Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 209 (всего у книги 369 страниц)

– Человек… хор-роший! – заверил Шелка Орев.

– Я нанял тебя, зная, что ты агент рани, поскольку вы, тривигантцы – наши союзники. Уверен, ты вполне сие понимаешь.

– Разумеется, кальд.

– Конечно, ни Вирону, ни мне ты ничем не обязан, но, если хочешь остаться при мне, будь добр, высказывайся откровеннее, чем до сих пор.

– Это только потому, что нас тот старик слышал, кальд. Знаю, ты ему веришь, и, вполне возможно, не зря, однако я – дело другое. Я сверх необходимого стараюсь не доверять никому.

– Понимаю. Ну а они-то… то есть чиновники, которым ты шлешь донесения, тебе доверяют?

На миг в коридоре сделалось тихо. Разглядеть в темноте лицо Госсана Шелку не удалось, однако он чувствовал: проку из этого все равно не вышло бы никакого.

– Не более необходимого, кальд, – наконец отвечал Госсан. – Впрочем, я на них не в обиде. Привык.

– А я – нет. Несомненно, мне тоже нужно к сему привыкнуть, однако подобные привычки даются весьма, весьма нелегко. Ты их обманываешь, отчего и попросил Бивня – и, вне всяких сомнений, не только его – называть тебя Улитом, своим местным именем. По той же причине ты взялся вместе с официантами подавать блюда к ужину. Поскольку хотел продемонстрировать кому-то из находившихся за столом, что сумел проникнуть в мой дом… причем этот кто-то прекрасно знал тебя в лицо. Быть может, я ошибаюсь?

Ответом ему оказалась лишь жутковатая тишина. Орев на плече Шелка каркнул, беспокойно захлопал крыльями.

– Человек этот, разумеется, полагал, будто мне неизвестно, что ты тривигантец…

– Не будем играть словами, кальд. Я – шпион. О чем прекрасно знаю с самого начала, а ты – с тех пор, как увидел меня там, на той лодке посреди озера.

– И как таковой удостоишься награды, не говоря об овациях.

Госсан раскрыл было рот, но Шелк оборвал его:

– Постой, я еще не закончил. Пока ты вез нас сюда, я поразмыслил и о твоем лукавстве, и о должности пилота при мне. И, будь добр, не говори, будто твоя ложь, в сущности, истина, так как осведомлен обо всем только я, а ты непременно сообщишь о моей осведомленности вышестоящим. Сим ты лишь усугубишь ложь.

– Ладно, не стану.

– Тогда я скажу вот что. Можешь сообщить вышестоящим все, что сумел узнать. Именно на это я и рассчитывал с самого начала, а, поскольку действовать на погибель рани не намерен, ущерба Вирону твой шпионаж не нанесет никакого. Однако ты должен оказать мне ту же любезность, что и доктор Журавль, рассказать все, что я хочу знать о твоих деяниях и донесениях. Взамен обязуюсь сохранить твой секрет.

Секунда, другая… казалось, мгновения ползут ползком.

– Хорошо, кальд. Однако я и так всегда был готов рассказать обо всем, что тебе требовалось знать.

– Благодарю. Не столь давно я спрашивал, знает ли генералиссима Сийюф либо генерал Саба тебя в лицо. Ты ответил «нет», и я тебе поверил…

На миг Шелку показалось, будто сквозь мрак коридора кто-то крадется. Осекшись, он вслушался в тишину, однако услышал лишь внезапное хлопанье крыльев Орева, взвившегося в воздух с его плеча.

– Итак, спрошу снова: правду ли ты ответил? Знаком ли ты той или другой?

– Правду, кальд. Разговаривать с ними мне не доводилось ни разу, и вряд ли хоть одной из них известно, каков я с виду.

– Однако кто-то из моих гостей тебя знал. Кто же?

– Полковник Абанча. Ты не интересовался, чем она занимается в штабе Сийюф? Возглавляет разведку.

– То есть ты подчиняешься ей?

– С этих пор – видимо, да. А ты до сих пор не замечаешь…

За дверьми к Гиацинт замерцал огонек свечи.

– Кошка… пр-ришла! – объявил Орев с плеча Меченоса.

– Мастер Меченос? Как успехи? – полюбопытствовал Шелк.

Старик сокрушенно покачал головой.

– Никаких, отрок! Вот разве что обрывок цепки серебряной. Или колечко ценой в полкарточки. Не нужны, часом?

– Нет, благодарю.

– Мне тоже! Однако их мы нашли! А она что? Думаешь, прибрала по карманам? На пол швырнула! Факт!

