Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

На шестой день, с утра, за мной явились две женщины. Спал я ночью сквернее некуда: один из кровососущих нетопырей, во множестве обитающих в северных джунглях, пробрался ко мне в камеру через окно. Выгнать его и унять кровотечение мне в конце концов удалось, однако нетопырь – очевидно, привлекаемый запахом ран – вновь и вновь возвращался назад. При виде тускло-зеленого мрака (другими словами, рассеянного света луны) я до сих пор всякий раз вздрагиваю, вспоминая летучую мышь, вползающую в оконный проем, словно огромный паук, а после с громким хлопаньем крыльев взвивающуюся к потолку.

Обнаружив, что я не сплю, стражницы удивились не меньше, чем удивили меня, войдя в камеру: снаружи едва-едва занялся рассвет. Меня заставили встать, и одна из них связала мне руки, пока другая держала у самого горла острие дирка. Впрочем, первая между делом поинтересовалась, как заживает моя щека, и добавила, что слышала от других, будто, доставленный к ним, выглядел я малым вполне миловидным.

– В то время я был почти так же близок к смерти, как и сейчас, – ответил я.

Сказать по правде, сотрясение мозга, полученное в момент падения флайера, меня более не тревожило, а вот нога со щекой изрядно побаливали до сих пор.

Стражницы отвели меня к Водалу, вопреки моим ожиданиям, обнаружившемуся не в одной из комнат зиккурата и не на том его ярусе, где величественно восседал рядом с Теей в ночь моего прибытия, но на прогалине, с трех сторон окруженной зеленоватыми водами спокойной, никуда не спешащей реки. Спустя недолгое время (для начала мне пришлось подождать в стороне, пока Водал не покончит с другими делами) я осознал, что река эта определенно течет на северо-восток, а ведь водоемов, текущих в северо-восточном направлении, мне еще ни разу не попадалось: все реки и ручейки, встречавшиеся по пути, стремились к югу либо к юго-западу, дабы в конце концов слиться с текущим на юго-запад Гьёллем.

Наконец Водал кивнул в мою сторону, и меня подвели к нему. Увидев, что стою я с трудом, он велел стражницам усадить меня у его ног и взмахом руки отослал их прочь – туда, откуда им было нас не услышать.

– На сей раз твое появление не столь внушительно, как предыдущее, в лесу близ Несса, – заметил он.

С этим нельзя было не согласиться.

– Однако, сьер, – добавил я, – я по-прежнему твой слуга, как и в ночь нашей первой встречи, когда спас твою шею от топора. И если сегодня мне довелось предстать перед тобой в окровавленном тряпье, со связанными рукам, то лишь потому, что так ты обходишься со слугами.

– Согласен, согласен, связывать руки человеку в твоем состоянии – это слегка чересчур, – сказал Водал с легкой улыбкой. – Больно?

– Нет. Руки уже онемели.

– Однако веревки тут ни к чему.

Поднявшись, Водал обнажил узкое лезвие, склонился надо мной и чиркнул острием клинка по веревкам. Я напряг плечи, и уцелевшие пряди расползлись в клочья, а ладони словно пронзило тысячами иголок.

Неторопливо усевшись на место, Водал спросил, не собираюсь ли я поблагодарить его.

– Ты ведь, сьер, не поблагодарил меня. Вместо этого ты дал мне монету. Кажется, у меня где-то тут были…

С этими словами я полез в ташку, за деньгами, полученными от Гуасахта.

– Монету можешь оставить себе. Я попрошу от тебя много большего. Готов ли ты рассказать, кто ты такой?

– К этому я, сьер, был готов всегда. Я – Севериан, бывший подмастерье гильдии палачей.

– Всего-навсего бывший подмастерье той самой гильдии… и никто более?

– Именно так.

Водал вздохнул, улыбнулся, откинулся на спинку кресла и улыбнулся вновь:

– Мой слуга, Хильдегрин, с самого начала утверждал, будто ты – особа очень и очень важная, но когда я спросил, в чем твоя важность, вывалил на меня множество домыслов, ни один из которых не показался мне убедительным. Я думал, он просто пытается выманить у меня толику серебра за пустяковый соглядатайский труд… а он оказался прав.

– Сколь-либо важную услугу я оказал тебе всего раз, сьер.

