподвижности руки и ноги и принялся ощупывать каменную кладку в поисках слабины.

Стены строения складывали из циклопической величины валунов, а между ними громадными деревянными молотами вбивали камни поменьше. Вогнаны эти мелкие камни оказались так прочно, что я испробовал более полусотни, прежде чем отыскал тот, который хоть немного шатался, а ведь чтоб выбраться наружу, мне еще предстояло извлечь из кладки хотя бы один большой.

Дело шло туговато: с мелким камнем пришлось провозиться не меньше стражи. Для начала я, отыскав нож из яшмы, раскрошил вокруг него ил, заменявший известковый раствор, а после, в попытках вытащить камень, сломал и этот нож, и еще три. Камень не поддавался. Раздосадованный, я бросил эту затею и по-паучьи вскарабкался по стене к потолку, надеясь выбраться на свободу сквозь кровлю – тем же путем, каким в свое время бежал от магов, из зала испытаний, крытого листьями. Увы, сводчатый потолок оказался не менее прочен, чем стены, и я, падая вниз, изрядно раскровенил пальцы о камень, отчасти вынутый из стены.

И вдруг, когда мне уже показалось, будто вынуть его невозможно, камень, выскользнув из гнезда, с дробным стуком откатился в сторону. На целых пять долгих, глубоких вдохов я замер, скованный по рукам и ногам страхом, как бы Апу-Пунчау не проснулся от шума.

Насколько я мог судить, Апу-Пунчау даже не шелохнулся, однако спустя еще миг под каменными сводами раздался шорох: огромный валун наверху слегка подался влево. Засохший ил начал трескаться (в тишине его треск казался громче треска лопающегося льда на реке) и лавиной осыпался под ноги.

Я отступил назад. Валун заскрежетал, словно мельничный жернов, на пол вновь водопадом посыпался засохший ил. Тогда я отодвинулся вбок, и громадный камень с грохотом рухнул вниз, а в стене появилась брешь – неровный черный круг, усеянный звездами.

Взглянув на одну из них, я тут же узнал в ней себя – звезду величиной с булавочную головку, едва различимую в матовой, молочно-белой дымке десятка тысяч других.

Несомненно, мне следовало подождать: может статься, вскоре за первым валуном последовала бы еще дюжина. Однако ждать я не стал. Первый прыжок вознес меня на вершину упавшего камня, вторым я одолел брешь, а третьим спрыгнул на улицу. Разумеется, грохот перебудил горожан. Из окрестных домов донеслись гневные крики, в дверных проемах замерцали алые отсветы пламени очагов: хозяйки принялись раздувать тлеющие угли, а их мужья – искать ощупью копья и шипастые боевые палицы.

Но меня все это нимало не беспокоило. Вокруг во все стороны от меня тянулись Коридоры Времени – колышущиеся луга под кровлей наклонного небосвода Времен, звонкие ручьи, струящиеся из наивысшего мироздания в низшие…

Рядом с одним, трепеща разноцветными крылышками, порхала крохотная Цадкиэль. Вдоль другого мчался во всю прыть зеленый человек. Выбрав среди них тот, что казался столь же одиноким, как и я сам, я шагнул в него. За моею спиной, в том направлении, что нечасто показываются на глаза, Апу-Пунчау, Лик Дня, выступив из своего дома, присел на корточки и принялся уписывать вареный маис с жареным мясом – угощение, оставленное для него горожанами. Тоже изрядно проголодавшийся, я помахал ему на прощание и больше его не видел.

Возвращаясь в мир под названием Ушас, я метил как можно ближе к тому самому месту и времени, откуда ушел – и очутился на песчаном берегу, с которого нырнул в море искать Ютурну.

Кубитах в пятидесяти впереди шагал по мокрому прибрежному песку человек с деревянным лотком, полным копченой рыбы. Я двинулся за ним следом, а он, пройдя еще шагов двадцать, остановился перед беседкой, мокрой от соленых брызг, однако украшенной гирляндами из полевых цветов. Здесь он опустил лоток на песок и, отступив на два шага назад, преклонил колени.

Нагнав его, я спросил на языке Содружества, кому он принес столько рыбы.

Встречи с незнакомцем он явно не ждал и, оглянувшись, заметно удивился.