– Девочка… плакать, – по секрету сообщил Орев.

– Не стоило бы оставлять ее в темноте, – проворчал Шелк.

– Так ведь выгнала, отрок! Со свечкой и со всем прочим!

– Да, Улит, ты, конечно же, прав, – почувствовав спиной ладонь Госсана, подтвердил Шелк. – К ней должен пойти я. Не знаю, чем смогу ей помочь, однако попробовать нужно.

В одиночку пройдя темным коридором, он свернул в еще более темный дверной проем бывших покоев Гиацинт. Когда-то здесь имелся и туалетный столик, инкрустированный золотом со слоновой костью, и платяные шкафы, битком набитые дорогими платьями и плащами, и действующее стекло… однако теперь от всей этой роскоши остался лишь мрак да щемящая сладость ароматов разлитых духов.

«Одна дверь ведет в бальнеум, другая – в спальню, – вспомнил Шелк, тщетно стараясь сообразить, которая из них справа, а которая слева, – однако зачем все это, если путь указывают негромкие всхлипы?»

Ощупью отыскав нужную дверь, он обнаружил, что дверь распахнута настежь. После этого оставалось только одно – переступить порог об руку с прежним патерой Шелком, с собственным призраком из недалекого прошлого, и…

– Стой!

Резкому мужскому голосу вторил негромкий лязг антабок и щелчок предохранителя. Подняв руки, глава разведслужбы Сийюф сощурилась, но разглядеть часового в скудных отсветах затянутой тучами небесной тверди не смогла.

Перешептывания… очевидно, часовых двое, а то и больше.

– Ко мне! Назови пароль!

Абанча, не опуская рук, медленным шагом двинулась вперед. Если это нервное мужичье из стражи кальда, с воинской дисциплиной они знакомы (или, по крайней мере, должны быть знакомы), а вот с добровольцев генералиссимы Мяты вполне станется открыть пальбу без предупреждения…

– Именем рани, стой!

Абанча снова остановилась и назвалась еще раз.

– Взведены они, сударыня, будь здоров, и те и другие, – шепнул кто-то за спиной. – Я б между ними, лохмать их, встревать сейчас поостерегся.

– Спасибо, – негромко пробормотала Абанча. – Уверена, совет дельный.

Из мрака выступила сухопарая, длинноногая девушка в мундире «Спутниц», и Абанча с радостью отметила, что дуло ее пулевого ружья опущено книзу.

– Ты также дать мне наш пароль, полковник.

Ну-ну, боец, сейчас посмотрим, чего стоит твой ломаный Общий, а, стало быть, и претензии на аристократизм!

– Бораз.

– Можешь пройти, твое превосходительство.

Фикция… пыль в глаза.

– Стой!

Опять люди кальда…

– Ты ведь меня уже останавливал, – возразила Абанча.

– Наш пароль назовешь?

– Я не знала, что таковой потребуется, – вздохнув про себя, пояснила Абанча. – Мне нужно поговорить с офицером, командующим нашим подразделением.

– Без нашего пароля в Хузгадо ходу нет.

– Тогда ты должен сообщить его мне.

Вновь перешептывания.

– Это против уставов, полковник.

Мало-помалу привыкшая к темноте, Абанча смогла разглядеть двух караульных-мужчин. Полированные латы обоих слегка поблескивали в неярких отсветах небесной тверди.

– Если уставы запрещают сообщать мне пароль, какой смысл от меня его требовать? Ступай, приведи командира, – обратилась она к «Спутнице». – Пост разрешаю оставить.

– Тут местечко приличное есть, – неслышно для стражников прошелестел голос за спиной Абанчи. – Называется «У Рысака». Пройдешь улицу вон туда, а там сверни к западу. Выпьем. А эту лягвам вели, как явится, к тебе послать.

Абанча покачала головой.

– Сударыня, я ж тебе нужней, чем ты мне.

– Вот как? Не знала, не знала, – не оглядываясь, пробормотала Абанча.

– Гляди. Тебе туда надо? Могла бы пройти безо всяких… а, лохмать его, ладно уж, пользуйся. Скажи этим: «Хартия». Для первого раза – задаром.

– Караул! – окликнула Абанча стражников. – Я вспомнила ваш пароль. Кальд сообщил за ужином.

Часовые, взяв ружья на изготовку, шагнули вперед.

– Назови.

Абанча улыбнулась.

– «Хартия»… если кто-нибудь не сменил его без ведома кальда.

– Проходи.

– Еще раз спасибо, – шепнула Абанча.

