Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Как ни надеялся я взглянуть на восход старого солнца, прежде чем окажусь взаперти, с этим мне, увы, не посчастливилось. Долгое – или, по крайней мере, казавшееся довольно долгим – время мы поднимались к вершине пологого холма. Не раз и не два наши факелы поджигали охряные засохшие листья над головой. Загораясь, листва курилась пряным дымком – дыханием самой осени. Тропинку, которой мы шли, тоже устилали палые листья, но эти были насквозь вымочены дождем.

Наконец мы подошли к мрачной стене, такой высокой, что свет факелов не доставал доверху, и посему я на миг принял ее за Стену Несса. У темной, узкой арки, ведущей к калитке в стене, стоял, опираясь на древко вужа, караульный в полудоспехе. Увидев нас, он даже не попытался выпрямиться или еще каким-либо образом выразить почтение к офицеру, но, когда мы подошли к нему почти вплотную, громко застучал в железную дверцу окованным сталью древком оружия.

Калитку отворили изнутри. Миновав стену – изрядно толстую, однако далеко не такую громадную, как Стена Несса, – я замер как вкопанный, да столь внезапно, что офицер, шедший сзади, врезался грудью мне в спину. Караульный, дежуривший возле калитки внутри, держал в руках длинный обоюдоострый меч, небрежно опираясь тупым, угловатым острием о булыжную мостовую.

– Где я? – спросил я у офицера. – Что все это такое?

– Старый порт, как я и говорил, – отвечал он. – А вот и корпус корабля, отданный под заключенных.

Подняв взгляд, я увидел перед собой исполинскую башню сплошь из блестящего металла.

– Он просто клинка моего испугался, – с ленцой протянул караульный. – Не бойся, парень, наточен он славно – даже не почувствуешь.

– К этому арестованному изволь обращаться «сьер»! – прикрикнул на него офицер.

– Может, и изволю… пока ты, сьер, тут.

Что офицер намеревался сказать ему, что сделал бы далее, так и осталось неизвестным: пока они препирались, из башни вышла женщина в сопровождении мальчишки-прислужника с фонарем. Отсалютовав ей (несмотря на ее немалый, судя по богатству мундира, чин) в самой пренебрежительной манере, офицер сказал:

– Вижу, тебе не спится.

– Какой уж тут сон! О твоем прибытии меня известили, тебя я знаю как человека слова, а новых клиентов предпочитаю осматривать лично. Повернись-ка, парень, дай взглянуть на тебя.

Я послушно повернулся.

– Великолепный экземпляр, и вдобавок вы его пальцем не тронули. Выходит, не сопротивлялся?

– Вот-вот. Для вас – просто поле непаханое, – буркнул в ответ офицер.

Более он ничего не добавил, и тогда один из солдат с факелами шепнул:

– Да он дрался, как дьявол, госпожа префект.

Взгляд, брошенный в его сторону офицером, говорил ясней всяких слов: сия реплика обойдется солдату очень и очень дорого.

– Что ж, если клиент так покладист, – продолжила женщина, – полагаю, в камеру мы его отведем и без вас?

– Можем и до камеры довести, если хочешь, – предложил офицер.

– Но если вы не поведете его внутрь, кандалы с него нужно снять сейчас же.

Офицер пожал плечами.

– Да, кандалы за мной числятся.

– Вот и забирай. Душка, – обратилась женщина к мальчишке-слуге, – возможно, он попытается бежать. В таком случае передай фонарь мне и верни его.

– Не вздумай, – шепнул офицер, подойдя ко мне ближе. – Не советую.

Освободив мои руки, он отступил на шаг и четко отсалютовал мне. Караульный с мечом, осклабившись, распахнул узкую дверцу калитки. Офицер с факельщиками гуськом вышли наружу, дверца за ними с лязгом захлопнулась, и я понял, что потерял единственного друга.

– Сюда, Сто Второй, – велела женщина, указывая на двери, из которых вышла к нам.

Я огляделся в надежде отыскать путь к бегству… и замер от изумления, коего не смогу описать, сколько бы ни старался. Слова сорвались с языка сами собой: удержать их я не сумел бы, как не сумел бы сдержать биение сердца в груди:

– Да это же наша Башня Матачинов! А вот Башня Ведьм, только стоит теперь прямо! А вон и Медвежья Башня!

