Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 247 (всего у книги 369 страниц)

– Хо, ещё как! Выжлец-то мне всё в красках расписывал. Слышь, браток…

– Да, Свин? – опустив посох, откликнулся он. – В чём дело?

– Не моя вроде как докука, браток. Но ты ж их всех насчёт друга своего, Шёлка, расспросить собирался, так? Собирался, а не спросил.

– Да. Да, ты абсолютно прав. Не спросил.

Притащив кресло для себя, он тоже сел.

– А не стал я расспрашивать их… вернее, вас, прихожан, о Шёлке по одной простой причине.

– Свин… Хор-роший! – пробормотал Орев.

– Разумеется, ты тоже прав, – подтвердил хозяин Орева. – Свин – человек замечательный, и причина эта известна ему ничуть не хуже, чем мне. И Выжлецу, кстати заметить, тоже.

– Причина-то? Да не-е, вряд ли.

– А по-моему, да. Понимаешь ли, Свин, прихожан я не стал ни о чём расспрашивать, поскольку прекрасно видел: все до единого, не исключая тебя, думают, будто я и есть Шёлк.

Свин не ответил ни слова – лишь устремил невидящий взгляд в потолок да склонил голову влево. Секунда молчания, другая, третья… и на грязной серой тряпке, прикрывавшей его пустые глазницы, появились два тёмных от влаги пятнышка.

– Выходит, слёз тебя не лишили? Рад видеть. Но если ты плачешь обо мне…

– Люди… идти, – отчеканил Орев.

– Не стоит, не плачь. Уж я-то знаю, кто я таков и что должен сделать.

В сакристию твёрдым шагом вошёл весьма рослый, смуглолицый, поразительной красоты человек в безукоризненно-белой чалме, сопровождаемый ещё несколькими, очень похожими, но не столь роскошно одетыми.

– Патера Шёлк!

Он отрицательно покачал головой.

Рослый незнакомец, придержав длинную, круто изогнутую саблю в золочёных ножнах, преклонил перед ним колени.

– Патера Шёлк, мы пришли, дабы провозгласить тебя раджаном Гаона! Слава раджану!

– Слава! – во весь голос воскликнули шестеро его спутников.

Выхватив сабли едва ли не до первого славословия, незнакомцы замахали оружием над головами, а один выпалил в потолок из иглострела.

– Славься, раджан Шёлк!

Перепуганный Орев поспешил выпорхнуть в распахнутое окно.

– Нет, – поднимаясь на ноги, возразил он. – Нет, я вовсе не Шёлк. Поверьте, я высоко ценю ваше стремление оказать ему честь, однако вы обращаетесь к совсем, совсем другому человеку.

– Постерегись, браток. Зри в оба.

– Нет, Свин, не думаю, что они желают нам зла. Полагаю, они хотят пригласить меня к себе в поселение.

Поднявшись с колен, рослый незнакомец оказался выше его на целых полголовы.

– Дабы судить нас и править нашим поселением, раджан. Вот с чем мы пришли.

Седоволосый кивнул собственным мыслям.

– Что ж, нечто в этом роде я и предполагал. Вы устроили сумятицу в гостинице «У Горностая». Избили портье.

Улыбка рослого незнакомца засияла ярче сапфира над его смуглым челом.

– Истинно так, раджан. Мы знали: ты там. Кое-кто видел, как ты туда входил. Портье же не пожелал показать, где ты, и нам пришлось задать ему порку поясными ремнями. Да, поясными ремнями и саблями… плашмя. Ничего, битый осёл назавтра уже и здоров.

– Вот как, – помолчав, вздохнул он. – И вам хотелось бы, чтобы патера Шёлк стал над вами судьёй.

– Чтоб ты стал над нами судьёй, – поправил его рослый, сложив руки перед грудью и склонившись в глубоком поклоне. – Ведь ты, раджан, и есть он.

– В действительности меня зовут Бивнем. А это мой друг, Свин.

Рослый незнакомец поклонился вновь.

– Твоего покорного слугу зовут Хари Мау, раджан.

Его спутники тоже склонились передо мной, засверкали улыбками, осыпали меня градом имён.

– Ты должен отправиться с нами, – не прекращая улыбаться, сообщил Хари Мау.

– Нет, с вами я не пойду.

– Постерегись, – вновь пророкотал Свин и поднялся на ноги.

– Ты должен! Послушай меня, раджан. Этого требует сама Эхидна.