Ответный шепот прозвучал еще тише:

– «У Рысака». Задняя комната. Спросишь Зубра.

– В-в-все п-прахом…

Рыдания Гиацинт, пусть не сразу, утихли, сменились негромким хлюпаньем носа.

– Все эти гости… улыбки… притирания, лосьоны… ржавь, попрошайник… сделай так, сделай этак… и ничего не осталось… н-ничего-о-о…

Рыдания возобновились.

– О, К-к-киприда, сжалься хоть ты надо мной!

– Кусь покой, – пропищал катахрест. – Шмоки-шмок!

Шелк послушно поцеловал Гиацинт в ухо, в шею, а стоило ей поднять голову – в губы.

– Бак! Бак! Щё шмоки! Щё!

Попытавшись причмокнуть, крохотный катахрест издал нечто среднее между звуком поцелуя (каковой и имелся в виду) и пронзительным писком.

Между тем третий поцелуй еще не завершился.

– Утри лицо, – посоветовала Гиацинт, как только губы их разъединились. – Вон, в соплях моих весь…

– В слезах, – поправил ее Шелк, вынимая носовой платок.

– И в т-том и в другом… Так разревелась, что из носу потекло. Нет, ты не думай: когда н-надо, я и п-прилично, красиво этак могу слезу пустить…

– Крыса вица, хилая, врозь! Врозь!

– Б-бывает, подумаешь о чем-нибудь, а оно – раз, и вправду… Знаешь, с чем я из д-дому ушла?

Шелк покачал головой, но тут же сообразил, что Гиацинт его жест не виден.

– С чем же?

– С парой сшитых м-матерью платьев и ее зонтиком. Больше ей… нечего было мне дать. Большой такой зонтик, зеленый… сколько лет его берегла, а теперь даже не представляю, что с ним стряслось. И есть у меня только тряпки, что на мне, платье, которое Орхидея обещала вычистить, Клещ да карточка денег… а задолжала я ей целых семь. Многовато за все, на что она расщедрилась, но что я могла сказать?

Шелк поднялся на ноги.

– Что расплатишься с нею позже. Если что, так ей и ответь.

– З-з-знаешь… – Дрожь в голосе Гиацинт переросла в приглушенные всхлипывания. – Ты учишься, учишься на глазах. Послушай, я же всех слез так и не выплакала. Вот поплачу еще… еще малость…

– Врозь!

– Вечером. Перед сном. Я перед сном почти всегда плачу, и во сне тоже… с-случается… Ай! О, Фелькс!

– Что с тобой? – забеспокоился Шелк.

– Пойди, встань в дверях. Затвори их за собой. Только скорее, не спрашивай ни о чем.

Шелк, не прекословя, пошел к дверям.

– Клещ? Клещ, ты здесь? – донеслось из мрака.

– Возни Леща! Подь дыми!

– Ладно, кончай меня за подол дергать.

– Лег кий! Сосед пружинка!

– Я ж не рассказывала, зачем его раздобыла? Все, двери можешь открыть. Хотела Киприде в дар принести и попросить, чтоб она мне тебя вернула.

Шелк вновь – в который уж раз – лишился дара речи.

– Рынок уже закрылся, но кое-кто из тамошних шпанов по живности там есть всегда. Сунула я сторожу карточку, чтоб впустил, и набрела на Клеща. Этот хлюст сказал, говорящие звери лучше всего.

– Да, я тоже об этом слышал… и, несомненно, от того же самого торговца.

– Я ему шею обвязала бечевкой и держала, пока искала свои пожитки. Порой в зубах… а когда разревелась, ногой ее придавила, только он от нее как-то избавился. То ли узел распутал, то ли дотянулся и перегрыз. Все, думаю, сбежал…

– Низ бей жаль!

– Верно, верно, не сбежал, а ведь знал, что я сделать-то собираюсь, иначе не упрашивал бы тебя пощадить, – подтвердила Гиацинт. – Ну а потом, – продолжила она, обращаясь к Шелку, – вижу: все идут в этот большой мантейон на холме, и сама туда же пошла.

– Понимаю.

– Однако ног-то он, отвязавшись, делать не стал. Почему так, Клещ?

– Низ бей жаль! Крыса вицу неб рос сил!

– Что верно, то верно…

Оставив Клеща, Гиацинт вновь переключилась на Шелка:

– Так вот, я к чему веду-то… ты – человек вправду верующий. Сама я – нет, но от тебя же могу научиться.