– Тебя называют святым, – сказала женщина. – А я вижу, ты совершенно безумен.

С этими словами она протянула ко мне раскрытые ладони: смотри, дескать, я безоружна, и делано улыбнулась, что послужило бы вполне достаточным предостережением, не предостереги меня на ее счет офицер. Ясное дело, мальчишка в отрепьях был безоружен и никакой опасности собою не представлял, а вот с нее очень даже сталось бы припрятать под роскошным мундиром пистолет, если не что-либо худшее.

Большинству сие неизвестно, однако выучиться бить человека в полную силу весьма и весьма нелегко: некий древний инстинкт заставляет смягчать удар даже самых жестоких. Меня же среди палачей обучили не сдерживаться, и посему я ударил ее основанием ладони в подбородок с той же силой, с какой бил всех и каждого. Женщина рухнула наземь, словно кукла, а я пинком выбил из рук мальчишки тут же угасший фонарь.

Караульный у калитки поднял меч, но лишь затем, чтоб преградить мне путь. Развернувшись, я со всех ног помчался к Разбитому Двору.

Боль, поразившую меня в тот миг, можно сравнить лишь с пыткой на «Революционере»: ничего мучительнее испытывать мне не доводилось. Меня раздирало на части, и отделение от туловища каждой конечности тянулось, тянулось до тех пор, пока четвертование посредством меча не показалось сущими пустяками. Тем временем земля подо мною запрыгала, закачалась и не успокоилась даже после того, как вспышка ужасающей боли угасла, а я остался лежать в темноте. Где-то над головой грянули залпом все титанические орудия Орифийской Баталии.

Еще миг, и я вновь оказался в Мире Йесода. Чистый воздух наполнил грудь, в ушах зазвучала покойная, нежная мелодия вольных ветров. Однако, сев, я обнаружил, что это всего-навсего Урд – такая, какой должна казаться всякому, прошедшему сквозь Аваддон. Поднимаясь, я вспомнил, сколько сил влил в сие истерзанное тело, но руки и ноги по-прежнему оставались холодными, гнулись с трудом, суставы отчаянно ныли.

И моя койка, и комната, где я лежал, казались странно знакомыми. Створку двери, прежде глухую, сплошь металлическую (это я помнил точно), заменила затейливая решетка, однако каждый поворот узкого коридора, тянувшегося за нею вдаль, тоже был памятен мне с самого детства. Отвернувшись от двери, я оглядел необычную, причудливой формы комнату.

Да, это была та самая спальня, где в бытность подмастерьем обитал Рох – именно здесь я переодевался в мирское платье под вечер перед нашей поездкой в Лазурный Дом. Я так и замер от изумления. Кровать Роха стояла в точности там же, где и моя койка, только была чуточку шире, да и расположение иллюминатора (в этот миг мне отчетливо вспомнилось, как удивился я, обнаружив, что Роху отвели каюту с иллюминатором, а после тому, что сам в свое время не удостоился этакой роскоши), и углы переборок… нет, никакой ошибки тут не было и быть не могло!

Я подошел к иллюминатору. Иллюминатор был открыт настежь, снаружи веяло легким бризом – он-то и помог мне прийти в себя. Решетки на нем не оказалось, но, разумеется, спуститься вниз по гладкой стене башни не сумел бы никто, а протиснуться сквозь него смог бы разве что некто совсем уж маленький.

Высунув наружу голову, я взглянул вниз. Внизу, за иллюминатором, залитая нежным осенним солнцем, простиралась растрескавшаяся булыжная мостовая Старого Подворья – возможно, малость новее, чем прежде, но в остальном та же самая. Башня Ведьм, накануне прямая, покосилась, сделавшись точно такой же, какой и сохранилась в закоулках моей памяти. Стена лежала в развалинах, совершенно как в мое время: половина тугоплавких металлических плит на Старом Подворье, половина в некрополе. У Двери Мертвых Тел в одиночестве грелся на солнышке один из подмастерьев (да, подмастерье я в нем узнал сразу). Облаченный в незнакомый мундир, сжимавший в руках меч, чего за нашим Братом Привратником отродясь не водилось, он, однако ж, расположился на том же самом месте, где обычно стоял Брат Привратник.