Он в удивлении поднял брови.

– У вас на Синем есть Священное Окно?

– Нет, раджан. Однако мы по-прежнему служим богам, а они говорят с нами в сновидениях. Я дал клятву…

За его спиной поднялся протестующий ропот. Улыбка Хари Мау померкла, взгляд сделался серьёзным.

– Мы. Мы, братья, дали клятву не возвращаться домой, к жёнам, без тебя. Не думай, зла мы тебе не причиним. Ты будешь жить в строящемся для тебя дворце, будешь судить нас по справедливости. Судом праведным.

Седоволосый вздохнул.

– Не читал ли ты обо мне в книге, Хари Мау, перед тем как увидел тот сон?

– Да, раджан. И после – тоже. И тот же самый сон видели многие, многие другие, даже жрецы из храма богини.

Правая рука седоволосого стиснула узловатый посох, левая нащупала под рубашкой рукоять азота.

– Силой вам меня с собою не увести.

– Мы и не собираемся уводить тебя силой, раджан. Куда как лучше, если ты согласишься пойти с нами по собственной воле.

– Хотелось бы сейчас же, в последний раз объяснить…

– Человек… Хор-роший? – осведомился Орев с подоконника.

– Что я – не тот, кого вы ищете… не тот, кого ищу сам. Что я вовсе не Шёлк, а Бивень.

– Шёлк… Хор-роший!

– Итак, зная об этом, вы по-прежнему хотите, чтоб я пошёл с вами?

– Да, раджан, – отвечал Хари Мау.

Стоявшие вокруг него согласно зароптали.

– От кальда Бизона я слышал, что у вас есть посадочная шлюпка. Где она? Внизу, в городских подземельях, под охраной твоих сподвижников?

– Так и есть. Как только ты, раджан, взойдёшь на борт, мы полетим обратно, в Гаон.

Седоволосый отрицательно покачал головой.

– Нет, мне хотелось бы поступить иначе. Хорошо, я отправлюсь с вами по собственной воле и выполню ваши просьбы, если вначале вы отвезёте моего друга, Свина…

Свин удивлённо крякнул.

– На Западный полюс. Согласен ли ты, Хари Мау?

Как только операция завершилась, последняя повязка легла на место, а крохотные металлические руки, подражавшие любому движению хирурга, втянулись в гнёзда и замерли, седоволосый, наблюдавший за процедурами от начала до конца, с облегчением перевёл дух.

– Могу я теперь повидать его?

– Ты его уже видишь, – ответил хирург, указав на стекло. – Вон он.

Не уступавший в высоте роста Хари Мау, хирург намного превосходил его смуглостью кожи.

– Нет, я не об этом.

Обмотанный бинтами человек в стекле встрепенулся, и говоривший невольно задумался, не слышно ли его там.

– Я хотел бы минутку-другую посидеть с ним рядом и помолиться у его ложа. Это разрешено?

– Идти туда далековато, – предупредил хирург. Говорил он неспешно, глубоким, певучим басом. – Путь к туннелям я тебе укажу, но сам пойти с тобой не смогу. Времени нет.

– Птичка – найти! Найти Свин! – объявил Орев.

– Вскоре мне предстоит лететь к Синему, а это намного дальше. И обратно я, надо думать, уже не вернусь.

Хирург, не сводя глаз с Орева, покачал головой.

– Мы покинем эту систему, как только ремонт Круговорота подойдёт к концу, однако на это уйдут многие годы. Возможно, даже целая жизнь.

– Да, и воспользоваться подземельями я не могу. Моим… моим друзьям не терпится отправиться домой. Уверен, увидев меня, они уведут меня в шлюпку и тут же улетят. Нельзя ли пройти туда поверху?

– Придётся самому, – пробормотал хирург (судя по тону, вопрос он пропустил мимо ушей). – Тебя зовут Бивнем, верно?

– Шёлк… Хор-роший!

– Да, – подтвердил седоволосый.

– Я передам, чтоб тебя ожидали, Бивень. И провожу… пройду с тобою хотя бы чейн. Надеюсь, ты понимаешь, что идти будет нелегко?

– Однако всё же схожу к нему, – ответил седоволосый.

– Что ж, ладно.

Едва хирург коснулся пояса, люк в потолке медленно, довольно плавно поднялся кверху. Снаружи повеяло жарким ветром, в лицо хлестнуло песчинками.