Шелку невольно подумалось, что лучше бы ему самому поучиться у нее, но…

– Наставник я, прямо скажем, далеко не из лучших, но, если хочешь, попробую.

– Ты говорил, мы, закончив тут, отправимся во Дворец Пролокутора. Если это из-за меня, не надо. Не обязательно.

Шелк улыбнулся.

– А приносить Клеща в жертву ты раздумала?

– Если тебе так хочется, принесу.

– Мне мели Леща кожи ком! – запротестовал Клещ.

– Ну, лично я не вижу в этом смысла.

Тут к ноге Шелка прижалось нечто большое, мягкое, однако, опустив руку к полу, он ничего не нащупал.

– Раз уж ты хочешь чему-нибудь от меня научиться, скажу так: богам – сие я выяснил на собственном опыте – не слишком-то дороги наши дары. Если они и склоняют слух к нашим просьбам…

Нечто большое и мягкое снова прижалось к ноге, да с такой силой, что Шелк чудом не рухнул на пол.

– Что там?

– Сам долго понять не мог, но теперь, кажется, знаю. Орев еще в коридоре предупреждал, и мне следовало догадаться, чьи я слышу шаги, сразу же, как только он улетел от меня. Мукор зовет этих зверей рысями. Одна из них сейчас здесь, с нами.

– Рыси… это вроде нетопырей? – встревожилась Гиацинт.

– Нет. Вроде кошек.

– А я… а меня толкнул кто-то громадный, как большой пес.

– Все верно, рыси – хоть и кошки, но крупные, – подтвердил Шелк. – Впрочем, что толку в моих описаниях, если ты можешь увидеть ее сама? Мастер Меченос, будь добр, принеси свечу!

– Крупные кошки?! – в ужасе ахнула Гиацинт. – Те самые, которых талос во двор по ночам выпускал?!

– Они во всем слушаются Мукор, помогают и ей, и нам, – как можно увереннее, беззаботнее успокоил ее Шелк. – Полагаю, именно этой хотелось бы, чтоб мы отвезли ее во Дворец Кальда: ведь Мукор сейчас там.

Из темноты донесся приглушенный вой, чересчур басовитый, звучный для крохотного Клеща.

Переступив порог, Абанча огляделась вокруг. Заведение пустовало: кроме мирно спавшего за столом старика да пузана, занятого мытьем глиняных кружек, в зале не оказалось ни единого человека.

– Бармен?

– Он самый, сестренка. Выпить желаешь?

Абанча отрицательно покачала головой.

– Ко мне положено обращаться «полковник». Пока мне от тебя что-то нужно, можешь, конечно, звать и сестренкой. Но когда тебе что-то понадобится от меня, зови полковником. Тогда, может, просьбу и выслушаю.

Пузан поднял взгляд.

– Ого! Сестренка, да я тебя хоть сейчас полковником назову!

– Хотя вряд ли. У тебя есть постоянный гость по имени Зубр.

– Имеется парочка, – подтвердил пузан. – Я бы с ходу и трех насчитал, только один в ямах нынче.

– Сейчас Зубр у тебя, в задней комнате. Ждет меня. Показывай, как пройти.

– Сестренка, у меня в задней комнате нет никого.

– Тогда подожду его там. Вон в той желтой бутылке, как я понимаю, сотерн? – осведомилась Абанча, кивнув ему за спину.

Пузан неопределенно пожал плечами.

– Вроде как…

– Принеси ее. И два чистых бокала.

– У меня и получше имеется, только стоит двадцать семь долек. А этот, на полке, по шестнадцать идет.

– Имеется – значит, неси. Счета для постоянных гостей ведешь? Заведи и мне. Зовут меня Абанча.

– То есть в долг записать? Сестренка, у меня… э-э, убери эту штуку!

– Мужчины, – с улыбкой процедила Абанча, огибая стойку. – Как вы на пики пойдете, если вас крохотным иглострелом так легко напугать? Доставай тот, лучший сотерн и бокалы. Не думаешь ли ты, оставив меня, послать за стражей кальда? Арестовывать офицера рани они, конечно, не станут, однако моему другу, Зубру, это вряд ли придется по нраву.

– У меня, сестренка, такого не заведено.

– Значит, мне не придется отдавать тебя под арест, когда они придут. И стрелять в тебя не придется. Признаться, такая мысль у меня возникала.

Услышав, как зазвенели бокалы в руке пузана, Абанча улыбнулась шире прежнего.

– Ступай первым. Не будешь шалить, считай, и бояться нечего.