Вскоре через Старое Подворье, спеша по какому-то поручению, промчался мальчишка в лохмотьях, такой же ученик, каким некогда был и я. Окликнув бегущего, я помахал ему из иллюминатора, а когда он поднял взгляд, узнал его и вновь окликнул – по имени:

– Душка! Душка!!!

Мальчишка помахал мне в ответ и поспешил дальше, своей дорогой, очевидно, опасаясь, как бы кто не застал его за разговорами с клиентом родной гильдии… и к этому времени я уже нисколько не сомневался: «родная гильдия» у нас с ним одна на двоих.

Длинные тени неопровержимо свидетельствовали, что на дворе еще раннее утро. Вскоре их показания подтвердил лязг дверей и топот подмастерья, несущего мне атоле. Оконца-«кормушки» в двери, вопреки обыкновению, не имелось, отчего он был вынужден встать в стороне, держа на весу стопку подносов, пока другой подмастерье, вооруженный вужем, словно солдат, отпирал замок.

– Молодцом держишься, – заметил он, опустив поднос на пол сразу же за порогом.

Я ответил, что порой чувствую себя много лучше.

Подмастерье придвинулся ближе.

– Ты же убил ее.

– Ту женщину, которую называли госпожой префектом?

Подмастерье кивнул. Товарищ его закивал тоже.

– Шею ей сломал начисто.

– Отведите меня к ней, – предложил я, – и, может быть, дело еще удастся исправить.

Подмастерья переглянулись и вышли в коридор, громко хлопнув решетчатой дверью.

Итак, удара она не пережила, а судя по примеченным мною взглядам, ее здесь ненавидели всей душой.

Некогда Кириака (озаренная утренним солнцем, камера немедля обернулась решетчатыми шпалерами летнего домика и хитросплетениями вьюнов в зеленом свете луны, всплывшими из глубин памяти) заподозрила в моем предложении отпустить ее на свободу последнюю предсмертную пытку. На это я ответил, что подобные хитрости среди нас не в ходу, ибо нам все равно ни один клиент не поверит, однако сам госпоже префекту поверил – по крайней мере, в то, что сумею сбежать, хотя она так, очевидно, не думала. Не думала, поскольку знала: во время нашего разговора кто-то, укрывшийся в Башне Матачинов (возможно, даже за этим иллюминатором, но, скорее, в орудийном отсеке у самой вершины), держит меня под прицелом некоего оружия…

Мои раздумья прервал визит еще одного подмастерья, на сей раз – в сопровождении врача. Дверь камеры вновь с лязгом распахнулась, врач вошел внутрь, а подмастерье запер дверь за его спиной и встал снаружи, приготовившись в случае надобности выстрелить в меня сквозь решетку.

Врач присел на край койки и щелкнул замками кожаного саквояжа.

– Как себя чувствуешь?

– Голоден очень, – сознался я, отшвырнув в сторону миску с ложкой. – Какая же это пища? Одна вода.

– А мяса подрывным элементам и не положено. Мясо – только для тех, кто стоит за монарха горой. Значит, тебя накрыло разрядом конвульсора?

– Ну, если ты за это ручаешься… сам я ничего точно сказать не могу.

– На мой взгляд, если в тебя и стреляли, то не попали. Встань.

Я поднялся, подвигал, как он велел, руками-ногами, склонил голову взад-вперед, вправо-влево, и тому подобное.

– Так и есть, цел. Ни царапины. Отчего на тебе офицерский плащ? Ты был офицером?

– Если угодно. Одно время – правда, довольно давно – я был генералом. По крайней мере, номинально числился таковым.

– Врешь не краснея. На тебе, к твоему сведению, плащ младшего офицера. Эти идиоты убеждены, будто попали в тебя… Сам слышал, как стрелявший в том клянется.

– Так допроси его.

– Стану я слушать, как он отрицает то, что мне уже очевидно! Нет, не настолько я глуп. Объяснить тебе, что в действительности произошло?

Я ответил: да, дескать, с радостью выслушаю.

– Прекрасно. В тот самый миг, как ты пустился бежать от госпожи префекта, от Приски, а этот кретин с артиллерийской площадки выстрелил, началось землетрясение. Стрелявший, как и всякий бы на его месте, разумеется, промахнулся, однако от толчка ты упал, изрядно ушиб голову, а он подумал, будто попал. Подобных якобы чудесных событий я повидал множество, и все они объясняются проще простого – стоит только понять, что очевидцы путаются в причинах и следствиях.