– Спящему, – отвечал он. – Тому, кто спит здесь и вечно голоден.

– Кто же таков этот Спящий? – спросил я.

– Нелюдимый бог. Здесь его, вечно спящего, постоянно голодного, сердцем чувствуешь. Вот я и приношу ему рыбы. Пусть ест, пусть видит, что мы его друзья – не то, чего доброго, сожрет нас, когда проснется.

– Ты и сейчас его чувствуешь? – спросил я.

Незнакомец отрицательно покачал головой.

– Порой чувство куда сильнее – настолько, что мы видим его, лежащего здесь, в лунном свете, хотя, если ближе подходим, он всякий раз исчезает. Но сегодня я его что-то не чувствовал вовсе.

– «Не чувствовал»?

– Верно… а вот теперь опять чувствую, – отвечал он. – Как только ты подошел ближе…

Я сел на песок, выбрал ломоть рыбы побольше, а его жестом пригласил присоединиться. Рыба оказалась так горяча, что обжигала пальцы: очевидно, готовили ее где-то поблизости. Незнакомец подсел ко мне, но взять себе рыбы не отваживался, пока я не подбодрил его еще одним жестом.

– Угощение всякий раз приносишь ты?

Незнакомец кивнул.

– О каждом из божеств кто-нибудь да заботится: о боге – мужчина, о богине – женщина.

– То есть жрец либо жрица.

Незнакомец снова кивнул.

– Нет Бога, кроме Предвечного, а все остальные – его творения.

Как ни велик был соблазн добавить «даже Цадкиэль», я ему не поддался.

– Да, – согласился незнакомец и отвернулся в сторону (наверное, чтобы не видеть моего лица, если невзначай нанесет мне обиду). – С богами, конечно, так все и обстоит. Но для созданий скромных, вроде человека, наверняка существуют и боги чином пониже. Для бедных, убогих людей даже эти меньшие боги – сила очень, очень немалая, вот мы и стараемся им угодить.

Я улыбнулся в знак того, что ничуть не сержусь.

– А чем же подобные «меньшие боги» помогают людям?

– Богов общим счетом четыре…

Судя по размеренному, напевному тону, эти слова он повторял бессчетное множество раз – несомненно, наставляя детишек.

– Первый и набольший среди них – Спящий. Божество мужеска пола, он вечно голоден. Некогда он пожрал целиком сушу и снова может пожрать ее, если его не насытить. Сам Спящий при том утонул, но умереть он не может, а посему спит здесь, на морском берегу. Спящему принадлежит вся рыба в море: отправляясь на лов, не забудь испросить его позволения. Серебристых тарпонов я ловлю для него. Штормы есть его гнев, штили же есть его милость…

Выходит, эти люди превратили меня в Оанна?!

– Второе из божеств мужеска пола именуется Одилоном. Ему принадлежат все земли морского дна, а более прочих любит он тех, кто прилежен в учении и примерно себя ведет. Одилон выучил мужчин речи, а женщин грамоте, а еще он вершит суд над богами и над людьми, но никого не карает, пока не согрешишь трижды. Некогда он подносил чашу самому Предвечному, а угощать его надлежит красным вином. Вином Одилона и потчует его человек.

Кем Одилон был прежде, я вспомнил быстрее, чем перевел дух. Тут мне и сделалось ясно: Обитель Абсолюта и наш двор превратились в раму для смутного образа Вседержителя-Автарха… Впрочем, сейчас, по зрелом размышлении, это выглядит неизбежным.

– Есть у нас также два божества полу женского. Пега – богиня дня. Ей принадлежит все под солнцем. Более всего Пега любит чистоту и порядок. Не кто иной, как она выучила женщин высекать огонь, печь хлеб и ткать, а еще она оплакивает их родовые муки и является к каждому в смертный час. Пега – великая утешительница. Женщина Пеги приносит ей в дар ковриги черного хлеба.

Я одобрительно кивнул.

– Богиня ночи именуется Таис. Ей принадлежит все под луной. Любит она слова любви и объятия любящих. Всякой паре, собравшейся совокупиться, надлежит испросить на то ее позволения – в один голос, погасив огни, не то Таис разожжет огонь в сердце третьего, а в руки ему вложит нож. Объятая пламенем страсти, Таис является детям, возвещая, что их детские годы подошли к концу. Таис – великая искусительница. Женщина Таис приносит ей в дар сияющий золотом мед.

