Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 303 (всего у книги 369 страниц)

В джунглях зеленого

С уважением, Мадди и Бекке

Имена собственные, встречающиеся в тексте

Многие личности и места, упоминаемые в этой книге, уже появлялись на страницах «Книги Длинного Солнца», к каковой и отсылаю читателя. Наиболее значимые имена и названия начертаны в перечне, приведенном ниже, ПРОПИСНЫМИ БУКВАМИ, прочие же – строчными.

А

полковник Абанча – глава разведслужбы при генералиссиме Сийюф.

капитан Адатта – старшая из подчиненных ИНКАНТО офицеров в Битве при БЛАНКО.

Аффито – кучер ИНКЛИТО.

Аттено – торговец писчими принадлежностями из БЛАНКО, приютивший у себя ИНКАНТО.

Б

Бадур – караульный, оставивший пост, чтоб отвести ИНКАНТО, ШКУРУ, ДЖАЛИ, МОРУ и остальных к непосредственному начальнику.

Бала – жена ЖИЛЫ.

полковник Белло – офицер из орды БЛАНКО.

БИВЕНЬ – нововиронский бумагоделатель, отправленный в путешествие с поручением доставить ШЕЛКА на СИНИЙ.

БЛАНКО – поселение, основанное на СИНЕМ выходцами из Грандечитты.

Брикко – малыш, оказавшийся на попечении ФАВЫ.

Бруна – смирная мулица из хозяйства ИНКЛИТО.

В

сержант Валико – штурмовик из орды БЛАНКО.

Вечерня – конкубина, тайком забравшаяся в лодку ИНКАНТО.

ВЗМОРНИК – однорукая девушка, оставленная БИВНЕМ в Пахароку.

полковник Виво – офицер из орды БЛАНКО.

ВИРОН – город в КРУГОВОРОТЕ ДЛИННОГО СОЛНЦА, где родились ШЕЛК, БИВЕНЬ, КРАПИВА и многие другие, называемый также Старым Вироном.

Водная улица – одна из главных улиц в БЛАНКО, ведущая вдоль реки.

Воланта – хозяйка дома, принимавшая ИНКАНТО в БЛАНКО, жена Аттено.

Вольто – не пользовавшийся общими симпатиями штурмовик из орды БЛАНКО.

Г

Гальярдо – астроном из СОЛЬДО.

Гаон – крупное, преуспевающее поселение к юго-востоку от БЛАНКО.

Гиацинт – красавица из ВИРОНА, жена ШЕЛКА.

Горак – сержант наемных бойцов.

Грандечитта – город в небесных землях КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

Д

Дентро – юноша, в давние-давние времена полюбивший стрегу.

Дечина – стряпуха на ферме ИНКЛИТО.

ДЖАЛИ – первая из ингуми, спасенных ИНКАНТО с Вечерней.

Джойозо – один из злосчастных мужей Салики.

Дзитта – жена ИНКЛИТО, мать МОРЫ, ныне покойная.

Ж

ЖИЛА – старший из сыновей БИВНЯ, последовавший за ним в Пахароку.

З

ЗЕЛЕНЫЙ – худшая из двух пригодных для жизни планет в системе КОРОТКОГО СОЛНЦА.

И

Иеракс – один из великих богов КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА, бог смерти.

ИНКАНТО – имя, под каковым в БЛАНКО известен бывший раджан Гаона (также – имя старшего брата ИНКЛИТО, умершего в младенчестве).

ИНКЛИТО – один из наиболее уважаемых жителей БЛАНКО.

ИНОСУЩИЙ – бог богов.

К

Канторо – негоциант из БЛАНКО.

лейтенант Карабин – офицер наемных бойцов.

Карн – мальчишка двух лет от роду, сын ЖИЛЫ.

Карья – деревня ЖИЛЫ на ЗЕЛЕНОМ.

Каско – ревнивый неудачливый поклонник из давнего-давнего прошлого.

Квадрифонс – проявление ИНОСУЩЕГО в КРУГОВОРОТЕ ДЛИННОГО СОЛНЦА.

Квартал Солнечной Улицы – приход, окормлявшийся мантейоном ШЕЛКА.

патера Кетцаль – ингум, сделавшийся Пролокутором ВИРОНА, ныне покойный.

Комос – один из меньших богов, шут Паса.

Копыто – один из сыновей-близнецов БИВНЯ, брат ШКУРЫ.

