Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Жизней у женщины девять, как и у кошки.

Джон Хейвуд

Звали мальчишку Майкл, однако отец называл его Майком, а мать – Микки. Учительница (отличавшаяся и чувством юмора, и истовой набожностью) в мыслях именовала ученика Неопалимой Купиной, а обращаясь к нему на уроке – Миком, а школьный директор говорил попросту «тот, рыжий», так как способность запоминать имена мальчишек среди его достижений на ниве руководства школой не числилась.

Возясь за прилавком, Майкл наводил порядок на полках, почесывал за ухом Эппи Граф (а Эппи Граф, улыбаясь, мурлыкала), а заодно высматривал еще какую-нибудь книжку, увлекательную не менее чем «Звездные истребители Объединенных флотов», и тут в магазинчик вошла леди преклонных лет. Одета она была в темно-синий костюм, сверкающие черные туфли на каблуках малость пониже, чем у его матери, и просторное, довольно теплое с виду серое пальто, но в тот момент Майкла все это нисколько не заинтересовало. Куда интереснее выглядела сумка в ее руках – огромная, старая, из настоящей кожи, перетянутая множеством ремней и, очевидно, тяжелая. И вправду, поднять ее на высоту прилавка, чтоб показать мистеру Брауну, посетительнице не удалось, пока Майкл не помог ей, нагнувшись и подтолкнув сумку снизу.

Благодаря его, пожилая леди улыбнулась, и, хотя ее волосы побелели от седины, таких ясных, ярко-голубых глаз Майкл в жизни еще не видал, а улыбка, пусть довольно долгая, казалось, померкла как-то слишком уж быстро. Повернувшись к поднятой на прилавок сумке, посетительница принялась расстегивать пряжки ремней – широких, черных, наводивших на мысли о лошадиной упряжи. Охваченный любопытством, Майкл выпрямился, вытянулся во весь рост, изо всех сил стараясь принять вид человека взрослого, которого и в голову никому не придет турнуть прочь.

Из недр огромной кожаной сумки появилась на свет книга вполне обычной величины, в темно-коричневом переплете, со светлыми, изжелта-бурыми страницами. Картинок, как в настоящих книгах, в ней, кажется, не имелось, зато сколько на каждой странице пестрело слов, сколько фраз… а Майкл уже дорос до тех лет, когда нет-нет да начинаешь подумывать: наверное, лучше б уж в книжке, наоборот, было поменьше картинок и побольше слов.

Мистер Браун присвистнул.

– Да, – кивнула посетительница, – древность нешуточная.

– Так с этим вам, знаете ли, не ко мне, – пролепетал мистер Браун, нерешительно, будто в ожидании окрика, запрета, перелистнув пару страниц. – Я бы на вашем месте обратился к Кальменову с Уайтчепелом…

– Обращалась, – заверила его посетительница. – Не берут. Не соглашаются на мои условия, а на других условиях я предложить ее никому не могу. Вы, значит, тоже взять не хотите?

Мистер Браун задумался.

– Ваши условия мне неизвестны… но нет. Не мое это. Не мой масштаб. Хотелось бы, но… – Умолкнув, он почесал подбородок. – Обманывать вас я не намерен, а чтоб дать вам настоящую цену, мне собственных средств не хватит. Придется в долги влезть, а после, возможно, не один год искать покупателя…

Тут Майкл и заметил в руке пожилой леди деньги, хотя ни из кошелька, ни из кармана она их вроде бы не доставала. Возможно, деньги лежали в черной кожаной сумке вместе с коричневой книжкой?

– Это вам, – пояснила посетительница, кладя деньги на прилавок. – За то, что возьмете книгу. На моих условиях.

Взглянув на деньги, мистер Браун крепко зажмурился, открыл глаза, вновь поглядел на деньги и, наконец, как только Майкл решил, что продолжать разговора он не намерен, сказал:

– А что же у вас за условия?

– Этой старинной книгой…

Книгу мистер Браун во время разговора закрыл, и пожилая леди легонько стукнула длинным ногтем по истертому коричневому переплету.

– Этой старинной книгой мой покойный муж дорожил больше всего на свете. Всем сердцем ее любил.

– Вполне его понимаю, – заметил мистер Браун. – Я ведь и сам не чужд коллекционированию, хотя о подобных вещах не могу даже мечтать.