– Если б ты только смог одолжить мне двигательный блок…

Хирург отрицательно покачал головой.

– Ты ведь бывал на востоке?

– Да, – кивнув, подтвердил седоволосый. – У них двигательные блоки имелись, и нам даже одолжили несколько штук до тех пор, пока мы не полетели обратно.

– Им без них не обойтись…

Оттолкнувшись ногами от пола, хирург поплыл кверху и ухватился за край проёма.

– Там они требуются для летунов, потому и запас есть. У нас, здесь, двигательных блоков нет. За ненадобностью. Мы научились управляться без них. Ты как, идёшь?

Седоволосый тоже оттолкнулся от пола и взлетел к люку, только гораздо медленнее, поскольку опасался взлететь чересчур быстро.

– Шёлк – идти, – объявил Орев и тут же, подхваченный ветром, унёсся прочь.

– Ничего не пойму… каким образом вы вот так жить можете?

– В темноте?

Хирург поймал его за руку. С внутренней стороны ладонь хирурга (вдвое длинней его собственной) оказалась не смуглой – скорее розовой.

– Обычно здесь вовсе не так темно.

Алые вспышки снаружи нисколько не освещали творящегося вокруг пандемониума.

– Нет, я о ветре с песком. Здесь всегда так?

– Да, – подтвердил хирург. – Включи светоч.

– Стараюсь…

Безуспешно ощупывавший обруч на голове в поисках крохотного рычажка, седоволосый случайно зацепил его ладонью, и в тот же миг луч света из его лба озарил тёмное, суровое лицо хирурга.

– Я даже не думал, хотя должен был сообразить, что здесь тоже случаются тёмные дни. И что у вас так плохо со светочами.

– Обычно они нам не нужны. Вот это – медицинское аварийно-спасательное снаряжение, – пояснил хирург, зажигая светоч на собственном обруче.

Ещё миг, и седоволосого перевернуло едва ли не вверх ногами. Не ухватись он вовремя за светлый, однако едва различимый во мраке рукав рубашки хирурга – унесло бы, как пить дать унесло!

– Радиационный дозиметр при тебе?

Седоволосый едва не ответил «нет», но тут же вспомнил, что эта штука приколота к одежде над самым сердцем.

– Да… да, вот он.

– Не оставляй его без внимания. У нас тут можно вылечить многое, но с этим справиться труднее всего.

Плечо крепко стиснули когти Орева.

– Птичка… тут!

– Наверное, потому, что вы помещены здесь, так близко к… к…

– К реактору. Идём.

Двинувшись в темноту, хирург увлёк его за собой.

– А этот… как бишь он называется… помещение, где ты оперировал Свина…

– Медотсек.

– Да, медотсек – он несколько дальше, там, где опасность не столь велика. И ваш реактор зажигает само солнце? Нам говорили об этом, однако мне, например, даже не вообразить, что может нагреть солнце до такой степени.

Ладони хирурга, много длиннее, сильней его собственных, потянули руку седоволосого вперёд.

– Вот, хватайся за этот выступ. И, главное, не забывайся. Не думай, будто вправду ничего не весишь.

Седоволосый с мрачной решимостью вцепился в отшлифованный песком камень.

– Но, кажется, так оно и есть.

Белый луч светоча в обруче на голове хирурга заскользил вперёд.

– Это всё из-за ветра. Ветру вроде как хочется подхватить тебя и унести. Поверишь, будто сделался невесомым, унесёт обязательно.

– Летать – нет, – объяснил Орев.

Вот тут седоволосому вправду сделалось страшно – так страшно, что зубы начали выбивать частую дробь.

– А ветер создаётся вот этим жаром?

– Именно.

Казалось, хирург, расслышавший стук зубов, остановился и ждёт его.

– Именно, и в тёмные дни дела совсем плохи, поскольку ему не противодействует жар солнца. Конечно, со временем реактор остынет и ветер уймётся, но солнце перезапустят задолго до этого. Чтоб остудить реактор полностью, потребуется не один месяц.

– П-понятно, – выдавил он, не сводя глаз со светоча на лбу хирурга.

– Ну а песок носит ветром туда-сюда. Порой наметёт столько, что человеку не докопаться до камня, а назавтра, глядишь – скала голая! Камень ветром подтачивает, песка становится всё больше, да и трескается он, камень, от жара…

– Сейчас он, по-моему, очень горяч, – не слишком уверенно заметил седоволосый.