КОРОТКОЕ СОЛНЦЕ – звезда, вокруг которой вращается КРУГОВОРОТ; с ее восходом на СИНЕМ и на ЗЕЛЕНОМ начинается новый день.

Крайт – ингум, вытащивший БИВНЯ из ямы.

Крапива – жена БИВНЯ, мать ЖИЛЫ, Копыта и ШКУРЫ.

КРУГОВОРОТ – корабль поколений, родина поселенцев.

КРУГОВОРОТ ДЛИННОГО СОЛНЦА – внутренняя часть КРУГОВОРОТА.

Круговорот Красного Солнца – далекая планета, родина Ригольо.

Куджино – лесоруб, изготовивший посох для ИНКАНТО.

Куойо – имя, под каковым в БЛАНКО известен ШКУРА.

капитан Купус – командир наемных бойцов.

Л

Легаро – посланник от Новелла-Читты.

М

майтера МРАМОР – бывшая сибилла, отправившаяся с поселенцами на СИНИЙ и там вернувшаяся к прежнему призванию; хема.

Малики – титул правительницы деревни ЖИЛЫ.

Малыш – гус, подаренный БИВНЮ Мукор.

Мамелхва – одна из спящих, разбуженная Мукор и спасенная ШЕЛКОМ от гибели.

Мано – юный штурмовик, любимец орды БЛАНКО.

Матерь (также Матушка) – чудовищная морская богиня с СИНЕГО.

мастер Меченос – виронский учитель фехтования, фехтовальный мастер преклонных лет.

МОЗГ – крупный нововиронский негоциант.

капрал Молот – солдат виронской армии.

МОРА – девочка лет пятнадцати от роду, дочь ИНКЛИТО.

генерал Морелло – командующий ордой СОЛЬДО.

Мукор – молодая женщина, наделенная сверхъестественными способностями, внучка Мрамор.

майтера Мята – героиня Виронской революции; известна также как генералиссима Мята.

Н

Надар – безумец из деревни ЖИЛЫ.

Нади – река, протекающая мимо Гаона.

Новелла-Читта – небольшое поселение неподалеку от СОЛЬДО.

НОВЫЙ ВИРОН – поселение, основанное на СИНЕМ выходцами из ВИРОНА.

О

Оливин – юная хема из ВИРОНА, увечная дочь Мрамор и Молота.

Ольмо – небольшое поселение неподалеку от СОЛЬДО.

Онорифика – кухонная прислуга в хозяйстве ИНКЛИТО.

ОРЕВ – ночная клушица, ручная птица ИНКАНТО.

П

Пас – отец богов КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

Пахароку – призрачное поселение на западном континенте СИНЕГО.

Паук – виронский охотник за шпионами.

Перито – батрак в хозяйстве ИНКЛИТО.

Полисо – чужеземное поселение неподалеку от БЛАНКО.

советник Потто – глава виронской разведслужбы.

Прежний народ – разумная раса коренных жителей СИНЕГО; также – СОСЕДИ.

Р

РАДЖАН – титул правителя Гаона.

дюко Ригольо – правитель СОЛЬДО.

Римандо – один из выбранных ИНКЛИТО гонцов.

рядовой Римо – штурмовик из орды БЛАНКО.

С

Салика – престарелая мать ИНКЛИТО.

Сборсо – батрак в хозяйстве ИНКЛИТО.

Свин – друг ИНКАНТО в КРУГОВОРОТЕ ДЛИННОГО СОЛНЦА.

Синель – жена Чистика, отправившаяся вместе с ним на ЗЕЛЕНЫЙ.

СИНИЙ – лучшая из двух пригодных для жизни планет в системе КОРОТКОГО СОЛНЦА.

генералиссима Сийюф – командующая ордой Тривиганта.

Склеродерма – одна из виронских поселенцев, ныне покойная.

Скьямацца – преклонных лет служанка в доме родителей Салики.

СОЛЬДО – крупнейшее из поселений, основанных уроженцами Грандечитты.

Соленно – один из злосчастных мужей Салики.

СОСЕДИ – название разумной расы, коренных жителей СИНЕГО, бытующее на его западном континенте.

капитан Сфидо – офицер из СОЛЬДО.

Сцилла – одна из великих богинь КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА, покровительница ВИРОНА, нередко навещающая ИНКАНТО во сне (также – морское чудовище в Круговороте Красного Солнца).

Т

полковник Терцо – офицер из СОЛЬДО.

Торда – горничная в хозяйстве ИНКЛИТО.

Тривигант – город, вмешавшийся в Виронскую революцию.