– Похоже, у вас имеется два добрых божества и два божества злых, – заметил я, – и злые божества – это Спящий и Таис.

– О нет, что ты! Все божества к нам очень добры, а Спящий – особенно! Без Спящего столько людей умерли бы от голода… Нет, Спящий очень, очень велик и могущественен, а если Таис к кому не придет, вместо нее явится демон!

– Выходит, у вас есть и демоны?

– А у кого их нет?

– Да уж, пожалуй, – согласился я.

За разговором поднос почти опустел, и наелся я до отвала. Жрец (тут следовало бы написать «мой жрец») взял себе всего один, самый маленький ломтик. Поднявшись с песка, я подобрал остатки и, за неимением лучших идей, зашвырнул их в море.

– Для Ютурны, – пояснил я жрецу. – Ютурну твой народ знает?

Едва я встал, жрец тоже поспешил вскочить на ноги.

– Н-нет, о…

Я понял, что он едва не произнес имя, им же самим мне и данное, но в страхе осекся.

– Тогда для вас она, наверное, одна из демониц. Что ж, я сам большую часть жизни считал ее демоницей, и, может статься, ни вы, ни я не совершили особой ошибки.

Жрец поклонился, и, хотя ростом он был чуточку выше и ни в коей мере не толст, мне на миг показалось, будто передо мною сам Одилон.

– Ну, а теперь отведи меня к Одилону, – велел я. – К другому «божеству мужеска пола».

Вдвоем мы двинулись вдоль берега в ту сторону, откуда он пришел. Прибрежные холмы – во время моего отбытия лишь груды обнаженного ила – поросли мягкой зеленой травой, луговыми цветами и юными деревцами.

На ходу я начал прикидывать, как долго отсутствовал, и считать годы, прожитые среди автохтонов в каменном городище, и, хотя точность подсчетов вызывала немало сомнений, результаты их, на мой взгляд, оказались практически одинаковыми.

Тут я и изумился, вспомнив, как зеленый человек пришел мне на помощь в северных джунглях именно в тот момент, когда я в ней нуждался. Да, оба мы странствовали Коридорами Времени, однако он в сем деле был мастером, а я – всего-навсего учеником.

Затем я спросил собственного жреца, давно ли Спящий пожрал все земли на свете.

Загорел жрец мой изрядно, однако это нисколько не помешало мне заметить, как он вмиг побледнел с лица.

– Давно, – отвечал он. – До прихода на Ушас людей.

– Тогда откуда людям об этом известно?

– Из наставлений бога Одилона. Ты гневаешься?

Выходит, Одилон подслушал мой разговор с Эатой? А я-то думал, он спит…

– Нет, вовсе нет, – успокоил я своего жреца. – Я только желаю послушать, что вы об этом знаете. Скажи, не ты ли пришел на Ушас одним из первых?

Жрец покачал головой.

– То были отец моего отца и мать моей матери. Они упали с неба, разбросанные, будто семена, рукою Бога всех богов.

– Не ведая ни огня, ни чего-либо другого, – протянул я.

В памяти сразу же всплыл юный офицер, доложивший: иеродулы-де высадили в садах Обители Абсолюта мужчину с женщиной. Вспомнив об этом, я без труда догадался, что предки моего жреца – матросы, обращенные в бегство моими воспоминаниями и расплатившиеся за поражение собственным прошлым, подобно тому, как сам я, одолей они мое прошлое, расплатился бы за поражение будущим своих потомков.

Идти до деревни оказалось недалеко. У кромки воды покоились на песке несколько весьма ненадежных с виду лодок – некрашеных, сооруженных по большей части из посеревшего плавника. Чуть выше, в эле с лишком от метки уровня полной воды, квадратом с безукоризненно ровными сторонами стояли хижины. Квадрат… тут явно чувствовалась рука Одилона, любовь к порядку ради порядка, столь характерная для слуг высшего ранга. Вероятно, на сооружение утлых лодок людей вдохновил тоже он: в конце концов, кто, как не Одилон, построил наш плот?