– А книга любила его. Он не раз говорил так, и… – Голос пожилой леди дрогнул, зазвучал тише. – И отнюдь не шутя. О да, шутник он был изрядный, но на этот счет не шутил, нет. В браке мы прожили почти пятьдесят лет. Поверьте, уж я-то понимала, когда он шутит, а когда серьезен.

– Нисколько не сомневаюсь, – кивнув, заверил ее мистер Браун.

– Так вот, он велел в случае его смерти… понимаете, некоторая опасность ему угрожала уже не один год, но он из-за этого не унывал, духом не падал – просто мыслил практически. Как и я. Что мне следует сделать, если с ним вдруг случится худшее, мы обговорили давно.

Мистер Браун сказал, что на его взгляд это – дело разумное.

– Возьмите деньги. Немедля. Я серьезно. Деньги ваши, и нечего им лежать здесь, у всех на виду.

Мистер Браун послушался.

– Муж велел в случае его смерти выставить книгу на продажу. Нового владельца пусть, дескать, выбирает сама, а ты – то есть я – просто доверься ее суждению. Вот только… – Пожилая леди снова запнулась. – Вот только каким образом на продажу ее выставить, не сказал. Думала я рекламный ролик в эфир запустить, но на него же тысячи откликнутся сумасбродов!

Мистер Браун кивнул, но за его согласие с хозяйкой книги по этому поводу Майкл бы ручаться не стал.

– Подумала я и решила: тут лучше всего привлечь на помощь торговца книгами. Человека, владеющего магазином, где ее можно выставить. Человека наподобие вас. Зовут меня Кэтлин Хиггинс. Вот карточка; желающие пусть со мной свяжутся.

На этот раз с кивком мистер Браун здорово запоздал и голову склонил еле заметно.

– Только предупреждайте каждого: книги я могу и не продать. Появится подходящий владелец, она мне сама даст знать… надеюсь, – закончила Кэтлин Хиггинс и так закусила губу, что у Майкла сердце защемило от жалости.

Проводив Кэтлин Хиггинс, мистер Браун поместил бережно раскрытую посредине книгу в коричневом переплете под стекло самой дальней от входа витрины, а сверху пристроил собственноручно написанную табличку. Ну, а когда мистер Браун (бросив на книгу полдюжины обеспокоенных взглядов) тоже ушел, удалился к себе в кабинет над магазинчиком, Майкл вышел за порог и прочел на табличке:

ИНКУНАБУЛА

Продажа от собственника

Ждем ваших предложений

Как уже было сказано, открытая посредине, книга стояла на небольшой подставке, конечно, не деревянной, но очень похожей на настоящее дерево, и Майкл с радостью, с замиранием сердца обнаружил, что открыта она, будто дверь, да не куда-нибудь – в сказку.

Накануне вечером он, позабыв обо всех своих планах, дрался, как зверь, ослепший от крови, заливавшей глаза после того, как Лет расшиб о его темя умывальный кувшин.

Возможно, так оно вышло только к лучшему… однако не забери они его нож, пока он спал – вполне мог бы прирезать обоих.

– Гляди, осерчает мастер Гюрло!..

Так среди них обычно говорилось, чтоб, припугнув товарища, призвать его к порядку, отвратить от проказ. Конечно, Севериан тоже здорово разозлился бы, это уж наверняка, а Севериан не раз задавал ему взбучку… Вспомнив об этом, он сплюнул запекшейся кровью. Да, от Севериана ему доставалось куда сильнее, чем от Лета с Синтихией накануне! Недаром Севериан был капитаном учеников целый год, до его собственного капитанства.

Теперь Севериан стал Автархом. Теперь Севериан – закон, и душегубы принимают смерть от руки закона…

В люк сверху забарабанили. Громко. Вновь сплюнув – на сей раз в поганое ведерко, он хрипло гаркнул в сторону продуха:

– Эй!

Света, падавшего вниз сквозь продух, оказалось довольно, чтоб разглядеть одеяло, смятое Синтихией, лежавшей на койке напротив лицом к переборке, прикидываясь спящей. Дотянувшись до одеяла, он расправил его ладонью, ощупью отыскал одежду, принялся искать нож, однако нож исчез. Хмыкнув, он откинулся назад, насколько позволила узкая койка, и сунул в штаны разом обе ноги.