Турко – удачливый поклонник из давнего-давнего прошлого.

У

лейтенант Уайт – офицер наемников.

Уголо – крупный негоциант из БЛАНКО.

лейтенант Уоррен – офицер наемников.

Урбанита – соседка Воланты.

Ушуджаа – пассажир посадочной шлюпки, доставившей БИВНЯ на ЗЕЛЕНЫЙ.

Ф

ФАВА – гостья в доме ИНКЛИТО, подружка МОРЫ.

Фельксиопа – одна из богинь КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

Х

Хресмологическое Писание – священная книга, почитаемая в ВИРОНЕ.

Ц

лейтенант Цептер – офицер наемников.

Ч

Чаку – наемный боец из Гаона.

Чистик – вор, глава партии виронских поселенцев, отправившейся на ЗЕЛЕНЫЙ.

Ш

Шаук – мальчишка трех лет от роду, сын ЖИЛЫ.

патера ШЕЛК – кальд ВИРОНА в те дни, когда поселенцы отбывали на СИНИЙ; известен также как кальд ШЕЛК.

ШКУРА – один из сыновей-близнецов БИВНЯ.

Щ

патера Щука – виронский авгур преклонных лет, ныне покойный.

Э

Эко – один из выбранных ИНКЛИТО гонцов.

Я

остров ЯЩЕРИЦЫ (или просто ЯЩЕРИЦА) – остров к северу от НОВОГО ВИРОНА, где находится бумажная мельница БИВНЯ.

27-й день мобилизации

К дражайшему моему другу и советнику Инканто.

Ольмо пал. В этом не может быть никаких сомнений. Наши разведчики заметили над их главным лагерем знамя дюко, а сам я меньше двух часов тому назад видел убитого штурмовика в пурпуре и бордо. Выходит, драгуны лейб-гвардии уже здесь, а следом за ними подходят все остальные. Мы держимся как мужчины, однако тебе надо бы приготовиться к удару.

Знаю, припасы я из тебя выгрызал, что твой демон. Хватит. Забирай мулов Римандо вместе с погонщиками. Римандо тоже. Другой помощи для тебя у меня нет.

Совет. Я, сам знаешь, старался сберечь те фермы на севере. Мы с тобою, Инканто, делили мясо и соль. Послушай, им конец. Забирай все что сможешь и оставь их на милость судьбы. Эти седые бороды, женщины и мальчишки, для которых ты отыскал оружие, могут биться либо хоть делать вид, будто бьются, на стенах. Поведешь их на север, кавалерия дюко в полчаса покромсает твое войско в куски. Что б ни случилось, за ворота их не выпускай. Грози ружьями со стен, призывай к перемирию и соглашайся на любые условия, какие б Ригольо ни предложил.

Получишь весточку от Моры, напиши сразу же.

Если погибну, помоги матери, чем сумеешь. И Торде с Онорификой тоже. И не лей слез по своему неучтивому другу.

– Инклито.

Особенно Торде с матерью. Я.

I. Новое начало

Ну вот, у меня снова есть бумага, и чернил в этой крохотной склянке еще уйма. Кроме того, владелец лавки наверняка даст мне еще чернил, стоит только попросить. Удивительное дело: как много порой может значить десть писчей бумаги для человека, не так давно изготовлявшего ее многими кипами!

Поселение это обнесено стеной. Прежде я поселений, огражденных стеной целиком, не видел ни разу. Стена, правда, невысока – попадались мне куда выше, зато сплошная, замкнутая в кольцо, если не считать проемов там, где течет внутрь и наружу река.

По-моему, река эта – вовсе не та же самая, что у нас, на юге. Здешняя течет быстро, однако бесшумно, а может, я просто не слышу ее шума за шумом поселения. Вода в ней темна, отчего река с виду кажется суровой, сердитой.

Наша река, южная наша ленивица, постоянно улыбалась, а порой хохотала заливисто, в голос, сверкая над валунами белой пеной кружевных нижних юбок. В водах ее водились крокодилы, вернее, твари, прозванные среди нас крокодилами, – блестящие, вытянутые в длину изумрудные ящерицы о восьми лапах, с челюстями, точно капкан на крупного зверя. Нежившиеся под солнцем на берегах, они казались ленивыми, вялыми, словно сама Нади, однако их дважды раздвоенные синие языки мелькали, высовываясь из пастей и втягиваясь обратно, что твои язычки пламени. На мой взгляд, с крокодилами из Круговорота они если даже в родстве, то в очень дальнем, хотя, наверное, крокодилом вправе называться любой зверь схожей породы, подобно тому, как всякая птица зовется птицей…

Кстати о птицах: Орев по-прежнему со мной, восседает у меня на плече либо на верхушке посоха, где ему нравится даже больше.

