Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– Прекрасно, – подытожил я. – Возможно, со временем из тебя вырастет такой же важный, уважаемый человек, как твой дедушка.

* * *

С тех пор миновало четыре дня. Может статься, Джали уже взялась за дело. Надеюсь, что так… но пока ничего об этом не слышал.

С раной хуже. Вечерня говорит, из-за дождя, но, по-моему, я просто переусердствовал, поднимая ту здоровенную каменную плиту на рыночной площади. Возможно, отсутствие новостей насчет Джали только к лучшему.

Лодыжка в дождь ноет, не переставая.

Пожалуй, затеяв описать томительно медленный путь вверх по великой реке, проделанный со Взморник, Крайтом и Малышом, во всех подробностях, я потрачу еще столько же этой тонкой рисовой бумаги, сколько уже исписал.

Нет, это, знаешь ли, слишком. Бумага здесь дорога, и я уже не раз был близок к тому, чтоб выступить с предложением о постройке собственной мельницы. Катаракты (хоть верхние, хоть нижние) обеспечат напор куда больший, чем наш узенький ручеек на острове Ящерицы… однако, пока сражения продолжаются, ни о каком строительстве не может быть и речи, а как только они завершатся, я уйду.

Куча бумаги… и, сказать правду, я мог бы написать на ней множество интересного. В низовьях, близ Уичотэ, главным препятствием оказалось безветрие. Река там весьма широка, однако надежд на хороший ветер, нередко оправдывающихся в открытом море, обычно не оправдывает даже самая середина ее русла, а стоило нам, начав лавировку, приблизиться к густо поросшему лесом берегу, ветер тут же утихал. По счастью, течение не отличалось быстротой, и вперед мы зачастую двигались благодаря мне и Малышу, усаживавшимся на весла. Выше я писал, как огорчился, услышав от Крайта, что до Пахароку мы дойдем дней за десять. Как выяснилось, огорчался я зря, поскольку не раз, досыта намучившись с веслами, жалел о невозможности завершить плавание сию же минуту. А сколько раз мы останавливались поужинать ввиду того самого места, где бросили якорь накануне вечером!..

Еще где-то здесь же нужно отметить, что нападали на нас всего один раз. Как-то, пока Крайт был в отлучке, а мы со Взморник спали, около полудюжины человек подобрались к шлюпу вплавь. Малыш и пара выстрелов из пулевого ружья обратили их в бегство, причем один оставил нам на память длинный нож, с тех пор верно служивший Взморник оружием и инструментом. По сути, никакого вреда нападение не причинило, но приучило меня становиться на якорь подальше от берегов тамошних рек, как я неуклонно и поступал впредь. В качестве дополнительной предосторожности я также взял за правило, покончив с ужином и погасив огонь в ящике с песком, проходить еще хоть немного и останавливаться на ночь лишь с наступлением полной темноты, когда нас не разглядеть с берега.

Отыскав Пахароку, Крайт навещал его почти каждую ночь и, следовало полагать, там же кормился. В пути он попросил у меня разрешения (и получил его) оставить нас, обнаружив, что шлюпка вот-вот улетит, а взамен не раз заверял меня, что, верный слову, данному, когда вызволил меня из ямы, продолжит служить нам проводником, пока это не связано с риском упустить шлюпку самому.

Особую, постоянную трудность представляла собой провизия. Почти все мясо, закопченное Взморник, стухло – возможно, оттого, что коптилось недосушенным, а может, потому, что отсырело в пути. Кое-чем из съестного – главным образом, пресловутым пудингом, о котором я уже рассказывал, и мешком кукурузной муки – мы разжились в Уичотэ, но через неделю хода мука иссякла, а пудинг (некогда казавшийся вечным, словно каменный) начал убывать с настораживающей быстротой. Нас с Малышом Взморник снабжала речной рыбой, выловленной руками, хотя сама поначалу отказывалась ее есть. Еще она при всяком удобном случае отправлялась на поиски лесных ягод, изрядно нас радовавших, если их удавалось найти, а мы с Малышом, прихватив пулевое ружье, ходили в лес на охоту.

Тем немногим из вас, читающих мою повесть, кто отважится пуститься в путь к берегам западного континента, скажу следующее. Главные опасности, поджидающие вас там, – это голод и холод. Обе они куда хуже, страшнее враждебности обитателей Затени и уж точно в тысячу раз страшней самых опасных из тамошних зверей.

(На Зеленом дела, кстати заметить, обстояли иначе. Возможно, когда-нибудь я напишу и об этом, пусть даже в существование обитающих там чудовищ никто не поверит. Если не брошу писать, придется изображать обитающих в джунглях Зеленого зверей куда меньше, куда неповоротливее, чем они есть.)