Подталкиваемый в спину дулом иглострела, пузан сдвинул в сторону засаленную зеленую занавесь, заслонявшую вход в темный, узенький коридор.

– Знаешь, кажется, я догадываюсь, в чем суть твоей затеи с «Рысаком». Рысак – это ведь ты?

Пузан кивнул.

– Ваш суд заседает в Хузгадо, и обвиняемые по дороге туда заходят к тебе выпить. А те, кого оправдали, заходят и после. Сейчас зал пуст, потому что судебные заседания отменены.

Рысак, остановившись под дверью, нервно сглотнул.

– И в задней комнате тоже пусто. Хочешь – жди, только я закрываюсь…

Абанча покачала головой.

– Ладно, ладно, когда уйдешь, тогда и закроюсь. А если придет кто по имени Зубр, скажу, что ты здесь.

Распахнув дверь, Рысак уставился на неимоверно грязного, обросшего бородой человека за столиком с разинутым ртом.

Поднявшись, Зубр с преувеличенной учтивостью выдвинул из-под столика кресло.

– Я и забыл, что кальд их выпустил, – промямлил Рысак, стоило Абанче сесть. – Уйма на ногах еле держится…

– Я сам оттуда нарезал, – сообщил ему Зубр. – Пожрать притащи чего-нибудь. К ее счету припишешь.

Абанча, по-прежнему улыбаясь, согласно кивнула.

– Спасибо и за бутылку, и за прочее угощение, – заговорил Зубр, едва за Рысаком затворилась дверь. – Фартовая ты дамочка, сударыня. Понимающая. Только… – Тут он, понизив голос, перешел на свойский, доверительный тон. – Только за мной, должен тебе сказать, тоже не заржавеет. Дай Зубру кирпич – камнем отдарится. Хлопушку свою убрать не желаешь?

– Нет. Рысак не знал, что ты здесь.

– Так он бы потребовал, чтобы я выпивку заказал, а с гельтухами у меня – швах полный. Вишь, я с тобой чисто лилейно. Ну да, в ямах был. Только что оттуда. Ну да, пустой. Голый-босый. Только тебе, сударыня, край как нужен, а стало быть, отслюнишь ты мне сейчас десять карточек…

Абанча расхохоталась в голос.

– …Потому как я много чего тебе расскажу. А потом еще много чего другого разнюхаю, и мы с тобой снова в свойских, смекаешь?

– Откупоривай, наливай себе сколько хочешь, – велела Абанча. – Жаль мне тебя, потому и пою. И накормлю тоже, если у бармена что-то найдется.

– Кто такой Паук, знаешь?

– А стоит?

– Еще как, лохмать его, стоит. У тебя тут шпионы, так? Паук знает их всех. И меня тоже, только не знает, что я работаю на тебя.

– А ты на меня и не работаешь. Пока. Ладно. Допустим, этот Паук не выдумка. Кому он подчиняется?

– Советнику Потто. Правая рука его, можно сказать. О Краксе слыхала когда? А о Гираксе? Об Аплодонте? О Паке?

Абанча задумчиво наморщила лоб.

– Возможно, некоторые из этих имен мне и знакомы.

– Покойники. Все до единого. И я знаю, что с ними стряслось. А Паук – ихний хефе. Бывший. Где он сейчас и чем занят, я тоже знаю. И тебя мог бы к нему отвести. Ты небось не пожелаешь, но мог бы. А что они генералиссиму Мяту изловили, слыхала?

Абанча спрятала иглострел в кобуру.

– Она уже на свободе. Как мне сообщили.

– То есть полагаться на это не торопишься, а?

– Я верю тому, что вижу сама.

Зубр довольно осклабился.

– И правильно, сударыня, и верно! Ладно, слово-лилия, на свободе она. Могу тебе ее показать, и Паука в довесок – они как раз вместе. Только я, вишь, совсем как ты. Что вижу, тому и верю. А увидеть хочу гельтухи.

Абанча, выудив из порткарта карточку, щелчком отправила ее к Зубру через обшарпанный, сплошь в пятнах, дощатый стол.

Воровато оглянувшись на дверь в смежную комнату, Синель постучала о стекло ноготком. В стекле тут же возникло, слегка закачалось серое лицо смотрителя.

– Да, сударыня?

– Потише, ладно? – прошептала Синель. – Вон там, на той громадной кровати, кое-кто спит.

– Генералиссима Сийюф, сударыня. В мое поле зрения она попадает прекрасно.

– Верно, верно, но ты ж будить ее не желаешь, так? Вот и давай потише.