Прежде чем мы добрались до поселения, я выстирал в местной реке одежду. Нескольких рыбок заметил, но крокодилов какой-либо разновидности – ни одного.

Посох мне вытесал встречный лесоруб. Имя его помню по сию пору: звали этого лесоруба Куджино. По-моему, человека доброжелательнее, дружелюбнее к незнакомцам я не встречал за всю жизнь. Вдобавок он оказался первым человеческим существом, встреченным мною на протяжении нескольких дней, и посему встрече с ним я был очень рад. Помог ему нагрузить осла, а после попросил позволения воспользоваться его топором, чтоб вырубить себе посох (воспользоваться азотом я, хотя ему сообщать об этом, конечно, не стал, уже пробовал, но азот, как ни осторожничай, крушил дерево в щепки).

Нет, об этом он не пожелал даже слышать. Кто разбирается в посохах, во всевозможных тростях да палках лучше любого другого? Он, Куджино! В деревне, если кому нужен посох, всякий идет к нему, и только к нему, так что посох он для меня вырубит сам. Сам, лично, выберет дерево и должным образом его подтешет.

– Все для тебя, как раз для тебя! Жердина, как высока, где за нее ухватиться. Все! Ну-ка, встань прямо!

Измерил он меня и взглядом, и ладонью, и, наконец, топором, так что теперь я знаю: росту во мне – два топора Куджино и еще обушок.

– Высок! Высок!

(На самом деле я вовсе не так уж высок, или, во всяком случае, выдающимся ростом вовсе не отличаюсь.)

Склонив голову влево, Куджино коснулся толстым мозолистым указательным пальцем уголка губ. Уверен, мой друг с юга не выглядел даже в десять раз менее внушительно, размышляя над планом сражения.

– Так! Ясно! – объявил он, хлопнув в ладоши, да с таким звуком, точно ударил доской о доску.

Привязав его ослика (так и оставшегося нагруженным, бедолагу), мы несколько углубились в лес и подошли к высокому дереву, обвитому ползучей лозой толще моего запястья. Пара мощных ударов топора разрубила ее стебель в двух местах, а третий рассек толстую ветку у верхушки отрубленной части.

– Здоровая-то какая лоза! – заметил Куджино с такой гордостью, точно сам ее вырастил. – Крепкая, как я сам.

С этим он, согнув руку в локте, продемонстрировал мне мускулы, действительно оказавшиеся весьма впечатляющими.

– Крепкая, но не жесткая…

Оторвав отрубленную часть лозы от ствола дерева (должно быть, благодарившего избавителя всей сердцевиной), он напряг силы и попробовал переломить ее о колено.

– Гнется, видал? Гнется, а не ломается. Прочнее не сыщешь!

Я рискнул заметить, что с виду посох ужасно велик.

– Так это ж еще не все!

Могучие пальцы Куджино очистили стебель от пористой, точно пробка, коры, и каких-то полминуты спустя у меня в руках оказался посох с загнутой под прямым углом верхушкой, доходящей мне до подбородка, почти прямой и вдобавок гладкий, словно стекло.

Он и сейчас со мной. Сам посох принадлежит мне, однако его изогнутым навершием владеет Орев, сию минуту пеняющий мне на невнимание, укоризненно бормоча над ухом:

– Р-рыбьи головы? Р-рыбьи головы?

В ответ я указываю на реку: рыбачь, дескать, сам. Он умеет, я знаю. Я, конечно, поесть тоже не против, но подкрепиться, если найду чем, успею и после затени. Сейчас лучи солнца, миновавшего половину пути к горизонту, падают наземь косо, освещение для письма – удобнее не придумать, а воздух здесь, у реки, свеж, прохладен, и движение его даже бризом не назовешь. То есть паруса не наполнит, однако чернила высушит замечательно. Что может быть лучше?

Да, пока не забыл. Тут нужно отметить: на Зеленом у нас растения, вроде названного моим добрым другом Куджино лозой, назывались лианами. Зеленый – круговорот, сотворенный специально для деревьев, и деревья Зеленого успешно справились со всеми трудностями, кроме них.

Пожалуй, с некоторой натяжкой Зеленый можно даже назвать круговоротом, сотворенным деревьями, покрывающими его сплошь, повсеместно, за исключением голого камня горных вершин и утесов да полюсов (или как еще следует называть эти области льдов)… впрочем, деревья мало-помалу осваиваются и там.