– Однако о том, что однажды спас мою жизнь, напоминаешь при каждой встрече. А знаешь ли ты, что Хильдегрин тоже однажды спас тебя от смерти? Это он крикнул твоему противнику «беги», когда ты дрался на поединке в столице. Ты ведь упал, и противник вполне мог заколоть тебя.

– Нет ли поблизости Агии? – спросил я. – Она ведь непременно попытается покончить с тобой, если услышит это.

– Нашего разговора не слышит никто, кроме нас двоих. Но если хочешь, можешь после ей рассказать. Она тебе все равно не поверит.

– Я бы на это не полагался.

На сей раз Водал улыбнулся чуть шире:

– Прекрасно. Вот отдам тебя ей, тогда и проверишь на опыте, кто из нас прав.

– Как тебе будет угодно.

Однако мою покорность он отмел в сторону изящным взмахом руки.

– Думаешь, будто готовностью к смерти сумеешь поставить меня в тупик? На самом деле сейчас ты предлагаешь мне простое решение нешуточной дилеммы. Твоя Агия явилась ко мне с весьма знающим тавматургом в услужении и в награду за его и свою собственную службу попросила лишь передать в ее руки тебя, Севериана из Ордена Взыскующих Истины и Покаяния. Теперь же ты утверждаешь, будто ты и есть тот самый казнедей Севериан и никто более, отчего мне весьма затруднительно воспротивиться ее требованиям.

– И кто же я, по-твоему, таков? – спросил я.

– В Обители Абсолюта у меня есть… вернее сказать, был превосходный слуга. Ты, разумеется, с ним знаком, так как именно ему передал мое сообщение. – Сделав паузу, Водал вновь улыбнулся. – Около недели тому назад мы получили от него весть. Несомненно, адресованную не прямо мне, однако недавно я позаботился известить его о нашем местонахождении, и находились мы с ним совсем рядом. И знаешь, что он сообщил?

Я отрицательно покачал головой.

– Странно: ведь в это время ты должен был быть с ним вместе. Сообщил он, что находится в разбившемся флайере и что с ним, в том же флайере, – сам Автарх. Послать такое известие в обычном порядке, обозначив в нем собственное местонахождение, мог бы разве что полный идиот, так как его флайер разбился в нашем тылу, о чем он наверняка знал прекрасно.

– Так, значит, вы – часть асцианской армии?

– Да, и порой ведем для них разведку. Вижу, ты насторожен тем, что Агия со своим тавматургом прикончили нескольких их солдат, чтоб захватить тебя. На этот счет не тревожься: их господа дорожат ими еще меньше, чем я, а в переговоры вступать было некогда.

– Но ведь они не захватили Автарха.

Вообще-то лжец из меня неважный, однако я, очевидно, был так изможден, что фальши Водал не заметил. Едва услышав мои слова, он подался вперед, и глаза его замерцали в глубинах глазниц, будто пара свечей.

– Чудесно. Значит, он был там. И ты его видел. И даже летел с ним, в его личном флайере.

Я молча кивнул.

– Видишь ли, я, как сие ни абсурдно, всерьез опасался, что он – это ты. Тут ведь ничего не известно наверняка. Один Автарх умирает, на смену ему приходит другой, и поди разбери, сколько он просидел на троне – полвека или пару недель. Значит, вас там было трое? Не больше?

– Нет.

– Как Автарх выглядел? Рассказывай во всех подробностях.

Я так и сделал, подробно описав доктора Талоса в данной роли.

– Значит, он ускользнул и от тварей тавматурга, и от асциан? Или все-таки угодил к асцианам? Или, может, эта бабенка с любовником решили оставить его себе?

– Я же сказал, что асцианами он не захвачен.

Водал вновь улыбнулся, однако эта улыбка чуть ниже мерцающих глаз казалась скорее гримасой боли.

– Видишь ли, – повторил он, – одно время я думал, думал, что им можешь оказаться ты. Слуга мой здесь, но у него серьезно повреждена голова, и в сознание он приходит разве что ненадолго. Боюсь, в скором времени он умрет. Однако он ни разу мне не солгал, а по словам Агии, во флайере, кроме вас двоих, не было ни души.

– Ты думаешь, Автарх – это я? Нет, вовсе нет.

– Однако со времени наших прошлых встреч ты весьма изменился.