– Ничего подобного. Будь солнце включено, всё это раскалилось бы – не дотронешься. Пригнись ниже, чтоб ветер не так мешал.

– Попробую, – согласился седоволосый, – но как же здесь ветрено!

– Это потому, что мы в гору идём. Ногами толкайся.

Белое сияние налобного фонаря хирурга исчезло в некотором отдалении, но голос – единственный спокойный, безмятежный элемент буйной ночи – по-прежнему слышался довольно отчётливо.

– Летать – нет! – настойчиво повторил Орев.

Светоч хирурга вновь вспыхнул во тьме, причём на удивление близко.

– Ноги гораздо сильнее рук.

Разинув рот, чтобы глотнуть воздуха, седоволосый сплюнул налипший на язык песок.

– Я даже не заподозрил, что мы идём наверх.

Белое пятнышко света остановилось.

– Весишь ты не так уж много, однако не думай, будто не расшибёшься, если ветром о камни шмякнет. Со мной такое случалось, и больно было, доложу тебе – Пресвятой Иеракс! И это ещё ничего: некоторые насмерть разбиваются.

Седоволосый хотел сказать, что постарается соблюдать осторожность, однако сил ему едва хватало, чтоб кое-как, наполовину ползком, продвигаться вперёд. Наконец он подобрался к хирургу так близко, что сумел разглядеть его глубоко посаженные глаза и широкий, приплюснутый нос.

– Вообще-то нам Груз лечить не положено, – сообщил хирург, – но для тебя сделаю исключение. Расшибёшься, спроси меня.

– Ты уже… сделал… исключение, – откликнулся седоволосый, с трудом переводя дух. – Для Свина… сделал. Благодарю тебя.

Хирург, ухватив седоволосого за плечо, помог ему преодолеть последнюю пару кубитов.

– И ещё вот что должен тебе сказать…

– Сделай одолжение.

– Цепляйся за этот выступ, и сможешь подняться на ноги.

Рука хирурга снова направила его руку к выступу в камне. Авгурские ризы трещали, хлопали под натиском свищущего ветра, словно кто-то поблизости часто, безостановочно щёлкал бичом.

– Гляди туда. Руку мою видишь?

– Р-рука – видеть? – повторил Орев.

Светлый рукав рубашки седоволосый разглядел без труда, однако манжета его казалась пустой.

– Вижу.

– А вон там – огонёк зелёный. Заметил?

– По-моему, да. Моргает, верно?

– Вот туда тебе и нужно. Медотсек там. Идти где-то около лиги… ну, может быть, полторы. Привет ему от меня передавай.

– Всенепременно.

Ветер снова усилился, да так, что хирургу пришлось перейти едва ли не на крик:

– Не раздумал идти?!

– Я… н-нет.

– А то, если хочешь, возвращайся со мной обратно!

Седоволосый кивнул, хотя оба едва не соприкасались носами.

– Благодарю тебя. Ты крайне добр…

Хирург крепко стиснул его плечо.

– Тогда пошли.

– Идти… скор-рей! – подал голос в пользу хирурга и Орев.

– Нет, ты меня не так понял, – пояснил седоволосый. – Я вовсе не собираюсь возвращаться с тобою назад. Просто хотел сказать, что ты необычайно любезен. Я перед тобой в неоплатном долгу.

– А мне подумалось, ты решил повернуть назад, как только увидел всё это.

– Вовсе нет, – ответил седоволосый.

– И только затем, чтоб навестить хворого друга…

– Это же Свин.

Других объяснений у седоволосого в тот момент не нашлось.

– Ладно. Оглянись назад. Красный огонь видишь?

Он вновь кивнул.

– Оттуда мы и пришли?

– Верно. У основания пилона ящик. Откроешь его, дёрнешь рычаг, закроешь и сможешь войти. Не в Рубку Дистанционного Управления, но там недалеко. Спросишь меня.

– А обязательно ли возвращаться туда, чтоб добраться до нашей шлюпки?

Мысль о повторении пути по меньшей мере в лигу длиной казалась невыносимой. Однако хирург отрицательно покачал головой, и седоволосый снова обрёл способность думать о продолжении жизни, о Свине, покоящемся на белоснежной постели, и о безмолвной молитве.

– Это на случай, если ты повернёшь обратно, – пояснил хирург.

– Не поверну.