В Круговороте у нас имелся Восточный полюс и полюс Западный – два громадных пилона, а между ними, от одного к другому, тянулось Длинное Солнце. Посему у нас здесь (и на Зеленом) тоже есть условный, вымышленный Западный полюс, к которому движется Короткое Солнце, и в равной мере условный Восточный полюс, от коего оно якобы начинает путь. Однако с посадочной шлюпки всякому видно, что в действительности дела обстоят совершенно не так. В действительности таких мест не существует. Более того, как бы нам ни хотелось считать эти разноцветные круговороты цилиндрическими, на деле они шарообразны, и каждый, можно сказать, обладает в той же мере условным полюсом, или осью, сверху и снизу. Иными словами, любой схоласт, решивший проиллюстрировать их устройство моделями, обязательно столкнулся бы с необходимостью насадить модели на тонкие оси, дабы сферы вращались как полагается, а оставленные торчать сверху и снизу концы поддерживающих их осей, полюсов, в глазах народов, населяющих шарообразные круговороты, выглядели бы в точности как наши пилоны.

Пока я дописывал последние строки, ко мне подсел человек по имени Инклито. Вскоре мы с ним разговорились, как свойственно людям, за неимением прочих занятий нежащимся на солнце, точно крокодилы погожим осенним днем, и языки наши заработали если не столь же зрелищно, то все же довольно проворно.

Естественно, разговор он начал с вопроса, что я такое пишу, а я признался, что пишу сущие глупости, поскольку так оно и есть на самом деле.

– Ну нет, скорее, вещи разумные, – возразил он. – Ты ведь человек мудрый, это всякому видно. Человек такой мудрости – он глупого не напишет.

– Но возьмется ли мудрый писать вообще? – парировал я.

Правду сказать, мне просто хотелось задать ему какой-нибудь безобидный вопрос для поддержания разговора, и этот пришел на ум первым.

– Возьмется ли, мастер? – не моргнув глазом вернул он мой вопрос мне.

Подобного обращения я вовсе не ожидал, однако здесь оно, похоже, в обычае. Дома, на родине, так чаще всего обращались к учителям наподобие мастера Меченоса, ремесленникам, достигшим значительных высот в избранном ремесле, а еще мастером (или маэстро) называли выдающихся музыкантов либо художников.

– Писать человек мудрый, может быть, и возьмется, – ответил я, – только не так. Не о том. То есть описывать собственную жизнь, подобно мне, не станет. Сообразит, что ни в чем не повинные люди, читая его записи, могут животы со смеху надорвать… а мудрые если и чинят вред ближним, то лишь намеренно. По необходимости.

– Неплохо сказано. Я сам – тоже старый вояка, – приосанившись, заметил Инклито.

В ответ я сообщил, что отношусь к сему занятию с великим почтением, однако к людям военным не принадлежу и не принадлежал сроду.

– А рана?

Я, опасаясь, что рана в боку снова кровит и пачкает ризы, поспешно опустил взгляд.

– Что, и там? Я-то о глазе…

(Надо бы раздобыть где-нибудь хоть тряпку да повязать ею глаз, на манер Свина.)

– Прошу прощения, – заметив, как я переменился в лице, продолжил Инклито. – Сам знаю, приятного в этаких напоминаниях мало.

Собственное его лицо – широкое, прямоугольное – также обезображено, но какой-то кожной болезнью. Не из тех лиц, что привлекают женщин, однако мужество, честность, сила и разум отражены на нем весьма явственно. Сейчас, дожидаясь его, пригласившего меня к ужину, я не знаю о нем почти ничего, но, судя по увиденному и услышанному, полагаю, что человек этот долгое время нес на плечах груз немалой ответственности и спрашивал с самого себя куда строже, чем с остальных.

Проболтали мы, вызывая друг друга на откровенность, около часа, а то и больше. По-моему, излагать всего сказанного здесь не стоит. О себе я старался без надобности не распространяться, поскольку не желал рассказывать, как бездарно провалил порученное мне дело. Инклито держался не менее скромно – очевидно, поскольку терпеть не мог похвальбы.

– Пока ты здесь, у нас, – с улыбкой сообщил он, – придется всякий раз, как пойдешь помочиться, обо мне вспоминать. Клоаки-то наши сточные… они, понимаешь, мои.

– То есть? Ты изобрел их?