Снаружи снова забарабанили в люк, лодка закачалась, будто незваный гость отправился искать другой путь в каюту. Сплюнув и в третий раз, он по привычке потянулся к засову, но обнаружил, что засов отодвинут.

– Да дерни ж ты люк посильней, катамит криворукий! Не видишь, крышку заклинило! Дергай сильней и спускайся сюда: я ради тебя наверх не полезу!

Незваный гость, подняв крышку люка, спиною вперед сполз вниз по крутому трапу.

– Башку о бимсы не расшиби.

Пригнув голову, незнакомец повернулся к нему. Рослым он оказался настолько, что пригнуться и вправду имело смысл.

– Ты – капитан Эата?

– Садись на ту койку. Она покамест ничья. С чем пожаловал?

– Но ты – Эата?

– Об этом после поговорим. Может быть. Сначала скажи, что тебе нужно.

– Проводник, знакомый с низовьями.

Эата пощупал рассеченное темя и не ответил ни слова.

– Я слышал, ты – человек смышленый и образованный.

– Не от друзей, это уж точно.

– Мне нужен человек с лодкой. Способный доставить меня вниз по течению Гьёлля и по мере надобности просветить насчет тамошних развалин. Говорят, ты изучил их лучше всякого из ныне живущих.

– Азими, – отрезал Эата. – Азими в день. И за матроса поработать придется: с палубной командой у меня как раз вчера вечером вышла размолвка.

– Может, сойдемся на шести орихальках? Дела там всего на день, а я…

Однако Эата, не слушая его, взглянул на взломанный замок матросского сундучка и расхохотался в голос.

– Ключ-то в кармане лежит! – воскликнул он, крепко стиснув колено рослого незнакомца и чудом не поперхнувшись от хохота. – А штаны вон, на полу!

По плоским равнинам, выровненным самим Гьёллем, река текла медленно, неторопливо, однако ветер, дувший с востока, наполнял широкий гафельный парус так, что лодка Эаты слегка задрала нос. Лучи старого солнца, поднявшегося заметно выше самых высоких башен, рисовали черный силуэт паруса на маслянистой воде.

– Чем ты занимаешься, капитан? – спросил незнакомец. – Чем живешь?

– А всем, за что деньги платят. В дельту груз, в столицу рыбу – с этого и живу.

– Прекрасная лодка. Сам строил?

– Нет, – признался Эата. – Купил. Конечно, к которым ты привык, те побыстрей, попроворнее будут.

Голова до сих пор ныла, да так, что Эате пришлось, облокотившись на румпель, прижать ладонь к виску.

– Да, мне доводилось ходить под парусом по озеру, что от нас к северу.

– А я об этом не спрашивал, – буркнул в ответ Эата.

– Верно. И, по-моему, я тебе даже имени своего не назвал. Зовут меня Симуляционом.

– Подходящее имечко, не сомневаюсь.

Назвавшийся Симуляционом ненадолго отвернулся и сделал вид, будто возится с лебедкой кливер-шкота, чтоб Эата не заметил, как его щеки зарумянились от прихлынувшей крови.

– Когда мы дойдем до заброшенной части столицы?

– Где-нибудь к нонам, если ветер не подведет.

– Даже не думал, что идти туда придется так долго.

– Надо было ближе к низовьям меня нанимать, – усмехнулся Эата. – И это будет только самый краешек мертвых кварталов, а тебе, может, еще дальше нужно.

Незнакомец, приподняв брови, повернулся к нему.

– Неужто столица настолько огромна?

– Огромнее, чем ты способен себе вообразить. Вот эти места, где люди живут – всего-навсего что-то вроде порубежья.

– А известно ли тебе место, где сходятся три широких улицы?

– С полдюжины, если не больше.

– Тогда, наверное, самое южное.

– К самому краю знакомых мне южных земель я тебя доставлю за милую душу, – пояснил Эата. – Только учти: это еще не самый дальний юг.

– Что ж, значит, начнем оттуда.

– Туда мы дойдем не раньше ночи, – предупредил Эата. – К завтрашнему утру еще азими готовь.

Незнакомец согласно кивнул.