Я согласно кивнул.

– Землетрясение? Вправду?

– Разумеется, и нешуточное – наше счастье, что мы так легко отделались. Ты разве за окно еще не выглядывал? Стена-то отсюда уж точно видна.

Подойдя к иллюминатору, он выглянул наружу и, как свойственно многим, указал на пролом в стене, словно стену разрушил я лично.

– Целая секция рухнула – вон, совсем рядом с транспортом для живого груза. Хорошо, сам корабль тоже набок не завалился. Ты ведь не думаешь, будто сам все это натворил, а?

Я сознался, что прежде даже не представлял себе, отчего стена могла рухнуть.

– Морское побережье в наших краях – местность крайне сейсмоопасная, на что древние хроники – хвала, кстати заметить, нашему монарху, распорядившемуся собрать их здесь – указывают яснее некуда, однако с тех пор, как река изменила русло, землетрясений еще не случалось, вот эти кретины и думают, будто их можно больше не опасаться. Хотя за минувшую ночь кое-кто, – тут мой собеседник пренебрежительно хмыкнул, – полагаю, осознал, сколь глубоко заблуждался.

С этим он направился к выходу. Выпустив его, подмастерье с лязгом захлопнул дверь в камеру и вновь запер меня на замок.

Мне тут же вспомнилась пьеса доктора Талоса, то самое место, где сцена – земля – начинает дрожать, а Джахи в ответ на вопрос солдата, что происходит, кричит: «Гибель Урд, неразумный! Валяй, рази ее! Вам все равно конец!»

Сколь краток оказался наш с ним разговор там, в Мире Йесода…

Как и в мои времена, кормили нас, заключенных, дважды в сутки, а запасы воды в графинах пополняли по вечерам, принося ужин. Ученик, притащивший поднос, заговорщически подмигнул мне, а когда подмастерье отошел куда-то, вернулся с куском сыра и ковригой свежего хлеба.

Вечерняя кормежка оказалась такой же скудной, как и утренняя, и я, наскоро поблагодарив мальчишку, принялся уписывать его дар.

Мальчишка присел на корточки возле двери.

– Можно поговорить с тобой?

Я ответил, что над поступками его ни в коей мере не властен, а заведенные здесь порядки наверняка известны ему куда лучше, чем мне.

Мальчишка покраснел, отчего его смуглые щеки сделались смуглее прежнего.

– То есть ты сам со мной поговорить согласишься?

– Отчего нет, если, конечно, тебя за это не выпорют.

– Какой там «выпорют» – сейчас всем вовсе не до того! Только говорить надо тише. Среди остальных наверняка тайные соглядатаи есть.

– Откуда тебе знать, что я не из них?

– Так ты же прикончил ее! Теперь у нас тут все вверх дном. Все ее смерти рады, только расследования уж точно не миновать, да и неизвестно еще, кого нам вместо нее пришлют.

Сделав паузу, мальчишка крепко задумался, что и как сказать дальше.

– Караульные говорят, будто ты заявил, что оживить ее можешь.

– А тебе этого не хотелось бы.

Мальчишка в нетерпении отмахнулся.

– Значит, можешь? Правда?

– Не знаю… попробовать нужно. Странно только, что они рассказали об этом тебе.

– Так я просто слушаю, где о чем говорят, пока сапоги старшим чищу или бегаю, куда пошлют, за невеликую плату.

– Однако мне нечего тебе дать. Арестовавшие меня солдаты забрали все.

– От тебя мне ничего и не надо.

Поднявшись, мальчишка порылся в кармане ветхих штанов и протянул мне горстку изрядно потертых бронзовых кругляшей с незнакомым рисунком.

– Вот, лучше сам возьми: вдруг пригодятся. За деньги тебе порой и пожрать сверх положенного раздобудут, и просьбу какую-нибудь могут исполнить.

– Но ты же и так принес мне еды сверх положенного, а я ничего тебе не заплатил.

– Бери-бери, не стесняйся, – настаивал мальчишка. – Лишними не будут, это уж точно.

Однако я принимать новый дар не спешил. Тогда мальчишка бросил деньги за решетку и скрылся в глубине коридора.

Собрав монеты, я ссыпал их в карман, сбитый с толку как никогда в жизни.