– Если вдруг расшибёшься, возможно, придётся, – проворчал хирург, крепко стиснув его плечо. – Ну, а не вернёшься… что ж, прощай.

– Прощай. Ещё раз спасибо.

С этим седоволосый развернулся бы и направился дальше, однако хирург не разжимал руки.

– Медотсек от полюса несколько дальше. Чем ближе к нему, тем больше ты будешь весить. Пусть ненамного, но всё же.

– Отрадно слышать.

– Жаль, я с тобой пойти не могу.

– Мне тоже, – охваченный новым приливом благодарности, признался седоволосый.

Хирург отпустил его плечо.

– Я сообщу туда, предупрежу, чтоб тебя ждали. И чтобы переодели, а то ведь придёшь весь в песке.

– И снова спасибо… спасибо тебе.

Двинувшись вниз по склону, он снова замедлил шаг, остановленный окликом хирурга.

– В чём дело?

– Ты поблагодарил меня за починку друга, Свина…

– Да! – с трудом перекрикивая ветер, подтвердил он.

– Так нам же велено было. Летун один передал. Погоди-ка…

Судя по пляске налобного фонаря, хирург одолел спуск куда быстрее, сноровистее, чем он сам.

– Летун один передал: сделайте, дескать. Наверное, сразу надо было об этом сказать. Сам небось знаешь: капитанствует-то над нами Майнфрейм.

Инстинкты встрепенулись, ожили, призывая блюсти осторожность.

– Сколь мне известно, Майнфрейм находится на востоке, но подчиняетесь ли ему и вы, я точно не знал.

– Подчиняемся, – подтвердил хирург, увлекая его к валуну, к какому-никакому укрытию от хлещущего в лицо песка. – Раньше он связывался с нами напрямую. Теперь прямой связи нет: кабель-то перерублен, вот к нам и шлют летунов. Ну или боженят, но в основном летунов.

– Летать – нет! – посоветовал Орев.

– Обрыв мы нашли, чиним, но это ж куда сложней, чем подцепить твой зрительный нерв к зрительному нерву твоего друга. Там миллионы и миллионы волокон, и каждое нужно соединить без ошибки.

– По-моему, я понимаю.

– Однако ж перед отлётом его требуется починить. И устранить целую уйму других неисправностей.

Тут хирург сделал паузу, явно вступив в борьбу с желанием сказать ещё что-то – то, что ему действительно хотелось сказать.

– Как бы там ни было, я очень рад, что ты согласился прооперировать Свина.

– Штука-то вот в чём, мы не всегда уверены, что летун в точности передаёт сказанное Майнфреймом. Бывает, думаем, не добавляет ли чего от себя, или, наоборот, не умалчивает ли о чём-то… Тебе про зверей известно?

– Про каких зверей?

– Ну, будто бы Всевеликий Пас на супругу и половину их мелюзги разгневан здорово. Я в это, честно говоря, не верю. – (Казалось, среди валунов разнеслось эхом хмыканье доктора Журавля.) – Но люди говорят, что они, спасаясь от него, в разных зверей превратились.

– Р-резать – нет, – пробормотал Орев на ухо хозяину.

– Действительно, я что-то об этом слышал, – подтвердил седоволосый.

– Потому-то, когда нам велят подлатать кого-то, а зовут его, как выясняется, Свином… тут, знаешь ли, поневоле задумаешься. Понимаешь, о чём я?

– По-моему, о том, что ты страшишься богов, которых не почитаешь.

– Что ж, справедливо.

Хирург развернулся, собираясь отправиться назад.

– Ты был очень добр к нам… к нам со Свином. Стал нам другом в минуту отчаяннейшей нужды. И посему позволь заверить: тебе нечего опасаться. Свин не служит убежищем ни Эхидне, ни кому-либо из её чад. Не стану объяснять, откуда я это знаю, но знаю, ты уж поверь. Поверь и не бойся, что я ошибаюсь.

– Спасибо, – вновь повернувшись к нему, отозвался хирург. – Похоже, тебе можно верить.

– Уж в этом-то – точно.

Хирург протянул седоволосому руку.

– Как тебя звать? Помню, ты назывался, да я позабыл.

– Бивень, – ответил седоволосый.

Где-то – неведомо где, близко ли, далеко ли – вновь хмыкнул доктор Журавль.

Хирург, откашлявшись, сплюнул под ноги.