– А сейчас мы даже до развалин еще не добрались?

Эата указал в сторону берега.

– Видишь, вон там тряпье на веревках сушится? Значит, людишки в этих местах с голодухи не пухнут – по две, а то и по три рубашки могут себе завести. Дальше к югу такого уже не увидишь: если рубашка или сорочка всего одна, стирают ее нечасто, – зато увидишь над крышами дым кухонных очагов. Еще дальше к югу не увидишь даже дымов. Там и начинается вымерший город. В тех местах люди огня не зажигают вообще: мало ли кого дым на них наведет? Мой прежний наставник называл тамошних обитателей «омофагами». Что означает «поедающие мясо сырым».

Незнакомец замер у борта, не сводя глаз с тряпья на бельевых веревках. Ветер ерошил его волосы, а ветхие, латаные рубашки да юбки махали ему с берега, словно толпы робких, нищих детишек, опасающихся, что он не помашет рукой им в ответ.

– Если уж Автарх о них не заботится, они могли бы объединиться и сами защищать друг друга, – помолчав, сказал он.

– Так они друг дружку больше всего и боятся! Живут они – если можно так выразиться, обыскивая старый город, а добыча там с каждым годом все жиже и жиже. Всякий только и смотрит, чего б у соседа стащить, а если тому повезет с находкой, прикончит его, не задумываясь. Им, знаешь ли, много не нужно. Ножик с серебряной рукояткой – уже, считай, вещь завидная.

Незнакомец, чуть помедлив, взглянул на серебряную оправу собственного кинжала.

– По-моему, здесь можно поближе к берегу взять, – сказал ему Эата. – Вон, видишь, излучина?

Незнакомец навалился на брашпиль, и гик неторопливо пополз вбок.

С правого борта вверх по течению величаво шла таламегия с высокой кормовой надстройкой, сверкая на солнце лазурью и позолотой что твой скарабей. Обогнув излучину, он пошел по ветру, и незнакомец с Эатой замерли, наблюдая (хотя Эата и на собственный парус поглядывать одним глазом не забывал), как реи косых парусов на кургузых мачтах склонились книзу, а после вновь поднялись вверх, расправляя обширные треугольные полотнища нежно-розового шелка. Поднятые из воды и уложенные вдоль бортов, длинные весла исчезли из виду.

– На прогулку в низовья ходили, видами любоваться, – пояснил незнакомцу Эата. – Днем-то оно ничего, не опасно, если с тобой на борту пара крепких парней при оружии и гребцы, которым можно довериться.

– А что за громада вон там, наверху? – спросил незнакомец, указывая чуть выше таламегии, в сторону холма, увенчанного шпилями башен. – Как-то она… словно бы не на месте.

– Эту «громаду» люди зовут Старой Цитаделью, – ответил Эата. – Больше я о ней почти ничего не слыхал.

– Там ведь Автарх наш родился и рос?

– Говорят и такое.

Мало-помалу Урд повернула лик к лику солнца. Ветер утих, сделался еле слышен, залатанный бурый грот заполоскал, наполнился ветром, заполоскал снова.

Незнакомец уселся на край планширя, свесил ноги за борт, едва не коснувшись подошвами сапог тихой воды, но тут же спохватился и поспешил перекинуть ноги на палубу, как будто из страха упасть в реку.

– Смотришь на эти башни и думаешь: вот-вот в небо взмоют, тебе не кажется? – спросил он. – Взревут серебряными трубами и устремятся ввысь, навеки оставив наш мир… представляешь?

– Нет, – ответил Эата. – Даже представить себе подобного не могу.

– А ведь они для этого и построены. Построены, чтоб улететь, когда настанет конец времен. Я где-то читал…

– Бумага – штука опасная, – заметил Эата. – Куда больше людей погубила, чем сталь.

Теперь лодка шла вряд ли быстрее неспешного течения реки. Безмолвно, словно дротик, пущенный рукой великана, промелькнувший в вышине над головой флайер скрылся из виду в по-летнему белом облаке, а миновав его, съежился в едва различимую точку, крохотную искорку среди россыпей звезд, потускневших с приходом дня. Со временем бурый парус заслонил от незнакомца Старую Цитадель на северо-востоке. Несмотря на отбрасываемую парусом тень, он взмок от пота и распустил шнуровку камзола дубленой козлиной кожи.