– Безусловно, сударыня. Однако возьму на себя смелость посоветовать, сударыня: затвори дверь. Так будет надежнее.

Синель энергично, встряхнув малиновыми локонами, замотала головой.

– Не пойдет: ну как проснется, а я не увижу? Слушай внимательно. Дворец Кальда знаешь?

– Разумеется, знаю, сударыня.

– Я оттуда три, а то и четыре раза спрашивала кой-кого по стеклу, понимаешь? Хозяин… кальд то есть, разрешил по дружбе. Скажи, в том стекле смотрителем тоже ты? Не с тобой ли я тогда говорила?

– Нет, сударыня. В каждом стекле свой смотритель, сударыня, однако я могу пользоваться всеми прочими и советоваться с их смотрителями, буде возникнет нужда.

– Вот и чудесно: тот мне Чистика ни разу найти не смог, а я, как пришла сюда с генералиссимой Сийюф, увидела твое стекло и с тех самых пор ждала случая попробовать, только чтоб не при ней, потому что Чистика хочу отыскать. Да, знаю, что Чистиков в городе куча. Можешь не напоминать. Который мне нужен, живет в Орилье. Его теперь Пророком Чистиком все зовут. Здоровенный такой, из себя более-менее ничего, только нос сломан и…

– Да, сударыня. Я его обнаружил. Задача отнюдь не из сложных: слова «пророк» оказалось вполне довольно. Желаешь поговорить с ним?

– Же… нет, погоди-ка. Если я буду с ним говорить, он же меня увидит, верно?

Серое лицо закачалось, заплясало в пустоте, будто плавающая у берега озера бутылка, потревоженная легкой рябью.

– Если угодно, разговор можно отложить до тех пор, пока ты, сударыня, не оденешься.

– Да ладно, не надо. Лучше просто скажи, где он.

– В Великом Мантейоне, сударыня. Насколько мне известно, две улицы к северу и одна к западу.

– Ага, знаю, знаю. Слушай, так он, Чистик, вправду там? Сейчас вот, сию минуту, там, в Великом Мантейоне?

– Совершенно верно, сударыня.

– С ним все в порядке? Живой? Может, ранен?

– Выглядит несколько утомленным, сударыня, но в прочих отношениях, насколько я могу судить, чувствует себя превосходно. Так, значит, беседовать с ним ты не станешь?

– По-моему, о нас с генералиссимой ему лучше не знать. Не показывать ему ничего этакого… а если даже дверь закрыть, он же все равно будет спрашивать, что я тут делаю.

Серое лицо степенно, понимающе качнулось книзу.

– Весьма дальновидно, сударыня.

– Да уж, еще бы. Погоди, мне поразмыслить надо.

– С радостью, сударыня.

Около минуты тишину в Органистровых Покоях нарушало лишь похрапывание Сийюф.

– Так. Сейчас тебе, смотритель, выдастся работенка потруднее, – наконец объявила Синель.

– Трудности нас закаляют, сударыня.

– Хорошо, вот тебе для закалки. Мне нужно перекинуться парой слов с дамой по имени Орхидея. Отыщи ее или кого-нибудь, кто сможет передать ей от меня весточку. Который час?

– Два двадцать одна, сударыня. Утро фэалицы, сударыня. До ростени менее четырех часов.

– Этого-то я и боялась. Ладно, если не можешь, так и скажи. Не обижусь ничуточки.

– Приложу все усилия, сударыня, но, должен заметить, Орхидея – имя, также распространенное весьма широко. Дополнительная информация может изрядно ускорить дело.

– Еще бы. Эта Орхидея – хозяйка желтого дома на Ламповой. Задами дом выходит на Музыкальную. Напротив – то есть на Ламповой – кондитерская лавка. Сама Орхидея – толстуха лет, наверное, сорока – сорока пяти…

– Этого довольно, сударыня. Я опознал ее. В ее личных покоях есть стекло, а хозяйка сейчас в смежной комнате, готовится отойти ко сну. Угодно ли тебе вызвать ее к стеклу?

– Знаю я это стекло. Не работало оно сроду.

– Отнюдь, сударыня, стекло в полной исправности, хотя не обслуживалось в течение… восемнадцати лет. Угодно ли тебе поговорить с Орхидеей?

Синель кивнула и спустя полминуты увидела Орхидею, вышедшую к собственному стеклу в черных кружевных панталонах и небрежно накинутом пеньюаре.

– Синь?! Как ты ухитрилась включить эту штуку?

– Без разницы, включилась – и ладно. Орхидея, мне нужна помощь, только с этого и тебе самой обломится кое-что. Может, карточка, а может, и больше.