– А я – Мъто. Означает «река». Эти крохи на мостике думают, что нравы у нас, в чёрной банде, грубы. Может, так оно и есть, зато мы не плутуем и куда лучше разбираемся в медицине, потому что пострадавших у нас бывает куда больше.

– Нет, вряд ли они о вас настолько низкого мнения. Летун, передавший тебе распоряжение насчёт Свина… не Фланнаном ли его звали?

Хирург отрицательно покачал головой.

– Не знаю, как его звали: разговаривал-то с ним не я. Ладно. Назад возвращаться пора.

Оба снова пожали друг другу руки.

Стоило седоволосому ползком одолеть два-три десятка кубитов каменистого, продуваемого всеми ветрами склона, жаркий полярный вихрь вновь донёс сзади голос хирурга:

– Дозиметром не пренебрегай!

– Хорошо! – крикнул в ответ седоволосый, надеясь, что хирург сумеет его услышать.

– И гляди, не мочись против ветра!

– Неужели тебе вправду так хочется освободиться от опеки Хари Мау хотя бы на час-другой? – пробормотал призрак доктора Журавля у самого локтя. – Стоит ли оно того, Шёлк?

XVII. «И взял с собою меня»

Вскоре после того, как мы схоронили ингуму, он снова отправился в Новый Вирон и взял с собою меня.

– Мне нужно поговорить с Кречетом, – объяснил он, пока мы шли на иоле вдоль берега, – а чтоб добиться встречи, необходимо каким-то образом привлечь его внимание.

О том, что его нужно звать отцом, брат предупредил почти сразу, как только мы встретились в Дорпе. Вот я и сказал:

– Знаешь, отец, по-моему, тебе это вообще никакого труда не стоит.

Он улыбнулся. Позвольте-ка мне прямо здесь и сейчас сказать: я единственный тут пишу, что улыбки приятней, чем у него, в жизни не видывал. Из-за неё он и понравился мне сразу же, и поверил я ему тоже сразу, как только увидел в заведении Вапена, и, сдаётся мне, против неё не устоять вообще никому.

– А в случае чего, – говорю, – Прежние, если ты их попросишь, могут снова на помощь прийти.

Об этом я заговорил, потому что вправду заинтересовался Прежними в Дорпе и с удовольствием поглядел бы на них ещё раз.

Тогда-то он и объяснил мне насчёт колечка на пальце.

– Его, – сказал, – подарила мне девушка, которой я дал имя Взморник. Тебе она не знакома, однако прочти мою рукопись, и всё о ней узнаешь.

Снял он колечко с пальца и подал мне. Колечко как колечко – простенькое, серебристое, с белым камешком-самоцветом, а на самоцвете царапины. Может, надпись какая или рисунок, но если и так, я ничего разобрать не смог.

– Погляди сквозь него, – посоветовал он.

Я поднёс колечко к глазу. День тот выдался ясным, прохладным, ветер дул с северо-востока, на гребнях волн высотой, на мой взгляд, без малого два кубита, белели барашки. Всё это я разглядел сквозь колечко сразу же, но, поглядев подольше, заметил по правому борту ветку дерева, плывущую к нам стоймя. Не успевшие пожелтеть, листья на ней до сих пор оставались серебристо-зелёными, и сама ветка, довольно большая, могла показаться целым деревом, хотя я бы решил, что растёт она из ствола, плывущего по волнам как обычно: ведь дерево на плаву из воды кверху торчать не может. Гляжу я, а в одной из её развилок кто-то сидит… и не просто кто-то, а Прежний!

Стоило отцу забрать колечко, Прежний исчез. Исчез вместе с деревом, на котором сидел, и не осталось у нас по правому борту ничего, кроме волн. Попросил я у отца позволения ещё разок поглядеть сквозь колечко, да он не позволил.

– Я показал тебе всё это только затем, чтоб ты понял всю его ценность и не вздумал похоронить вместе со мной в случае моей смерти, – объяснил он. – По нему Соседи, – (так он всегда их зовёт), – признают в тебе друга. Не таишь ли ты против них какого-либо зла?

Я попросту, от чистого сердца ответил: нет, не таю.

– Ну а какое право они имеют шастать по нашему круговороту, где заблагорассудится? – спросил он.

– А я – какое? – ответил я. – Нет, если кому помешать захочется, пускай попробует…

Ответом моим он остался доволен и сказал: умру, дескать, колечко возьми себе. Наверное, опасался, как бы Кречет его не убил, однако надеялся, что Кречет после позволит нам забрать его тело.