К ночи, поднявшись на палубу, камзол, хочешь не хочешь, пришлось зашнуровать снова и как можно туже. Над рекой сделалось холодно, и незнакомец без пояснений понял: скоро снаружи станет еще холоднее.

– Пожалуй, надо бы одеяло снизу прихватить, – заметил он.

Эата отрицательно покачал головой.

– Угреешься под одеялом – непременно уснешь. Походи лучше взад-вперед, помаши руками. И кровь в жилах, и сон заодно разгонишь. А в начале следующей стражи я поднимусь и сменю тебя.

Незнакомец с отсутствующим видом кивнул и бросил взгляд в сторону оранжевого фонаря, поднятого Эатой на топе мачты.

– Нас же заметят с берега.

– Верно, иначе я бы и вахты нести не стал. Но если встанем на якорь без огней, на нас как пить дать наткнется одна из этих больших каракк. Подомнет, на дно пустит, а сама даже штевня не оцарапает. Гляди, не вздумай гасить – поверь, чем огонь выше и ярче, тем нам спокойнее. Если угаснет сам по себе, спусти фонарь и зажги снова, как можно бережнее. Не сможешь зажечь, кличь меня. А если заметишь другое судно, особенно крупное, дуй в конх, – подытожил Эата, кивнув в сторону свитой спиралью раковины возле нактоуза.

Незнакомец кивнул вновь.

– А на их лодках огней, разумеется, нет.

– Нет, да и мачт тоже нет. Вдобавок порой двое-трое могут рискнуть к лодке вплавь подобраться. Если вдруг морда из воды высунется, глянет на свет и исчезнет, это морская корова. На их счет не волнуйся. А вот если заметишь кого, плывущего по-человечески, тут же зови меня.

– Хорошо, – отвечал незнакомец.

Провожаемый его взглядом, Эата распахнул люк и спустился в крохотную каюту.

На палубе мирно покоились две абордажные пики. Их кованые гарды и набалдашники противовесов терялись из виду в густой тени под шканцами, а навершия хищно поблескивали у основания грузовой стрелы.

Спустившись вниз, незнакомец подхватил одну из них и снова вскарабкался на верхнюю палубу. Трех элей в длину, пика, вдобавок к жуткому клиновидному острию, была оснащена остро заточенным крюком, чтоб рубить снасти. Размахивая оружием, он принялся кружить по пятачку палубы: ать-два, левой-правой… Движения его казались неуклюжими, будто он вспоминает науку, усвоенную давным-давно, а после за ненадобностью позабытую.

Тоненькое полукружье Луны, едва показавшейся на востоке, безмолвно озарило его лучами зеленоватого, дымчатого, потустороннего света. В неярком зареве цвета мхов город на восточном берегу казался не столько мертвым, сколько погрузившимся в сон. Башни его оставались черны, точно сама ночь, однако за их незримыми окнами, подсвеченными Луной сзади, мерцал неяркий, колышущийся ореол, как будто там, в темных коридорах и опустевших комнатах, бродят чудовища-гекатонхейры, смазавшие тысячи пальцев ноктолюсцентным снадобьем, дабы освещать себе путь.

Повернувшись к западу, он едва-едва успел заметить отблески пары глаз, с чуть слышным плеском канувших в глубину. Около дюжины вдохов не сводил он взгляда с того места, но так ничего больше и не увидел. Опомнившись, он стремглав бросился к правому (то есть с тех пор, как лодка встала на якорь, восточному) борту: очевидно, коварный враг поднырнул под днище либо обогнул ее, чтобы застать его врасплох… но нет, и с правого борта тоже всего-навсего мирно, неторопливо тек Гьёлль.

Слева тень лодки тянулась по зеркальной глади реки далеко-далеко, хотя до воды без труда можно было достать рукой. У безмолвного берега – ни шлюпки, ни ялика…

Вниз по течению простирался вдоль берегов без конца и без края разрушенный город. Казалось, Урд превратилась в необъятную, занявшую собой все равнину, плоскую, точно стол, и сплошь загроможденную осыпающимися стенами да накренившимися колоннами. Ночная птица, кружившая в вышине, спикировала к воде и в воздух больше не поднялась.