Две женщины, вышедшие из-за домов в сопровождении оравы детишек, замерли, глядя на нас, а в следующий миг к ним присоединился и человек с мушкелем, конопативший швы в днище лодки пучками сухой травы. Мой жрец, державшийся в полушаге позади, кивнул на меня и проворно (настолько, что я почти ничего не успел разглядеть) подал селянам какой-то знак. Обитатели деревушки дружно пали на колени.

Охваченный сценическим вдохновением (сколь часто мне приходилось культивировать его поневоле!), я поднял руки, раскрыл ладони и благословил селян: будьте, дескать, добрее друг к другу и радуйтесь жизни по мере возможности. Сказать откровенно, других благословений у нас, низших божков, для рода людского попросту нет, хотя Предвечному, вне всяких сомнений, по силам гораздо большее.

Еще десяток маховых шагов, и деревушка осталась позади, однако не так далеко, чтоб возобновившийся стук мушкеля в руках строителя лодок, или, скажем, визг и рев вернувшихся к играм детишек стих за спиной. Я спросил, долго ли еще идти туда, где живет Одилон.

– Нет, здесь рядом, – ответил мой жрец и указал вперед.

Удаляясь от берега, мы поднялись на невысокий, поросший травой пригорок. С гребня его открывался вид на вершину следующего, а на ней стояли рядком, бок о бок, три беседки, подобно моей, увитые гирляндами из люпина, плакун-травы и белого василисника.

– Вот, – пояснил мой жрец. – Там спят другие боги.

Приложения

Наиболее убедительны для примитивного разума чудеса, так или иначе связанные с вмешательством в считающийся неизменным порядок движения небесных тел. Однако отсроченное Северианом наступление дня, несомненно, заставит особ куда менее доверчивых задуматься, каким образом можно достичь столь дивного результата, избежав катаклизмов куда масштабнее тех, что сопутствовали явлению Нового Солнца.

Правдоподобных ответов на данный вопрос можно предложить как минимум два. Первый из них – массовый гипноз, к коему всякий раз обращаются историки, дабы дать объяснение подтвержденному множеством свидетелей чуду, если оное не удается дезавуировать каким-либо иным образом, однако настоящие гипнотизеры воспроизводить подобные чудеса не берутся.

Если отбросить гипотезу массового гипноза, единственной приемлемой альтернативой нам видится солнечное затмение в самом широком смысле этого слова – то есть появление между Старым Солнцем и Урд некоего светонепроницаемого небесного тела.

В контексте данной гипотезы необходимо отметить следующее: созвездия, видимые на небосводе Содружества в зимний период, над каменным городищем (предположительно в силу предварения равноденствий) восходят весной, однако во время отсрочки наступления дня Севериан видит в небе весенние звезды собственной эпохи. Очевидно, сие обстоятельство свидетельствует в пользу второго ответа, наряду с появлением Старого Солнца – и не из-за горизонта, а над крышами домов – немедленно после капитуляции автохтонов. На природу светонепроницаемого небесного тела, послужившего причиной затмения, Севериан нигде в рукописи не указывает, но тем не менее как минимум одно правдоподобное предположение на сей счет читатель вдумчивый и внимательный сможет выдвинуть без труда.

Дж. В.

В давние-давние времена, когда Вселенная была стара, появился в окрестностях мира под названием Зет всевластный и всемогущий бог Изид Иооо ИоооЕ, чье имя передается некоторыми несколько по-иному, исполненный решимости во всяком месте и во всякое время творить добро. Как известно любому из людей, путешествуют подобные ему боги на кораблях, что никогда не терпят крушений: подумайте сами, разве может стрястись с кораблем беда, если бог каждый миг начеку и держит руку на румпеле? Так вот, прибыл он к миру под названием Зет, однако на берег не сошел и даже в порт заходить не стал, ибо (так еще в древности повелели те, кто сотворил богов) негоже богу касаться стопою мира, сколь бы мир сей ни был прекрасен, сколь бы ни блистал синевой.

Посему Изид Иооо ИоооЕ остался над сводом небес, а судно его шло хоть и быстрее всякого ветра, но таким хитроумным образом, что неизменно – пусть даже на подобное неспособны даже разноцветные звезды – оставалось над островом Зета, зовущимся среди людей Зета (ибо населен он людьми, или почти людьми) Землей. Поглядел тогда бог вниз, на Зет, и увидел, что мужчины Зета – мужчины, а жены их вследствие сего – женщины, и призвал к себе некоего человека с Урд… ну, а ослушаться, не явиться на зов Изида Иооо ИоооЕ невозможно никак.