И вот пришли мы в Новый Вирон. Ну, думаю, сейчас он опять призовёт призраков, помогавших нам в Дорпе, а может, и Прежний народ попросит о помощи. Нет, он просто пошёл по улицам, с людьми говорить. Птица его с ним отправилась, я тоже чаще всего старался держаться рядом, а Малыш со Сверчком остались караулить лодку.

Обычно он рассказывал людям истории, как два человека старались друг друга обжулить. Чаще всего в дураках оставались оба, но иногда проигрывал только тот, кто затеял обмануть товарища первым. А ещё он всякий раз говорил:

– Грабя того, кто помог бы тебе в минуту нужды, грабишь себя самого.

Вот это он повторял снова и снова, и добавлял, что кражи только ведут вора к бедности, и просил людей показать или хоть назвать ему вора, разбогатевшего к старости.

– Некогда, – говорил он, – я знал лучшего из виронских воров. Самоцветами и золотом он сорил так, что удивил бы саму рани Тривиганта, но как-то раз рассказал мне, что каждую ночь проводит на новом месте и даже во сне держит под рукой иглострел. Обогащая других, сам он оставался беднее нищего, уличного попрошайки.

Кроме того, он говорил, что наша жестокость готовит боль нам самим.

– Или вы полагаете, будто жестокости можно творить, не обучая других обходиться жестоко с вами? Вы упиваетесь, кичитесь собственной жестокостью, думая, что жестокость показывает вашу власть над жертвой, но заблуждаетесь. Вы не хозяева даже сами себе.

Жена дядюшки Лытки составляет собрание его речений, и мне пришлось пересказать ей все, какие только запомнил. Когда мы с ним в первый раз, ещё при жизни ингумы, были в Новом Вироне, дядюшка Лытка не пожелал признать его братом, а теперь всем вокруг, направо и налево, хвалится этаким родством.

По-моему, на второе утро в Новом Вироне он рассказал мне, что минувшая ночь для него выдалась беспокойной. Первую-то мы провели в лодке, а на следующий день дядюшка Лытка пригласил всех нас к себе, как до того меня и Шкуру с Вадсиг. На этот раз мне досталась наша прежняя комната, а в той, где ночевала Вадсиг, поместили отца.

– Понимаешь, Копыто, – сказал он, – странных снов мне в жизни снилось великое множество, как, надо думать, и всякому, дожившему до моих лет, но настолько странного я ещё не видел. Проснулся я среди ночи – такое со мной случается часто, поднялся, облегчился, прошёлся по комнате, полюбовался звёздами за окном и лёг снова.

– А снилось-то тебе что? – спросил я.

– Будто лежу я в постели, а где-то во мраке под потолком прячется Сцилла. Заговорила она со мной, а я вскинулся, сел, думая, будто проснулся и больше её не услышу… и даже ноги с кровати спустил. Странно это всё… крайне странно.

Я спросил, кто такова эта Сцилла, а он объяснил: была, дескать, в прежнем круговороте такая богиня, покровительница Вирона. Тут мне и вспомнилось, как мать про неё рассказывала. Что там имелось большущее озеро, а Сцилла числилась его богиней. Богиней озера. У них, в Вироне, ведь как было заведено – что ни возьми, на всякую вещь свой бог либо богиня найдётся.

– Однажды Сцилла вселилась в знакомую мне девицу, – добавил он. – Отчего та сделалась весьма строптивой и буйной.

– Но Сцилла из твоего сна – она же не настоящая, верно? – рассудил я, а после спросил, существовала ли когда-нибудь Сцилла взаправду вообще.

– Да, – отвечал он. – Да, в этом-то весь и ужас. Жаль мне Берупа, ох жаль…

Вот этого я не понял совсем. Берупом звали одного нашего знакомого из Дорпа, но он-то тут при чём?

Потом отец ещё дня два или три не ложился спать допоздна, вечерами бродил по улицам или сидел в тавернах. Первым вечером провожал его только я. После, поглядев, что да как, попросил Сверчка, сына тётушки Первоцвет, присматривать за лодкой, чтоб взять с собою и Малыша. Птицу мы тоже взяли с собой. В драке от неё, конечно, толку никакого, зато дозорный – лучшего не придумаешь: если кто сзади тащится или следит за нами из темноты, предупреждала нас сразу.