Вверх по течению… нет, зарево кухонных очагов и масляных ламп в ночном небе над жилыми кварталами Несса скрылось за горизонтом. Казалось, в огромном городе смерти не осталось ничего живого, кроме реки, и на миг незнакомцем овладело стойкое ощущение, будто холодный Гьёлль тоже мертв, а отсыревшие щепки и комья экскрементов плывут мимо сами собой, по собственной воле отправившись в бесконечное плавание навстречу полному растворению.

Едва собравшись отвернуться, он разглядел в воде тело наподобие человеческого, невообразимо медленно, почти не двигаясь, плывущее прямо к нему. Не веря своим глазам, незнакомец замер на месте – говорят, точно в таком же оцепенении воробьи наблюдают за приближением златошкурой змеи под названием «сопорора».

Тело подплывало все ближе и ближе. Покрывавшие голову волосы в зеленом свете Луны казались бесцветными, кожа отливала изумрудом. Вблизи он смог разглядеть, что тело и впрямь принадлежит человеку, а плывет лицом вниз.

Вытянутая вперед рука коснулась провисшего якорного каната, как будто плывущий собрался влезть на борт. Окоченевшие пальцы слегка зацепили витые пеньковые пряди, и труп медленно, плавно описал в воде пируэт наподобие полуоборота метательного ножа, каким его видят эфемериды, или вращения судна, брошенного командой посреди бездонной пустоты, что разделяет миры. Спустившись вниз и как можно дальше пройдя на нос, незнакомец потянулся к телу острием пики, но зацепить его не сумел.

Охваченный ужасом пополам с раздражением, он несколько подождал и наконец смог, подтащив тело поближе, продеть крюк под мышку. На спину труп перевернулся легко – гораздо легче, чем он ожидал. Под тяжестью поднятой в воздух руки лицо его погрузилось в темную воду, но, как только рука вновь легла на поверхность, всплыло, заплясало над водой не хуже поплавка.

Обнаженное тело оказалось женским, причем погибла его обладательница не так уж давно. Вокруг широко раскрытых глаз еще виднелись следы сурьмы, меж приоткрытых губ неярко белели зубы. Попробовав оценить ее, как оценивал женщин, чью сговорчивость оплачивал звонкой монетой, взвесить на глаз груди, одобрить либо осмеять округлость живота, он обнаружил, что увидеть ее под подобным углом ему не по силам, словно нерожденную, словно родную мать, когда он однажды, мальчишкой, случайно застал матушку моющейся.

Прикосновение к плечу заставило, вздрогнув, обернуться назад.

– Моя вахта, – сказал Эата, неслышно подошедший к нему со спины.

– Там…

Не сумев сказать ничего более, незнакомец ткнул пальцем за борт.

– Я ее отпихну, – безмятежно ответил Эата. – Ступай вниз, поспи. Ложись на вторую койку. Она теперь ничья.

Отдав Эате пику, незнакомец спустился вниз и, сам не свой от пережитого, едва не размозжил пальцы крышкой люка.

В блюдце на взломанном сундучке коптила свеча: похоже, Эата за все это время не сомкнул глаз. Постель поверх одной из узких коек оказалась смята. Устроившись на другой, незнакомец затянул тройным узлом шнурок кошеля на поясе, ослабил шнуровку камзола, закинул обутые в сапоги ноги на тонкий, жесткий тюфяк, укрылся до подбородка одеялом из неожиданно мягкой мериносовой шерсти, одним дуновением – пуф-ф-ф! – погасил желтый огонек свечки и закрыл глаза.

Из мрака тут же всплыло обнаженное тело погибшей. Незнакомец отпихнул его прочь, принялся вспоминать о другом, о приятном – о собственной детской спальне, об оставшемся дома ручном соколе и о любимой гончей. Перед глазами зазеленели горные луга вокруг отцовского поместья, густо поросшие маками пополам с индиго, папоротниками, пурпурным клевером… Когда он в последний раз скакал верхом по их просторам? Нет, не припомнить. Помнится только сирень, покачивающая пышными гроздьями налитых медом цветов…

Принюхавшись, незнакомец сел – и чудом не раскроил макушку о палубный бимс.