– Начертил кое-что. Построить – построили, да неудачно, – хмыкнув, признался он. – Пришлось мои чертежи в клочья порвать и все копать заново.

Похоже, кроме этого, он имел офицерский чин.

– Вот ты пешком к нам пришел, – продолжил он, вспомнив услышанное от меня в начале беседы, – а ужинать нынче вечером где собираешься?

– Вряд ли я… Орев, да помолчи же! Словом, никаких планов на сей счет я пока что не строил.

Инклито вновь хмыкнул.

– Думаешь, я в свои клоаки на ужин тебя приглашу? Стало быть, у меня. Дома. В семь. Пойдет? Сможешь к семи прибыть?

Я ответил, что с радостью прибуду к семи, если он объяснит куда.

– Путь к нам вообще-то неблизкий. Я тебя сам отвезу. Ты где остановился?

«Остановиться» казалось выражением достаточно неопределенным, чтоб, не греша против истины, слегка расширить его смысл, и я, припомнив название нужной улочки, объяснил, что «остановился» в лавке, где меня снабдили бумагой.

– А, знаю, знаю. Выходит, Аттено тебя приютил?

– В общем, да… надеюсь, не выгонит.

Инклито расхохотался. Добродушный громкий смех его оказался весьма приятен на слух.

– Выгонит – покажу тебе мои клоаки. Никакой сырости – ночуй на здоровье! Заберу тебя в шесть, идет? Оттуда, где ты остановился.

Посему я и здесь. Шести еще нет, но заняться мне все равно нечем, а хозяин лавки весьма любезно позволил мне писать, усевшись возле окна. Полагаю, таким образом я служу ему чем-то вроде живой вывески, привлекающей покупателей. Вновь подметя полы, раз уже подметенные в обмен на десть писчей бумаги, я смахнул отовсюду пыль и разложил поаккуратнее кое-какие мелочи на полках. Работа, знакомая с детства… Я бы и перья пучками связал, как в отцовской лавке, если б хозяин не успел увязать весь наличный запас сам.

Вот бы нам брать за нашу бумагу столько же, сколько он берет за свою! Мы с Крапивой озолотились бы.

Рассказ Инклито о местных сточных клоаках пробудил в памяти весьма неприятные воспоминания о громадной клоаке на Зеленом, под Градом Ингуми. Если уж составлять хронику собственных злоключений (чем я, похоже, и занят), без этого, самого жуткого, в ней не обойтись никак.

Жила и все остальные уснули. Я же, сидя без сна, вновь вспоминал недолгий визит Крайта, и тут к нам вошел тот самый Сосед. Отворенную дверь он оставил распахнутой настежь, а я, целиком поглощенный размышлениями, не следует ли разбудить товарищей по несчастью да призвать их, пока есть возможность, к побегу, не сумел ответить ему ничего осмысленного.

– Ты ведь наш друг? – с улыбкой спросил он, указав на колечко Взморник.

Голос его волновал, будоражил, но описать охвативших меня чувств я не в силах. Казалось, любое произнесенное им слово означает, что все несчастья, обрушившиеся на мою голову, – попросту шутки, проказы.

– Да, – подтвердил я. – То есть хотел бы быть вашим другом.

Сосед улыбнулся вновь. Лицо его скрывала тень широкополой шляпы, однако блеск зубов я разглядел превосходно.

– Значит, ты согласишься отворить для нас клоаку? Мы просим тебя о помощи.

В тот миг мне больше всего, всеми фибрами собственного существа хотелось ответить, что я с радостью помогу им, а если угодно, согласен трудиться в этой клоаке хоть до конца дней, однако ответил я лишь:

– Не могу. Все мы в плену.

Исключительно глупое замечание: я ведь прекрасно видел за его плечом (и даже, до некоторой степени, сквозь его тело) распахнутую во всю ширину дверь.

Сосед оглянулся.

– Да, верно, ваши пленители могут разгневаться.

– Надеюсь… ладно, это, на самом-то деле, неважно, вот только оставлять здесь друзей не хотелось бы. Нельзя ли взять их с собой?

Сосед отрицательно качнул головой.

– Так я и думал. Ну а хоть сына?

– Нет.

К этому времени мы уже вышли наружу, и Сосед с грохотом захлопнул за нами дверь.

– Так ты их всех перебудишь, – негромко пробормотал я, втайне опасаясь, как бы на шум не явился кто-либо из ингумов.

– Мы и хотим разбудить вас всех, – отвечал Сосед. – Раскрыть вам глаза.