Тем временем день сменился вечером, снаружи порядком похолодало, однако иллюминатор по-прежнему оставался открыт. Подойдя к нему, я затворил литую раму с тяжелыми линзами и задраил иллюминатор. Его широкое, гладкое обрамление, задумываться над формой которого мне прежде и в голову не приходило, явно предназначалось для того, чтоб противостоять пустоте.

Доедая хлеб с сыром, я вспоминал наш полет назад, к Урд, на тендере, и восторг, пережитый на борту корабля Цадкиэль. Ах, как чудесно было бы запустить к звездам нашу старую Башню Матачинов! Однако сейчас в ней, как и во всем, изначально предназначавшемся для благородных дел, а после обращенном к служению делам постыдным, чувствовалось нечто зловещее, а я, выросший и возмужавший в этих стенах, прежде о сем даже не подозревал.

Когда хлеб и сыр были съедены без остатка, я завернулся в подаренный офицером плащ, прикрыл глаза локтем, чтоб свет не мешал, и постарался уснуть.

Наступившее утро привело с собой новых посетителей. На сей раз мне нанесли визит Бургундофара и Гаделин в сопровождении рослого подмастерья, отсалютовавшего им оружием и оставившего обоих возле моей двери. Вне всяких сомнений, изумление отразилось на моем лице – явственней некуда.

– Деньги способны творить чудеса, – страдальчески скривившись (очевидно, цена оказалась изрядно кусачей), пояснил Гаделин.

Занятно, занятно… выходит, жалованье, прихваченное с корабля, Бургундофара припрятала или Гаделин уже считает ее деньги своими?

– Мне нужно было увидеться с тобой еще раз, напоследок, – сообщила Бургундофара, – вот Гаделин и устроил…

Тут она осеклась, хотя явно собиралась сказать что-то еще.

– Ей хочется, чтоб ты простил ее, – вмешался Гаделин.

– За что, Бургундофара? За то, что оставила меня ради него? Нечего тут прощать: я ведь никаких прав на тебя не имею.

– За то, что указала на тебя, когда солдаты явились. Ты ведь все видел, я знаю.

– Да, верно, – подтвердил я, припомнив, как было дело.

– Я и не думала… боялась уж очень, и…

– Боялась… меня?

Бургундофара кивнула.

– Они так и так тебя взяли бы, – подал голос Гаделин. – Не она, так другой бы кто указал.

– К примеру, ты? – спросил я.

Гаделин, покачав головой, отошел от решетки подальше.

В бытность мою Автархом просители нередко преклоняли передо мною колени, но теперь, когда их примеру последовала Бургундофара, это казалось ужасающе неуместным.

– Мне очень нужно поговорить с тобой, Севериан. Последний, единственный раз. Вот почему я в тот вечер пошла за солдатами, к гавани. Неужто ты не простишь меня? Я ни за что бы не сделала этого, но так испугалась…

Я спросил, помнит ли она Гунни.

– О да, и ее, и корабль. Только теперь все это – будто приснилось во сне.

– Она была тобой, а я ей многим обязан, и ради нее – ради вас обеих – прощаю тебя. И сейчас, и на все прочие времена. Понимаешь?

– Наверное, да, – задумчиво проговорила она и вдруг засияла от радости, словно в сердце ее загорелась свеча. – Севериан, мы отправляемся в низовья реки, в Лити. Гаделин часто ходит туда. Купим дом, буду я жить там, хозяйство вести, а наскучит – ходить с ним на «Алкионе». А еще мы детей завести хотим. Можно, я, когда подрастут, им о тебе расскажу?

В то время мне показалось, будто все дело лишь в том, что я вижу не только ее лицо, но и лицо Гаделина, однако стоило Бургундофаре умолкнуть в ожидании ответа, случилось кое-что странное: ее будущее в один миг сделалось мне столь же ясным, как и будущее какого-нибудь цветка, сорванного Валерией в дворцовых садах.

– Возможно, Бургундофара, твои желания и сбудутся, – ответил я. – Возможно, у тебя вправду появятся дети, и если так, ты вольна рассказывать им обо мне все, что захочешь. Возможно также, когда-нибудь, в будущем, тебе захочется вновь отыскать меня. Начнешь искать – может статься, найдешь. Но, может, и нет. Но если все же затеешь поиски, помни: ищешь ты меня не оттого, что я так велел либо обещал, что ты меня непременно отыщешь.