– Слушаю в оба уха, – кивнула Орхидея, пожирая взглядом богатство обстановки Органистровых Покоев.

– Ладно. Вишь, баба в соседней комнате дрыхнет? Так это тривигантская генералиссима. Сийюф звать.

– Везучая же ты, Синь…

– Может, и так, но штука вот в чем: мне ноги делать пора. Фиалка – как, не особо нынче заезжена?

Плечи Орхидеи, всколыхнувшись, опали книзу, будто тесто в квашне.

– Какое там «заезжена», Синь: времена-то сейчас, сама видишь… Ты где?

– В «Горностае». Комната семь-девять, запомнила? Двойная комната – то есть и седьмая, и девятая тоже. Наверху, прямо возле большущей лестницы. Сийюф пятерку мне отслюнит запросто. Пятерка для нее – тьфу! А Фиалке наверняка еще больше достанется, если взмылит ее как следует. Скажи ей: пускай собирается и живо сюда, на холм, в обжималки играть. Сийюф пусть назовется моей подружкой: услышала, мол, от меня, как здорово я тут развлекаюсь, и тоже заглянуть, поразвлечься решила. Буду уходить, дверь оставлю незапертой, только… – В голосе Синели зазвучали стальные нотки. – Только половина – моя. Прокатить меня даже не думай.

– Само собой, Синь.

– Я при самом кальде теперь состою… – Склонившись к ковру под ногами, Синель нащупала сброшенный строфион. – А значит, наверняка частенько смогу что-нибудь этакое тебе подкидывать. Только гляди, Орхидея, чтоб без гнилух. Одно мое слово – и закроешься навсегда.

– Ты вправду хочешь все это до конца довести? – вполголоса спросила Гиацинт.

Казалось, требовать ответа попросту глупо, однако Шелк серьезно кивнул.

– Уверен, Твое Высокомудрие, тебя с Его Высокопреосвященством, патерой Тушканом и патерой Устрицей более чем достаточно.

– Будь добр, патера, повремени, потерпи еще минутку, – окликнула его майтера Мрамор из темного святилища Эхидны позади амбулатория. – Патера Наковальня работает, торопится, как только может, и… и…

– Ей тоже присутствовать хочется, – громоподобным басом пророкотал Молот, – и еще один резон у нас есть. Погоди, кальд. Патера как раз заканчивает.

– Нет, правда, зачем оно нам? – прошептала Гиацинт. – Можно ж просто поехать куда-нибудь и хоть всю ночь до утра… а это мне все равно, честно.

– Сера но! – подтвердил Клещ, уютно устроившийся у нее на руках.

– Освобождаю тебя от обета целомудрия, – объявил Кетцаль, словно услышав ее шепот, хотя Шелк бы за это не поручился. – Однако ты по-прежнему авгур. Сие понятно?

– Целиком и полностью, Твое Высокомудрие.

Ремора заулыбался, изображая ободрение.

– Помазание… невозможно, а? Даже для Кетцаля. Несмываемо, э?

Пролокутор согласно кивнул.

– Именно, патера кальд. Отрешить тебя от авгурской службы я могу, однако сан авгура останется при тебе.

– Понимаю, Твое Высокомудрие.

– Но этого я делать не стану. Впредь ты свободен от требований, и только. Тебе нет надобности отправлять службы и приносить жертвы, но при желании ты в своем праве. Вдобавок ты вправе и должен носить ризы. Горожане выбрали в кальды авгура, полагая, что выбор за них сделали сами боги, и долг велит нам блюсти их волю. Укреплять, а если нужно, оправдывать их веру.

С этим он перевел взгляд на майтеру Мяту.

– Твое Высокомудрие хочет узнать, осталась ли я крепка в вере после того, как к нам не явился Пас? – спросила она. – Сама не пойму, и, может статься, разберусь в себе лишь спустя многие месяцы… а то и годы. Жаль, с нами нет Бизона…

– Мне тоже, – кивнул Паук.

– Пор-ра! Пор-ра! – каркнул Орев, всегда готовый высказаться за хозяина.

– Ты рассказала о происшедшем, генералиссима, – надеясь, что его птицу поняли, заговорил Шелк, – но, боюсь, я выслушал тебя без должного внимания. Думал только о том, чтоб, получив позволение Его Высокомудрия, убедить Гиацинт принять мое предложение, и позабыл обо всем остальном. Вправду ли Пас сказал, что удостоит тебя второго явления, как только ты доберешься сюда?