– Ты же сам дал мне альзабо, а с ним и жизнь шатлены Теклы. А я любил ее. Неужели ты полагаешь, будто поглощение ее сущности могло пройти для меня бесследно? Теперь она всегда со мной, так что в этом единственном теле нас двое, однако я не Автарх, чье тело вмещает целую тысячу душ.

Водал надолго умолк и наполовину прикрыл глаза, словно опасаясь, как бы я не заметил мерцающий в них огонь. Теперь тишину нарушал только негромкий плеск речных волн да приглушенные голоса кучки воинов, вооруженных мужчин и женщин, беседовавших меж собой этак в сотне шагов от нас и время от времени поглядывавших в нашу сторону. Невдалеке, издав пронзительный крик, перепорхнул с дерева на дерево красный ара.

– Если позволишь, я готов по-прежнему служить тебе, – сказал я Водалу.

Ложь это или правда, я не мог понять до тех самых пор, пока слова не сорвались с языка, а после не на шутку удивился, не в силах постичь, каким образом они, некогда совершенно правдивые и для Теклы, и для Севериана, в моих устах оказались ложью.

– «Автарх, чье тело вмещает целую тысячу душ», – повторил за мной Водал. – Да, так и есть, но сколь же мало нас, знающих это…

Сегодня, накануне отбытия из Обители Абсолюта, мне довелось участвовать в торжественной религиозной церемонии. Подобные ритуалы, в соответствии со степенью важности (или, как говорят гептархи, «трансцендентности») оных, делятся на семь чинов – о чем я во время, описанное чуть выше, по невежеству даже не подозревал. К низшему чину, чину Аспирации, относится все, что касается личного благочестия, включая моления наедине с самим собой, возложение камней на вершину кайрна и так далее. Разнообразные собрания и публичные моления (в мальчишестве я полагал, будто ими и ограничена вся культовая деятельность религиозных общин) принадлежат ко второму, именуемому чином Интеграции. То же, в чем мы участвовали сегодня, относится к седьмому, наивысшему – к чину Ассимиляции.

Согласно принципу цикличности, большей части наносного, внешнего – всего, чем обрастают религиозные службы по пути наверх, от первого чина к шестому, – в подобных церемониях не место. Не слышалось в базилике ни музыки, ни песнопений; роскошные облачения, свойственные чину Твердости в Вере, сменились крахмальными одеждами, скульптурные складки коих придавали нашим фигурам иконописную монументальность. Да, ныне мы лишены возможности провести сию церемонию, как некогда, в прошлом, опоясанные сверкающей спиралью галактики, но, дабы добиться эффекта как можно более схожего, из стен базилики изгнали силы притяжения Урд. Ощущение это я испытал впервые, и хоть и не испугался, живо вспомнил ту ночь в горах, когда почувствовал, будто вот-вот упаду с тверди нашего мира (что, впрочем, во вполне буквальном смысле этих слов, ожидало меня назавтра). Порой потолок казался мне полом, а порой (что меня лично волновало гораздо сильнее) потолком становилась стена, так что, подняв взгляд вверх, к одному из открытых окон, любой из нас видел за ним травянистый луг, горным склоном без конца и без края тянувшийся вверх, в небеса. Поражавшее до глубины души, это зрелище было столь же настоящим, как все, что окружает нас каждый день.

Каждый из нас стал солнцем в окружении хоровода планет – резных черепов из слоновой кости. Выше я говорил, что церемония не сопровождалась ни музыкой, ни песнопениями, но это не совсем так: воздух в глазницах и меж зубов вращавшихся вокруг нас черепов негромко гудел, посвистывал, и те из них, что неслись по орбитам, близким к циркулярным, издавали звук ровный, варьировавшийся лишь самую малость, по мере вращения черепа вокруг собственной оси, а пение находившихся на эллиптических орбитах набирало силу, когда череп приближался ко мне, и превращалось в негромкий стон, когда он от меня удалялся.

Сколь же глупы мы, видящие в глубинах их темных глазниц под беломраморными калоттами одну лишь смерть! Сколь много среди них друзей! Книгу в коричневом переплете, хранимую мной до сих пор, все, что осталось от скудных пожитков, с которыми я покидал Башню Матачинов, сшили, отпечатали и сочинили люди, чьи лица теперь в точности таковы же, и под их песнь мы – от имени тех, кто ныне стал прошлым, – приносили в жертву слепящему свету Нового Солнца самих себя, настоящее.