Действительно, к затхлой вони трюма и свечному дымку примешивался едва уловимый аромат духов. Уткнувшись лицом в одеяло, он убедился: да, ему не почудилось. За миг до того, как его сморил сон, сверху донесся негромкий, прерывистый мужской плач.

К концу последней из ночных вахт руины города на востоке опали с гневного лика солнца, точно клочья изодранной маски. Башни, которые он видел ночью, при свете дня оказались полуразрушенными, обвалившимися во многих местах, источенными, словно проказой, юными деревцами и пышными зелеными лианами. Печного дыма, как и говорил Эата, не видно было нигде. Пожалуй, он мог бы поспорить с кем угодно на все, что имел: людей нигде вокруг нет тоже.

На палубу, неся с собою хлеб, вяленое мясо и дымящийся мате, поднялся Эата.

– Ты должен мне еще азими, – напомнил он.

Незнакомец, распутав затянутые накануне узлы, извлек из кошеля монету.

– Уж этот-то точно последний. Или ты, если не сможешь к завтрашнему утру доставить меня туда же, откуда забрал вчера, потребуешь третий?

Эата покачал головой.

– Значит, этот и станет последним. Место, где сходятся три улицы – там, на восточном берегу? Идти далеко?

– Там, – кивнув, подтвердил Эата. – Вон ту пристань видишь? От нее прямо, никуда не сворачивая, примерно пол-лиги. Причалим еще до конца утрени.

Вдвоем взявшись за рукояти небольшого кабестана, они снялись с якоря, незнакомец встал к кливеру, а Эата, покряхтывая, принялся выбирать грота-фалы.

О прибытии бриза с моря шумно возвестила стая черно-белых чаек: оседлав его токи, морские птицы устремились к берегу в надежде разжиться отбросами. Поймавшая ветер, лодка пошла к пристани так резво, что незнакомец, всерьез испугавшись, как бы она не врезалась в выщербленные камни на полном ходу, поднял пику и приготовился оттолкнуться ею от причальной стенки, будто багром.

Однако в самый – казалось – последний момент Эата, навалившись на румпель, развернул лодку носом к ветру.

– Отменно сработано, – выдохнул незнакомец.

– Что-что, а с парусами я управляться умею. И драться могу неплохо, если потребуется. Надо, могу с тобой сходить, – выдержав паузу, предложил Эата.

Незнакомец отрицательно покачал головой.

– Ну да, я на согласие и не рассчитывал, однако спрос, как говорится, не беда. Ты хоть понимаешь, что тебя там убить могут запросто?

– Сомневаюсь.

– А я – нет. Вот, возьми пику. Глядишь, пригодится. Ждать буду до начала нон, ясно? Не дольше. Увидишь собственную тень под ногами, так и знай: я ушел. Тогда, если жив еще, ступай на север и держись как можно ближе к воде. Покажется судно, маши. Кричи, зови их… – На этом Эата запнулся, будто о чем-то задумавшись. – Да, и монету над головой подними, самую большую из тех, что при себе есть. Порой помогает.

– Я вернусь прежде, чем ты уйдешь, – заверил его незнакомец. – Но эта пика обошлась тебе вряд ли меньше азими. Потеряю, придется на новую тратиться.

– Новую я и дешевле найду, – ответил Эата.

– Вернусь, еще азими тебе уплачу. Так сказать, за аренду.

– И, может, я, в надежде его получить, подожду малость дольше, а?

– Тоже возможно, – кивнул незнакомец. – Но до начала нон я вернусь.

Спрыгнув на причал, он проводил взглядом отошедшую от берега лодку, а затем, отвернувшись, оглядел развалины города.

Дважды по две дюжины маховых шагов привели его к ближайшему из разрушенных зданий. И без того узкие, заваленные обломками улицы сделались тесней прежнего. Груды мусора и огромные, растрескавшиеся плиты занесенной песком мостовой густо поросли васильками и нежно-белым полевым вьюнком. Тишину нарушали только пронзительные, жалобные крики чаек вдали, воздух казался гораздо чище, чем над рекой. Убедившись, что Эата за ним не крадется, а из развалин никто не следит, незнакомец уселся на рухнувший камень и развернул карту. Носил он ее завернутой в промасленный пергамент, и хотя сверток слегка отсырел, внутрь влага не проникла.