– Человек, – сказал ему бог, – ступай туда, вниз. Мир этот называется Зет, и смотри: люди Зета во всем подобны тебе, а жены их во всем подобны вашим.

С этим он пожаловал Человеку способность взглянуть с небес вниз глазами бога, и узрел Человек людей Зета, пасущих скот, направляющих плуги, поющих песни Зета под крохотные барабаны. Узрев и женщин Зета, он обнаружил, что многие из них весьма хороши собой, хотя одни живут в тоске и безделье, а другие в изнурительных, тяжких трудах, совсем как женщины Урд.

– Если я когда-нибудь снова увижу собственный дом, собственных жен и детишек, то, конечно же, охотно сделаю, как ты велишь, – сказал Человек богу. – Одна беда: пойду я туда как есть – ничего этого больше не увижу. Ибо люди Зета – ты сам так говоришь – люди, а стало быть, превосходят жестокостью любого из диких зверей.

– Вот этой-то жестокости мы и должны положить конец, – объяснил ему бог. – А чтоб ты мог исправно доносить мне обо всем, что там происходит, есть у меня для тебя кое-какие дары.

И вручил бог Человеку зачарованный плащ Тарнунг, в котором никто не сможет его увидеть, если сам он того не захочет, а еще даровал Человеку зачарованный меч под названьем Владыка, клинок коего принимает любую длину, угодную обладателю, хотя ничего не весит, и без труда рассекает любой, самый твердый и прочный камень.

Стоило Человеку накинуть на плечи Тарнунг и вооружиться Владыкой, бог тут же исчез из виду, а Человек обнаружил, что отдыхает под деревцем в укромной роще, среди множества алых цветов.

Время богов ничем не похоже на время людей и их жен. Кто знает, сколь долго бродил Человек по Земле Зета? И вот наконец привел его путь в жаркие горные земли, где у людей почти нет законов, зато рабов имеется в изобилии.

Здесь выдержал он множество поединков, мало-помалу постиг все боевые ухватки народа жарких горных земель, и, наконец, сделалось ему совестно разить воинов-горцев Владыкой. Тогда обзавелся он кривой саблей на манер горских, а вокруг себя собрал сотню необузданных дикарей, разбойников, рабов, что, прирезав хозяев, бежали в горы – одним словом, душегубов всевозможных мастей. Вооружил он их на манер жарких горных земель, посадил на желтых местных верблюдов, способных подчас раздавить всадника, притиснув его загривком к горбу, и повел воевать. С лица он нисколько не отличался от остальных воинов, и саблю носил точно такую же, как их сабли, и никого не превосходил ни ростом, ни шириной плеч, однако был необычайно хитер, а еще время от времени исчезал из лагеря неизвестно куда, и посему соратники искренне благоговели перед ним.

Наконец сделался он богат и построил далеко, в неприступных горах, цитадель. Стояла она на вершине утеса, в кольце прочных стен, охраняемая тысячей копий и тысячей заклинаний. За стенами высились белокаменные купола с белокаменными башнями, журчала сотня фонтанов, а на гору взбирались и, точно дети, сбегали вниз под переливчатый смех множества ручейков увитые розами сады. Там Человек отдыхал на покое, вспоминая былое в окружении капитанов, верных товарищей по бесчисленным войнам. Там слушал он мягкий, негромкий, словно звон дождевой капели, перестук каблучков танцовщиц, мирно любуясь их округлыми формами и улыбками на губах. Однако со временем все это ему наскучило. Завернулся он в Тарнунг и исчез, и больше его в той цитадели не видели.

Новые странствия привели Человека в земли, курящиеся паром, где деревья в лесах выше башен его цитадели, а люди боязливы и убивают врагов из сумерек тонкими ядовитыми стрелками не больше локтя в длину. Здесь он долгое время носил плащ Тарнунг, не снимая, ибо от подобной стрелки в затылок не спасет ни один меч на свете. Со временем тяжесть сабли, прихваченной им в дорогу из жарких горных земель, показалась ему чрезмерной, а клинок ее от дыхания курящихся паром земель покрылся ржавчиной, и посему однажды он зашвырнул саблю в лениво текущую реку, гладь коей бороздили черные крокодилы, а на отмелях, что твои бревна, лежали, поблескивая янтарными глазками, громогласно ревели речные лошади. Однако волшебный меч по имени Владыка остался при нем.