– Я… – Вздохнув, майтера Мята прикрыла лицо ладонями. – Правду сказать, я не помню. По-моему, да.

– Никак нет, твое превосходительство, – возразил Грифель. – Он сказал: несите сержанта в Великий Мантейон, к моему пророку, Чистику, там я объясню ему, как его починить. А насчет «вот прямо сразу» не говорил ничего.

Ремора согласно кивнул.

– А мне, – откашлявшись, подал голос Чистик, – сказал, что научит, и научит наверняка. Только еще не научил. И мне, если честно, с этого так же не по себе, как и майтере. Нет, даже хуже: я ж вижу, что с ней творится. Нам – то есть мне и Молоту с патерой Наковальней – Пас велел привести сюда патеру Тушкана. Ладно, мы вот, привели, только дело пока что глухо. Я и своих всех с собой притащил, а где они? Нету. Разошлись, и сами, наверное, понимаете, что про меня теперь думают.

– Бедняжка! – посочувствовал ему Орев.

– Только труха это все, – подытожил Чистик, окинув воинственным взглядом собравшихся на нежданную свадьбу. – Про меня пусть думают что хотят. Не во мне дело. Они ж Замысел Паса теперь ни во что не ставят – вот что самое-то тяжелое, тяжелей даже, чем с майтерой… но я не отступлюсь. Пускай все валят – ладно, а я вот он, тут, как Пас велел.

– Это все я виноват, кальд, – пророкотал кто-то из глубины просторного нефа, вдали от света угасающего на алтаре огня.

Стоило говорящему, человеку, превосходившему ростом даже Чистика, подняться на ноги, какое-то уродливое, безобразное создание, выпрыгнув из-за его спины, вскочило на скамью перед ним.

– Сын мой, – со старческой дрожью в голосе заговорил патера Тушкан, державшийся позади и правее Кетцаля с Реморой.

Но великан, не дослушав его, продолжал:

– Ты, кальд, меня, надо думать, не помнишь, только я разок угостил тебя за счет заведения, потому как ты Калану в Пасовом слове не отказал. Я – Кошак из «Петуха».

Шелк, улыбнувшись, кивнул.

– Отчего же? Тебя, Кошак, я помню прекрасно, только вот здесь, признаться, встретить не ожидал. Думал, мы всех уже видели. Что ты там делал? Молился?

– Вроде как… пробовал.

Кошак, шагнув в боковой проход, направился к Шелку, а его ручной бабуин запрыгал следом, перескакивая со скамьи на скамью.

– Захлопнись, Кошак, – буркнул Чистик. – Ничего ты такого не сделал.

Шелк кивнул вновь.

– Если ты, Кошак, винишь в этой заминке себя, то совершенно напрасно, – подтвердил он. – Если в ней вообще кто-либо виноват, то только я, непростительно затянувший с починкой руки майтеры.

– Врозь! Врозь! – запротестовал Клещ.

– Вечно ты себя обвиняешь первым, – присоединилась к Клещу Гиацинт. – Думаешь, больше никто во всем круговороте промахов не дает?

– Когда Чистик в твое заведение, на Солнечную, пошел, я тоже за ним увязался, – объяснил Кошак. – Мы ж с ним давно в свойских. А вот его, Бонго, завел, когда грабку сломал, понимаешь, кальд? Щипать с такой грабкой – никак, а он кого угодно сделает, только скажи. Думал, срастется кость – продам…

– Кажется, я начинаю понимать, в чем дело, – заметил Шелк.

– А тут Чистик говорит: тащите живность, вот я его, Бонго, стало быть, и привел. А после иду сюда и думаю: может…

Взмах дрожащей руки Тушкана заставил его умолкнуть.

– Это все я, кальд. Я… – Тоненький, дребезжащий голосок старика дрогнул. – Я со своей нелюбовью приносить их в жертву… старый глупец…

– Вот уж нет, патера, – урезонила его сибилла, с виду по меньшей мере нисколько не уступавшая Тушкану в возрасте. – Видишь ли, кальд, они напоминают ему детишек. По-моему, ничего общего, однако каково ему, я понимаю. Сколько об этом было переговорено…

Патера Устрица шагнул вперед.

– Однажды кто-то принес к нам маленькую черную обезьянку с белой головкой. Для Фельксиопы, кальд. Патера велел свершить жертвоприношение мне.

Шелк звучно прочистил горло.

– В юные годы ты… да, патера Тушкан, я все понимаю. Или как минимум полагаю, будто все понял. Ладно. Скажем так: суть мне ясна. Ты отговорил Кошака.