Завладев этой картой, взглянуть на нее он осмеливался лишь изредка, и то украдкой, однако теперь, спокойно изучая ее при ярком солнечном свете, вдруг устыдился собственной мнительности, и этот иррациональный стыд изрядно поумерил охвативший его восторг.

Вот эта паутинка улиц вполне могла – но могла и не означать улицы, тянувшиеся дальше, в глубину берега. Извилистая синяя линия могла оказаться и ручьем, и каналом, и даже самим Гьёллем. Что говорить, подробностей на карте хватало с избытком… да только ни одна не помогала точно определить, угадал он с выбором места или ошибся. Не зная, какая примета, какой поворот может привести к цели, какое из названий улиц либо сооружений могло уцелеть там, где их некому вспомнить, какая постройка из камня либо металла могла сохранить прежний облик, если стихии и время не исказили до неузнаваемости всех до единой, он постарался запомнить как можно больше. На миг ему показалось, что в поисках всеми забытых сокровищ он безнадежно заплутал, затерялся в мертвом городе сам.

Вновь складывая и заворачивая в промасленный пергамент листок ломкой бумаги, он (в который уж раз!) принялся строить догадки, что же за драгоценности могли, не щадя трудов, прятать от всех люди, привыкшие ходить под парусами к дальним звездам, будто к морским островам. Предоставленное само себе, воображение немедля пустилось в ребяческие фантазии о битком набитых золотом сундуках. Ум, оценив эти фантазии по достоинству, отверг их, однако взамен сумел предложить всего-навсего дюжину туманных небывальщин, слухов о тайном знании и ужасающем оружии древних времен – о бесконечной жизни, о власти безо всяких границ.

Поднявшись, он оглядел безлюдные здания, дабы вновь убедиться, что никем не замечен. Поверх самой высокой кучи обломков восседала лисица. В лучах солнца ее рыжая шкурка полыхала огнем, глаза блестели, словно пара гагатовых бусин. Внезапно испугавшийся хоть чьих-либо, пусть даже звериных, глаз, искатель сокровищ метнул в лису пику. Зверек тут же скрылся. Пика, звеня о камень, скатилась вниз по ту сторону груды обломков и исчезла из виду тоже. Перебравшись через завал, он принялся искать ее, но, сколько ни шарил в зарослях череды и одуванчиков, отыскать оружия так и не смог.

Путь к тому месту, где сходились три улицы, оказался неожиданно долгим, и перекресток их тоже отыскался отнюдь не сразу. По дороге он, сам того не заметив, уклонился к югу и впустую убил на поиски целую стражу. Еще не менее стражи, проведенной в тучах зудящих мошек, потребовалась, чтоб убедиться: нет, перекресток не тот. Улицы равной ширины, обозначенные на карте, расходясь в стороны, вели к юго-западу, к юго-востоку и к северу. Вновь вынув и развернув карту, он сравнил блеклый чернильный рисунок с безотрадной действительностью. В самом деле одна из этих трех улиц, заметно шире двух прочих, вела точно к востоку. Не то. Не то…

По пути назад, к лодке, его и перехватили омофаги – серолицые оборванцы в сером тряпье, с диким, безумным блеском в глазах. Поначалу ему показалось, будто им нет числа. Сцепившись с одним и убив его, неудачливый кладоискатель понял, что противников осталось лишь четверо.

Однако и четверо для одного – чересчур. Зажимая ладонью кровоточащий бок, он пустился бежать. Бегуном он всю жизнь был изрядным, но сейчас бежал, как не бегал еще никогда, перемахивая через любое препятствие, словно не бежит – летит по ветру. Развалины вокруг качались, кренились, приплясывали, пущенные вслед камни свистели над головой.

Настигли его почти у самой реки. Оскользнувшись в жидкой грязи, он упал на колено, и преследователи тут же взяли его в кольцо. Как оказалось, один успел выдернуть из ребер убитого его кинжал, отделанный серебром. Теперь лезвие кинжала, сверкнув, метнулось молнией к его собственному горлу, а он смотрел на приближающийся клинок, не веря глазам, ошеломленный не меньше домохозяина, на которого бросился его же цепной мастиф, и лишь в последний миг вскинул вверх локти – да, разумеется, отражая удар, но, главное, чтоб отвести, развеять жуткое наваждение.