После их ухода я на какое-то время задумался о ней и о Гунни, Бургундофаре в прошлом. О храбрецах у нас принято говорить «смел, как атрокс», о красавицах – «прекрасна, будто юная лань», а вот для верности подобных сопоставлений не придумано, поскольку истинная верность не свойственна ни одному из известных нам созданий… или, скорее, есть качество не видовое, но индивидуальное. Сын может блюсти верность отцу, пес хозяину, однако и тот и другой окажутся не правилом – исключением. Будучи Теклой, я обманул доверие Автарха, будучи Северианом, изменил родной гильдии, а Гунни, храня верность мне и Урд, предала товарищей, и, может статься, нам не по силам свести некий образчик верности к апофегме лишь потому, что верность (в конечном счете) есть всего-навсего вопрос выбора.

И все-таки как же странно, что Гунни предстоит бороздить пустынные моря времени, дабы вновь сделаться Бургундофарой! Подозреваю, какой-нибудь поэт превратил бы все это в балладу о поисках любви, однако, по-моему, двигала ею лишь иллюзия, будто любовь – нечто большее, чем она есть, как бы мне самому ни хотелось поверить в ее стремление к некоей высшей любви, для которой у нас нет названия.

Вскоре ко мне явился еще один визитер – хотя визитом это, пожалуй, не назовешь, поскольку лица собеседника я видеть не мог.

– Ты и есть тот самый теург, что творит чудеса?

Казалось, донесшийся до меня шепот рождается прямо в пустом коридоре.

– Как тебе будет угодно, – отвечал я. – Но кто ты такой и где ты?

– Я – Каног, студиозус. Сижу в соседней камере. Я слышал, как с тобой говорил тот мальчишка и эта женщина с капитаном, что приходили нынче.

– Давно ли ты здесь, Каног? – спросил я, надеясь получить от него пару-другую советов насчет кое-каких насущных материй.

– Почти три месяца. Приговорен к смертной казни, но, кажется, меня помилуют. Обычно с казнью так долго не тянут. Возможно, старуха-фронтистерия вступилась за свое блудное дитя, а? Хотелось бы надеяться.

Подобных речей я в свое время слышал немало. Надо же, выходит, с тех пор ничто не изменилось…

– Тогда ты, должно быть, хорошо знаком с местными порядками, – заметил я.

– А-а, порядки здесь – в точности как говорил тот мальчишка: если деньжата водятся, жить можно. Я за невеликую мзду раздобыл бумагу с чернилами и теперь пишу письма для караульных. А еще друг принес часть моих книг – продержат меня здесь подольше, глядишь, видным ученым стану!

Неизменно задававший этот вопрос, обходя темницы и подземелья Содружества, я спросил, за что он лишен свободы.

Собеседник надолго умолк. Я вновь отворил иллюминатор, но, несмотря на дуновение ворвавшегося в камеру свежего ветра, по-прежнему чуял и вонь поганого ведерка под койкой, и всю вонь, пропитавшую эти стены вообще. Сквозняк нес снаружи вороний грай, за решетчатой дверью не смолкал грохот сапог о металл.

– В такие дела нос совать здесь, среди нас, не принято, – наконец сказал Каног.

– Прости, если я тебя невольно обидел, но ты ведь о том же спрашивал. Спросил, не я ли тот самый теург… а меня как теурга сюда и упекли.

Вновь долгая пауза.

– Лавочника одного убил, дурня этакого. Он, понимаешь, заснул за прилавком, а я случайно опрокинул бронзовый канделябр. Вскочил он, схватил меч из тех, что держат у изголовья, и на меня с ревом! Что мне тут оставалось? Имеет же человек право собственную жизнь защищать?

– Да, только не при любых обстоятельствах, – ответил я, хотя до тех пор подобных мыслей за собою ни разу не замечал.

* * *

Под вечер мальчишка, принесший мне ужин, привел с собой, на закуску, Герену, Деклана, старшего помощника и толстуху, исполнявшую на «Алкионе» обязанности кока, с которой мне довелось познакомиться в Сальте, на постоялом дворе.

– Вот, сьер, провел, – сообщил мальчишка, откинув со лба буйные черные волосы жестом, достойным любого придворного. – Караульный мне кое-что задолжал.