И все-таки даже в этот момент, в окружении самых глубоких, самых великолепных символов из существующих, я невольно думал о том, насколько иной была окружающая меня действительность, когда мы (то есть я под охраной шестерки стражниц, время от времени вынужденных нести меня на руках) на следующий же день после аудиенции с Водалом покинули зиккурат, а затем неделю, и даже более, шли маршем сквозь смертоносные джунгли. От кого нам пришлось бежать – от армии ли Содружества или от союзников Водала, асциан, – я в то время не знал и до сих пор не имею никакого понятия. Возможно, мы просто шли на соединение с главными силами бунтовщиков. Стражницы мои то и дело сетовали – на влагу, сочившуюся с деревьев, разъедавшую их оружие и доспехи, будто кислота, на удушливую жару, – а я не чувствовал ни того, ни другого. Помню, как раз, взглянув на собственное бедро, с удивлением обнаружил, что с него начисто, обнажив упругие плети мускулов, слезла кожа, и в прорехе виден даже коленный сустав – во всех подробностях, движущийся, словно шестерни да шатуны мельницы.

Старый лекарь, отправившийся с нами тоже, теперь навещал меня по два-три раза на дню. Поначалу он изо всех сил старался держать бинты на моей щеке в сухости, но со временем, убедившись, что старания его тщетны, снял бинты вовсе и попросту заменил их толстым слоем все той же бурой вонючей мази. После этого некоторые из стражниц наотрез отказались смотреть на меня, а если им требовалось поговорить со мной, разговор вели, глядя под ноги. Другие, напротив, кичились способностью без содрогания смотреть мне прямо в истерзанное лицо, пошире расставив ноги (очевидно, сия поза считалась у них воинственной), а левую руку с заученной небрежностью опустив на эфес оружия.

Я разговаривал с ними при всяком удобном случае. Нет, не потому, что желал их – сопутствовавший ранам недуг напрочь лишил меня подобных желаний, – но оттого, что в разрозненном, как попало бредущем вперед строю чувствовал себя куда более одиноким, чем оставшись один посреди разоренных войной земель севера и даже сидя взаперти в заплесневелой комнатке древнего зиккурата, и вдобавок в глубине души не оставлял отчаянных, абсурдных надежд на побег. Расспрашивая стражниц решительно обо всем, о чем они в принципе могли знать, я не уставал удивляться, сколь мало меж нами общего: наши мнения совпадали разве что изредка. К примеру, в рядах Водала все они оказались вовсе не оттого, что предпочли застою Содружества проповедуемый вождем мятежников возврат к прогрессу. Три из шести просто последовали за кем-либо из его соратников-мужчин, еще две явились к нему в надежде поквитаться за какие-то личные обиды, а последняя – сбежав от ненавистного отчима (теперь о принятом решении не жалела только она одна). Где мы находились, куда направляемся, никто из них себе даже не представлял.

Проводниками нашей колонне служили трое дикарей – пара юношей (возможно, родные братья, а то и близнецы) и еще один, куда старше годами и, на мой взгляд, изуродованный отнюдь не только старостью, день и ночь не снимавший зловещего вида маски. Хотя двое из них были юнцами, а третий – преклонных лет, вся троица в равной мере напоминала того самого обнаженного человека, которого я некогда видел в Саду Джунглей. Все они тоже ходили нагими, и волосы их отличались той же прямизной, а темная кожа точно так же отливала металлом. Юноши носили при себе серботаны длиннее раскинутых в стороны рук и мешочки для дротиков, вручную связанные из дикого хлопчатника, выкрашенного, надо думать, соком некоего растения в цвет жженой умбры. Старик был вооружен кривым, как его собственная спина, посохом, увенчанным высушенной головой небольшой обезьянки.

Автарха несли в крытом паланкине, занимавшем в наших рядах место куда почетнее моего. Старик-лекарь дал мне понять, что он еще жив, и как-то ночью, когда мои стражницы о чем-то болтали меж собой, а я просто сидел, склонившись над крохотным костерком, старший из дикарей (спутать его еще с кем-либо, благодаря согбенной спине и маске, издали очень похожей на несоразмерно огромную голову, было бы невозможно), украдкой приблизившись к паланкину, скользнул под него и далеко не сразу улизнул прочь. Поговаривали, будто этот старый дикарь – «утурунку», шаман, умеющий принимать облик тигра.