Там, в курящихся паром землях, постиг он жизнь исполинских деревьев, из коих каждое – целый остров с собственными обитателями на ветвях, и повадки населяющих Зет зверей, далеко не столь хитроумных, как люди, однако намного превосходящих мудростью любого из человеческих мудрецов. Там приручил он пантеру с глазами, подобными трем изумрудам, так что следовала пантера за ним, словно охотничий пес, и носила ему добычу, словно ловчий сокол. Наконец, набредя на селение жителей курящихся паром земель, Человек спрыгнул с ветви высокого дерева на голову их идола, одним ударом меча Владыки разнес в щепки хижину вождя и исчез из виду. Вернувшись в то же селение по прошествии года, увидел он, что старый идол разбит на куски, а на его месте воздвигнут другой, с молнией в руке и пантерой у ног.

Тогда вошел Человек в это селение, благословил всех в нем живущих, а на коленях идола устроил для себя трон. С тех пор начал он ездить верхом на слоне с кроваво-алым клыком и двумя хоботами, а его боевые каноэ ходили вверх и вниз по реке на сотню дневных перегонов, а в кожу, натянутую на его барабаны, били белыми костями окрестных вождей, а жен его прятали от лучей солнца, дабы их бледные прелести влекли его к собственной хижине по ночам, а свежая кожа жен дарила ему отдых даже в курящихся паром землях, а мукой и маслом раскармливали их так, что возлежал он на них, точно на шелковых подушках. Так бы и жил он себе да поживал, не явись к нему однажды ночью, во сне, бог Изид Иооо ИоооЕ с повелением, встряхнувшись, вновь отправиться в странствия, поглядеть на холодные земли.

Прошел Человек, увязая в грязи, тысячу дальних дорог, целовал прохладные губы в сотне омытых дождями садов. Люди холодных земель рабов не держали совсем, зато законов для себя придумали множество, и правосудию их немало дивились все чужаки, а посему он, обнаружив, что хлеб в землях холода скуден и черств, долгое время зарабатывал на пропитание чисткой сапог и еще долгое время копал канавы для осушения полей.

И каждый день корабль Изида Иооо ИоооЕ огибал Зет кругом, а после того, как он опишет несколько сотен подобных кругов, сам Зет завершал оборот вокруг его одинокого солнца – один оборот, и другой, и третий… и с течением времени борода Человека побелела от седины, а хитроумие, принесшее ему столько военных побед в жарких горных краях, а в землях, курящихся паром, помогшее предать огню прежнего идола, сменилось кой-чем иным – лучшим, хоть и не столь полезным.

Однажды воткнул он лезвие лопаты в землю, повернулся к ней спиной, а в ближайшем перелеске выхватил из ножен меч под названьем Владыка (коего не обнажал столь давно, что всерьез опасался, как бы его волшебство не оказалось лишь юношескими грезами) и срубил им молодое деревце. С деревцем вместо посоха снова отправился Человек бродить по дорогам, а когда листья на ветках пожухли – а листва в этих мокрых, холодных краях увядает очень и очень не скоро, – срубил еще одно, и еще, дабы неизменно наставлять людей под сенью зеленого деревца.

На рыночных площадях говорил он о чести, о том, что есть на свете закон выше всех прочих законов.

На распутьях дорог говорил он о воле – о воле ветров и облаков, о свободе, любящей все на свете, нимало того не стыдясь.

Близ городских ворот рассказывал он предания о забытых городах прошлого, завершая их рассуждениями о забытых городах, что вполне могут появиться в будущем, стоит лишь людям позабыть о них.

Нередко жители холодных земель пробовали, согласно своим законам, упрятать его в темницу, но он всякий раз исчезал из виду у них на глазах. Нередко над ним насмехались, но он лишь улыбался насмешкам, не ведающим закона. Многие из юношества холодных земель слушали Человека, многие притворялись, будто следуют его наставлениям, а несколько, в самом деле начав следовать им, зажили новой – непривычной, бродячей жизнью.