Герена расплакалась, и я, просунув руку сквозь прутья решетки, потрепал ее по плечу.

– Вам всем угрожает опасность, – сказал я. – Чего доброго, из-за меня арестуют и вас, так что долго здесь не задерживайтесь.

– Пусть эта мягкозадая солдатня только сунется сюда! – хмыкнул старший помощник. – Кого-кого, а девственников тут они не найдут.

Деклан, кивнув, откашлялся, и я с немалым удивлением понял, что главный из четверых именно он.

– Сьер, – неторопливо, басовито заговорил он, – это не нам, это тебе опасность грозит. В этом месте людей режут, как мы дома – свиней.

– Даже хуже, – вставил мальчишка.

– Мы думаем замолвить за тебя словцо перед магистратом. Сегодня до вечера ждали, да нас так и не приняли. Говорят, беднякам разговора с ним не один день приходится дожидаться, но мы подождем, сколько бы ни потребовалось. А между тем поможем тебе, чем сумеем… другими способами.

Кок с «Алкионы» бросила на него многозначительный взгляд, смысл коего остался для меня загадкой.

– А пока расскажи нам, пожалуйста, про явление Нового Солнца, – попросила Герена. – Я слышала больше других и пробовала пересказать им, что ты рассказывал, но этого же так мало… Не расскажешь ли ты сейчас все, от начала и до конца?

– Даже не знаю, сумею ли все это объяснить так, чтоб вы поняли, – признался я, – тем более что и сам, кажется, далеко не все понимаю.

– Пожалуйста, – попросила и кок с «Алкионы».

То было единственное слово, которое я от нее когда-либо слышал.

– Хорошо, воля ваша. Что происходит со Старым Солнцем, вы знаете: оно умирает. Однако это вовсе не значит, что оно вот-вот угаснет, будто лампа в полночь. Умирать ему предстоит еще долгое-долгое время, и все же… Представьте себе, если сможете: фитилек лампы обрезан всего-то на толщину волоса, но хлеб остался гнить в полях, побитый заморозками, а на юге, хоть вам сие и неизвестно, уже набирают новую силу льды. К льдам древним, копившимся на протяжении десяти хилиад, прибавятся льды той зимы, что вот-вот настанет, и вместе они, обнявшись, как братья, двинутся маршем в северные края. Вскоре великий Эреб, основавший там царство, гонимый ими, пустится в бегство вместе со всеми своими суровыми бледнолицыми воинами. Отступив, объединит он силы с Абайей, правящим теплыми водами. Заодно с прочими, не столь могущественными, но равными им в хитроумии, они принесут клятву верности правителям земель по ту сторону пояса Урд, которые вы называете Асцией, а объединившись с ними, немедля пожрут их без остатка.

Однако излагать здесь весь мой рассказ целиком, слово в слово, слишком уж долго. Поведав им все мне известное об умирании Старого Солнца, я объяснил, что из-за этого происходит (и еще произойдет) с Урд, а напоследок заверил их: дескать, Новое Солнце – рано ли, поздно – кто-нибудь да приведет.

– Разве Новое Солнце – это не ты сам, сьер? – удивилась Герена. – А женщина, пришедшая с тобой к нам в деревню, говорила, будто ты и есть Новое Солнце…

Опасаясь, как бы они, узнав правду, однако видя меня в заточении, не впали в отчаяние, я ответил, что об этом не скажу ничего.

Тогда Деклан пожелал узнать, чем обернется для Урд явление Нового Солнца, и я, смысливший в этих материях немногим больше него самого, обратился к пьесе доктора Талоса, даже не думая, что некогда, во времена еще не наставшие, пьеса доктора Талоса будет написана с моих же слов.

Когда все они, наконец, ушли, я понял, что даже не прикоснулся к принесенной мальчишкой еде. Проголодался я здорово, однако, стоило мне потянуться за миской, мои пальцы коснулись кое-чего еще – длинного, узкого тряпичного свертка, явно нарочно оставленного в тени.

Из-за решетки донесся голос соседа:

– Прекрасная была сказка! Я торопился как мог и почти все успел записать. Ох, и знатная же получится книжица, когда на свободу выйду!

Но я, почти не слыша его, разворачивал сверток. Внутри оказался нож – тот самый, изрядной длины дирк с пояса старшего помощника капитана «Алкионы».