– В каком смысле? Известить о грозящей опасности? Так уже поздно: теперь-то мы знаем все.

Тут я в нескольких словах рассказал ему, как мы захватили шлюпку и как, приземлившись, вновь оказались в плену у ингуми.

– Наоборот, – сказал он, дослушав меня до конца.

Теперь-то, посвященный в секрет Крайта, я понимаю и смысл его ответа, однако в то время даже не представлял себе, что он имел в виду.

Узкая дверь вывела нас в пустынный внутренний дворик, а оттуда мы вышли на улицу. Ночной небосвод украшала пара светящихся небесных тел заметно крупнее звезд. Казалось, оба они порождают множество теней (по большей части расплывчатых, зыбких, однако местами очень и очень темных), хотя света в действительности не дают. Нет, я вовсе не хочу сказать, что так оно и было, – всего лишь описываю навеваемое ими впечатление.

– Не боишься ли ты подземелий либо замкнутых помещений? Многие среди вас боятся.

– Не знаю. Давненько не доводилось попадать в таковые.

Однако, едва умолкнув, я вспомнил яму, из которой меня вытащил Крайт, и добавил:

– За исключением одного, но боялся я его, поскольку не мог оттуда выбраться.

Сосед задумчиво оглядел меня с головы до ног. Написанное так, как я только что написал, это кажется глупым: ведь разглядеть выражения его лица мне не удавалось. Наверное, лучше сказать, что он повернул ко мне голову и словно бы изучал меня секунд этак пять.

– Из клоаки ты выбраться сможешь, если, конечно, не утонешь, – заверил он.

– Рад слышать.

– Станет страшно – ничто не мешает тебе покинуть клоаку, не отворяя ее. Согласен попробовать?

– Пожалуй, согласен. Со страхами постараюсь справиться. А ты со мной не пойдешь?

– Нет, – отвечал он.

После этого мы долгое время шли молча и так, в молчании, миновали несколько улиц – по крайней мере, четыре, а то и пять. Дело было в Граде Ингуми, время перевалило за полночь, однако ингуми, как здесь, так и на Зеленом, в особенности активны именно по ночам. В то время меня изрядно удивляло, что на глаза их попадается так мало и что они не замечают нас, но теперь-то я знаю: бодрствовавшие искали крови, а посреди собственного города найти пропитание не рассчитывали.

– Скажу откровенно, я мог бы пойти с тобой, – сообщил Сосед. – А мог бы отворить клоаку сам, без твоей помощи.

– В таком случае я вдвойне благодарен тебе за освобождение, – откликнулся я.

– Но если я помогу тебе, она засорится снова.

На этом он умолк, явно ожидая ответа, и я кивнул головой.

– Так уж мне кажется, хотя я могу и ошибаться. Разумеется, она почти наверняка засорится снова, пусть даже ты выполнишь нашу просьбу. К несчастью, такой исход гораздо вероятнее прочих.

– Однако ждать этого, наверное, придется не один год? – предположил я.

– Верно. И в той же мере неважно. Важно другое: отворенная тобой, клоака может никогда больше не засориться.

По-моему, я улыбнулся – и, боюсь, с горечью.

– Уж не считаешь ли ты, будто я способен творить чудеса?

– Если ты сам этого не знаешь, не знаю и я, – с мрачноватой серьезностью отвечал он.

Тут мы свернули в здание, пострадавшее от времени куда сильней большинства построек в этом полуразрушенном городе. Окинув взглядом коробку без крыши и россыпи битого камня на полу, я спросил, сумеем ли мы отсюда спуститься в клоаку.

– Нет. В клоаку мы могли бы спуститься и из подземелья, где тебя держали под замком, а вход, которым ты туда спустишься, довольно далеко отсюда. Не станешь ли ты возражать, если я коснусь твоего лица? На мой взгляд, это весьма желательно.

Я согласился, и он смазал мои щеки каким-то пахучим маслом. Казалось, этот сладкий аромат перенесся сюда из круговорота куда более отдаленного, чем все три мне известных. Мало этого, он навевал весьма странные мысли – яркие, всепоглощающие, точно сны наяву. Возможно, в сем и заключалось его назначение.

Побеседовал с торговцем писчими принадлежностями – зовут его, как и сказал Инклито, Аттено. Спросил, не против ли он, если я нынче переночую здесь, и пообещал не брать ничего без его позволения. Аттено ответил, что устроит мне небольшую постель – таким образом я, очевидно, могу рассчитывать на парочку одолженных им одеял. Вот перемена так перемена! Однако об одеялах, оставленных той ханьской девочке, я не жалею нисколько, хотя с тех пор и вынужден был спать, не снимая риз. Кстати, по пути через лес они еще и порвались в двух местах, но та добрая женщина заштопала прорехи.