Но вот настала ночь, когда с неба на землю посыпались первые хлопья снега, и той ночью бог по имени Изид Иооо ИоооЕ поднял Человека ввысь, словно уличный кукольник – куклу-марионетку. Рядом, под защитой лесной опушки, устроились на ночлег несколько из его друзей, но им показалось, будто на них, откуда ни возьмись, налетел снежный вихрь, сверкающий радугой красок, а едва вихрь унялся, Человек исчез без следа.

Однако самому ему, вновь очутившемуся перед лицом бога по имени Изид Иооо ИоооЕ, показалось, будто он пробудился от долгого-долгого сна: руки его налились прежней силой, борода почернела, а взгляд снова сделался ясным – вот только прежняя хитрость да прозорливость не вернулись назад.

– Ну, а теперь расскажи обо всем, что повидал и что сделал, – велел Изид Иооо ИоооЕ, а выслушав рассказ Человека до последнего слова, спросил: – Какой же из трех народов полюбил тебя крепче прочих и за что ты сам полюбил их?

Человек на время задумался, кутая плечи в плащ Тарнунг, так как изрядно мерз в чреве корабля Изида Иооо ИоооЕ.

– Люди жарких горных земель беззаконны, неправедны, – сказал он, – однако я полюбил их, поскольку в них нет фальши. Друзей они чествуют пышными трапезами, с врагов порой заживо сдирают кожу и, не доверяя никому, даже не думают горевать о том, что обмануты.

– Люди холодных земель, напротив, живут праведно, по закону, однако я полюбил и их, хотя это оказалось много трудней.

– Люди земель, курящихся паром, не ведают ни закона, ни беззакония. Эти во всем следуют зову сердец, а я, живя среди них, тоже следовал зову сердца… и полюбил их крепче всех остальных.

Так отвечал ему Человек.

– Да, Человек, многому, многому тебе еще предстоит выучиться, – сказал бог Изид Иооо ИоооЕ, – ибо ко мне ближе всех люди холодных земель. Разве не понимаешь ты, что со временем земли, курящиеся паром, и вся – вся Земля мира Зет непременно должна перейти к тому или иному из величайших его народов?

С этим он снова пожаловал Человеку способность взглянуть с небес вниз глазами бога, и узрел Человек гибель множества добрых людей из холодных земель, по словам прочих людей, пораженных молнией. Немало погибло и людей скверных, злых, и прочие люди заговорили о моровом поветрии. Женщинам начали видеться странные сны, детям – приходить в голову причудливые фантазии, дожди, ветры и солнце сделались иными, не такими, как прежде, а стоило детям вырасти, люди холодных земель, отправившись в земли, курящиеся паром, построили там дома, а жителей курящихся паром земель (ведь рабов-то они не держали) согнали в загоны да загородки и оставили там, сидеть в пыли, пока не погибнут.

– В жарких горных краях на долю народа земель, курящихся паром, выпало бы немало страданий, – заметил Человек. – Многие из них по моему повелению тяжко трудились, возводя для меня стены под страхом бича. Однако они при случае пели, а при случае бежали, а если не удавалось, крали пищу из моих кладовых, и некоторые даже изрядно на ней разжирели.

И ответил ему бог Изид Иооо ИоооЕ:

– Уж лучше обречь человека на смерть, чем обречь человека на рабство.

– Ну что ж, – откликнулся Человек, – ты сам так рассудил!

Обнажил он Владыку и сокрушил бога, и сгинул Изид Иооо ИоооЕ в облаке дыма пополам с синим пламенем.

Погиб ли с ним вместе и Человек? Кто знает, кто знает… На Земле мира Зет Человека не видали давно, но вспомните, сколько раз исчезал он от всех, когда взбредет в голову! Взять хоть ту же заросшую розами цитадель в неприступных горах – как знать, чья воля оберегает ее? Взять хоть те же тонкие, смертоносные, ядовитые стрелки, разящие из полумрака – как знать, чья рука посылает их в цель? Взять хоть те же размытые ливнем дороги, петляющие меж забытых, заброшенных городов – как знать, чьи ноги их протоптали?