Через несколько дней после ухода из зиккурата, ни разу не встретив в пути чего-либо достойного звания дороги или хотя бы тропы, мы наткнулись на нескончаемые россыпи трупов. Все это были асциане, раздетые догола, не говоря уж об отсутствии всякого снаряжения. Казалось, тела их сброшены с воздуха, а погибли они, на мой взгляд, около недели назад, хотя жара с сыростью наверняка изрядно ускорили разложение и в действительности смерть настигла их много раньше. Что до причин гибели – о таковых чаще всего оставалось только гадать.

Какой-либо живности крупнее причудливых, жутковатого вида жуков, жужжавших у костров по ночам, нам до тех пор на глаза почти не попадалось. Птицы, перекликавшиеся в кронах деревьев, обычно прятались за густой листвой, а если в гости к нам, испить нашей крови, заявлялись пресловутые нетопыри, их черные, словно тушь, крылья совершенно терялись на фоне глухой, непроглядной тьмы. Теперь мы шли сквозь целую армию всевозможного зверья, привлеченного россыпью тел, точно мухи – тушей павшего мула. Стражи не проходило, чтоб до наших ушей не донесся хруст перемалываемых мощными челюстями костей, а по ночам в темноте, окружавшей наши жалкие костерки, то и дело мерцали глаза – изумрудные, алые, порой отстоявшие один от другого на добрых две пяди. Конечно, ждать неприятностей со стороны обожравшихся падалью хищников было просто нелепо, однако мои охранницы удвоили караулы, а спали, не снимая корслетов, с кортелазо в руках.

С каждым днем трупы становились все свежей и свежей, и, наконец, среди мертвых начали попадаться живые. Однажды из зарослей чуть впереди наперерез нам, спотыкаясь, вышла женщина, остриженная наголо. Устремив неподвижный, остекленевший взгляд в никуда, безумная прокричала нечто для нас непонятное и поспешила скрыться среди деревьев. Нередко до нас доносились крики о помощи, дикие вопли, бессвязное лопотание, однако Водал настрого запретил кому-либо сворачивать с пути, и в тот же день, ближе к вечеру, мы – подобно тому, как могли бы войти в джунгли или, к примеру, в реку, – вошли в самую гущу асцианской орды.

Нашу колонну составляли женщины, вьючные мулы с припасами, сам Водал, его двор и несколько адъютантов с собственной свитой. Все они вместе не превышали пятой доли его сил, но, окажись там хоть все мятежники, которых он мог призвать под знамя, стань каждый из них хоть целой сотней бойцов, по сравнению с бессчетными толпами асциан воинство Водала все равно выглядело бы словно чашка воды, выплеснутая в Гьёлль.

Те, с кем мы столкнулись первыми, оказались пехотой. Мне сразу же вспомнилось, как Автарх рассказывал, будто оружия им до начала сражения не дают, но если он не ошибся, их офицеры, должно быть, считали, что начало сражения не за горами. Тысячи асциан вокруг несли на плечах рунки, и я довольно долго считал, что именно так вооружены все их пехотные части, однако к началу ночи мы обогнали еще многие тысячи солдат, вооруженных демилюнами.

Шли мы быстрее них и посему все дальше углублялись в их скопище, однако на ночлег остановились раньше (возможно, они для ночлега не останавливались вообще) и всю ночь напролет, пока я наконец не заснул, слышали их хриплые возгласы вперемежку с шарканьем ног. Поутру мы вновь оказались среди их мертвых и умирающих, а бредущих вперед живых догнали только не менее стражи спустя.

Асцианские солдаты все как один отличались особой бездумной, непоколебимой приверженностью к строю, к порядку, какой я не видел больше нигде, причем в основе ее, очевидно, лежал вовсе не боевой дух и не дисциплина в моем понимании этих слов. Казалось, они повинуются просто потому, что не могут постичь какого-либо иного образа действий. Наши солдаты почти никогда не ограничиваются одним только энергетическим оружием и вдобавок к нему носят при себе хотя бы длинный нож (среди скьявони такого ножа в дополнение к фальшиону не имел только я). У асциан же я ни разу не видел более одного предмета вооружения на каждого, а большинство их офицеров не носили оружия вовсе, как будто считали личное участие в бою ниже своего достоинства.