Бывало, отец заговаривал с этими людьми, расспрашивал о том о сём, а решив, что сумел расположить их к себе, интересовался насчёт чужеземцев и хворых. Хворых мы после, бывало, разыскивали, чтобы поговорить с ними и с теми, кто о них заботился. Однажды нашли человека, за которым не ухаживал никто, и добрых полдня отмывали, кормили его да подыскивали ему сиделку. Вскоре поселенцы начали приводить к нам хворых родственников и просить отца помолиться о них.

– Будь Сцилла здесь, я попросил бы её исцелить тебя, – ответил он одной женщине. – Увы, Сциллы здесь, сколько б она ни тешилась думами об обратном, нет, да и не богиня она больше – нет, не богиня… даже в Старом Вироне.

Однако та женщина попросила его всё равно помолиться Сцилле, и он обратил молитву к любым богам, кто его ни услышит.

А потом Кречет прислал за нами людей. Присланные потребовали, чтоб я отправился к дядюшке, забрав с собой Малыша и птицу, но отец заявил, что без нас никуда не пойдёт. Тогда посланники Кречета пригрозили применить силу.

– Стрелять в меня будете? Представьте, как взбесится Кречет, узнав, что я застрелен!

– На руках, если что, понесём, – объявил их главный.

– Не выйдет, – ответил отец.

Их главный потянулся к нему, но отец сбил его с ног посохом. Один из других направил на отца пулевое ружьё, но этого уложил на землю Малыш, располосовав ему бедро от колена до пояса. К этому времени вокруг нас собралась куча зевак.

Жил Кречет в большущем доме к югу от поселения. Встретил нас на дорожке от ворот к крыльцу, руки обоим пожал.

– Стало быть, ты, – говорит, – явился забрать у меня Новый Вирон?

Отец с улыбкой ответил «нет», и мы, пройдя в сад на задах дома, уселись за небольшой круглый стол. Шафран с синими аромашечницами и прочие замечательные цветы, выращиваемые из луковиц, цвели вовсю, но яблони расцвести ещё не успели.

Первым делом отец, вынув из пенала перочинный нож, распорол подол риз, высыпал на ладонь кукурузные зёрна – чёрные, красные, белые – и отдал их все Кречету.

– Скрещивай, – пояснил он, – но обязательно сберегай чистые сорта на будущее, и Новому Вирону никогда не придётся голодать.

Кречет аккуратно завязал семена в носовой платок и спрятал за пазуху, под верхней рубашкой, а отец после долгое время плакал.

Вино и закуски, поданные слугами в цепях, оказались замечательными на удивление. Я и сам наелся, и Малыша кое-чем угостил, и выпил, признаться, больше, чем следовало.

– Это твой отец? – спросил меня Кречет.

Я к тому времени осмелел здорово.

– Да, – говорю, – кто же ещё.

– Не узнаю я его.

– Ну а я, – говорю, – узнаю.

– Но если это твой отец, где же тогда кальд Шёлк?

По-моему, спрашивая об этом, Кречет считал себя хитроумнейшим из хитрецов.

– В книге, написанной отцом с матерью, – ответил я.

– Значит, ты – Бивень? Тот самый Бивень, с которым я разговаривал пару лет тому назад, когда мы получили приглашение из Пахароку?

– Именно тот, – подтвердил отец.

– Живущий на Ящерице, у самого Хвоста, выделывающий бумагу?

Отец кивнул.

– Супруг Крапивы?

– Да, а ещё отец Жилы, Копыта и Шкуры. И, кроме того, отец Крайта с Джали… впрочем, с ними ты не знаком и никогда уж не познакомишься: обоих их нет в живых. Если тебе угодно продолжить исследование родственных связей, я также свёкор женщины по имени Бала, супруги Жилы. И дед их сыновей, Шаука с Карном.

– Основатель семейства, – заулыбался Кречет. – Мои поздравления!

Как будто сообразив, что отца хвалят, птица раза три, если не четыре, прокричала своё:

– Шёлк… Хор-роший!

– Да, так и есть.

На время умолкнув, отец почесал Малыша за ухом.

– Вскоре сюда приедет моя жена и наш другой сын, Шкура, с будущей невесткой, Вадсиг, и патера Ремора соединит их узами брака. Мой брат, Лытка, с женой уже начали приготовления к свадьбе.

– Не без твоей, как я слышал, финансовой помощи.

– Совершенно верно. Они ведь, в отличие от нас со Шкурой, прекрасно знают всё поселение.