По словам Аттено, Инклито – человек весьма важный. Услышав, что Инклито собирается за мной заехать, он проникся ко мне изрядным почтением и полюбопытствовал, не умею ли я «чего-нибудь этакого». Не зная, как его следует понимать, я ответил: да, кое-что, дескать, умею. На сем он, многозначительно, понимающе округлив глаза, удалился.

– Человек… Хор-роший! – аттестовал его на прощание Орев.

Чувствую себя здесь… наверное, точно так же чувствуют себя среди нас Соседи. Мы готовы поверить, будто они – ни много ни мало меньшие боги, всеведущие, наделенные всевозможными непостижимыми силами, но сами себе Соседи наверняка кажутся существами совершенно обычными. Тот, о котором я писал выше (по имени он так и не назвался), было дело, сказал:

– Ты думаешь, что мне известно все о тебе и твоем сыне.

– Нет, – возразил я, – думаю лишь, что ты мог слышать обо мне от Соседей, с которыми я разговаривал на Синем.

– Ты – вероятней всего, – сказал он в ответ, но что я вероятнее всего сделаю или кем окажусь, так и не уточнил.

Коснуться мечей, обнаружившихся за отворившейся бронзовой скрижалью, я отважился вовсе не сразу.

– Сам выберешь или лучше мне выбрать за тебя? – спросил Сосед.

Я ответил, что предпочту доверить выбор ему, так как не знаю, с кем, с какими тварями мне предстоит биться.

– Надеюсь, биться тебе не придется вообще. Думаю, не придется. Как, все еще хочешь оставить выбор за мной?

– Уверен, ты разбираешься в них куда лучше меня.

Сосед, кивнув, выбрал для меня меч. Нарисовать такой было бы проще простого, но описать словами, по-моему, гораздо трудней. Сейчас попробую.

Клинок оказался черным – надо думать, от древности. Украшали его… нет, по-моему, не письмена: что могла означать эта узорчатая вязь, я себе даже не представляю. Расширявшийся к концу, клинок резко сходил на нет к острию, а к рукояти сужался плавно изогнутой внутрь кривой, отчего, несмотря на прямизну обуха, несколько походил на серп.

Однако я описал его, каким увидел, вынув из ножен, а прежде следовало бы сказать, что хранился он в черных ножнах из какого-то твердого, теплого на ощупь материала, которого я не сумел опознать, а к ножнам множеством узких, тоненьких ремешков крепилась поясная портупея.

– Нравится?

– Будто продолжение руки, – ответил я, успев осмотреть клинок, извлеченный из ножен, еще до того, как Сосед задал этот вопрос.

* * *

Солнце взошло, а значит, для продолжения сна пора подыскивать другое место. Минувшей ночью поспать мне толком не удалось: Инклито привез меня назад слишком поздно, да и съел я за ужином куда больше, чем следовало. По-моему, ел я с тех пор, как меня угощали похлебкой в деревне Куджино, впервые, и, помня об этом, не раз напоминал себе об осторожности, но сам не заметил, как переусердствовал, а там уж осторожничать было поздно. Однажды Шелк говорил нам, что опыт – превосходный наставник, вот только его уроки безнадежно запаздывают, и я убеждаюсь в этом на протяжении всей моей жизни.

Нужно отметить, Инклито приехал за мною в повозке, и я уселся в нее, едва дописав слово «вопрос» да помахав на ходу страницей, чтобы скорее подсохли чернила.

– И птица, стало быть, при тебе, – с явным удовольствием заметил Инклито.

В ответ я проворчал нечто вроде «от него, дескать, попробуй избавься», а Орев добавил к сему:

– Птичка… тут!

– Он ведь и там, у реки, с тобой был, но улетел, и я решил, что все перепутал. Что птица на самом деле не твоя.

– Если уж кто из нас кому и хозяин, то, скорее, он мне, – объяснил я, нисколько не погрешив против истины.

Инклито самодовольно захохотал.

– Наши-то, местные… думают, ты – ведун, а все из-за птицы. Верят во всякое этакое…

Я заметил, что в поселении все очень добры ко мне, и я, хотя провел здесь лишь два дня, успел проникнуться к местным жителям глубочайшей симпатией.