Голод и холод терзали нас, как я уже говорил, постоянно, причем каждая из этих напастей придавала другой уйму сил. На холоде изголодавшемуся не согреться, даже укутавшись одеялом и подсев к костру, а в человеке здоровом и сытом холод очень быстро пробуждает зверский аппетит. Уплывая с острова Ящерицы, я взял с собой несколько перемен одежды, одеяло из теплой шерсти и несколько кип бумаги для обмена на припасы в Новом Вироне, почти сразу же у меня и украденной. Нож бросил мне в лодку Жила, расквитавшись за иглострел, а Мозг, проявив немалую щедрость, снабдил меня запасом провизии, пулевым ружьем, боеприпасами к оному и упоминавшимися выше от случая к случаю серебряными безделушками. На них я выменял еще кое-какую провизию (включая уксус, растительное масло, перец черный, перец красный и сушеный базилик), пару весел, новый гарпун и еще всякого по мелочам, после чего счел себя подготовленным к дальнему плаванию вполне.

Счел… и просчитался. Здесь возникает соблазн пуститься в пространные рассуждения о перчатках, чулках и башмаках. Бывало, я, не задумываясь, обменял бы шлюп на теплую шерстяную шапку и пару крепких, теплых кожаных перчаток… однако, подолгу размышляя о том либо ином предмете, всерьез рискую безнадежно запутать дело, не добравшись до сути.

А суть в том, что нагрузить лодку запасами пищи, достаточными для столь беспечно предпринятого мною похода, попросту невозможно. Даже если б весь груз составляла только провизия, этого не хватило бы. Как же быть? Выход один: загрузить лодку в разумных пределах, взяв с собою как можно больше съестного, причем отдавая предпочтение съестному (особенно фруктам и овощам), хранящемуся неделями, а лучше – месяцами. Мы, как я уже отмечал, рыбачили и охотились, однако жить исключительно на мясе и рыбе, во-первых, не слишком полезно для здравия, а во-вторых, однообразие очень скоро изрядно надоедает. Лучшим подарком, полученным от Мозга, я считаю вовсе не пулевое ружье, а бочку яблок. Пока мы добирались до Пахароку, я всем сердцем жалел, что при мне таких не оказалось полдюжины. Еще здесь нужно добавить, что каждый день, потраченный на охоту и сбор лесных ягод либо орехов, – день, потерянный даром, а с добычей нам везло далеко не всегда.

Возможно, здесь еще следует отметить, что опустевшую бочку я разбил, а клепки пустил на дрова. Сохрани я ее в целости да сложи туда закопченное Взморник мясо крушибыка, большую часть стухшего от сырости, удалось бы спасти.

С одеждой в Уичотэ, на базаре, оказалось небогато, хотя шкурами и кожами торговали во множестве. Там мы со Взморник обзавелись меховыми шапками наподобие капюшонов, прикрывавшими не только уши да шею, но и верхнюю часть спины; мягкими, точно масло, ровдужными рубашками из шкуры зелюка (свою я носил под куда более жестким одеянием, сработанным Он-Загонять-Овцы), просторные меховые шубы и неуклюжие меховые рукавицы, и, разумеется, одеяла – куда теплее, толще прихваченного мной с острова Ящерицы. Все эти приобретения наглядно показывают, какого рода одежда необходима для подобного похода. Ко всему этому советую прибавить еще прочные брюки – пары три-четыре, не меньше; по крайней мере, две пары рыбацких сапог и дюжину пар шерстяных чулок.

Еще в дорогу необходимо взять иголки с нитками для штопки одежды. В этом отношении мне посчастливилось: на борту имелось с полдюжины толстых игл для сшивания парусов и большой клубок грубой льняной нити. Советую подумать также об иголках и нитках потоньше, не говоря уж о ножницах.

С судовыми запасами у меня дела обстояли довольно сносно. Особенно пригодился запасной якорь, приобретенный в Новом Вироне. Вдобавок я прихватил с собой изрядный рулон парусины, смолу, масляный лак и краску, и то впоследствии не раз пожалел, что всего этого маловато… ну и веревок с канатами на лодке, отправляющейся в далекое плавание, чересчур много, конечно же, не бывает.

После первой развилки главным препятствием для нас стало течение, причем поделать мы с ним не могли почти ничего. Даже в низовьях великой реки, почти незаметное, оно медленно, но верно гнало наш шлюп обратно к Уичотэ, хотя с виду вода казалась совершенно неподвижной. Стоило миновать первую из развилок, дальше пришлось ползти вплотную к тому или другому берегу, то есть без возможности сменить галс. Еще нам постоянно приходилось ждать – ждать крепкого ветра не хуже бакштага, либо идти черепашьим ходом на веслах. Не в одном и не в двух случаях мы ждали, гребли и снова ждали по нескольку дней кряду. Случалось мне даже, отойдя вверх по течению на три сотни шагов (троса большей длины у нас не имелось), цеплять к подходящему дереву блок, после чего мы – чаще всего это «мы» означало меня с Малышом – подтягивали шлюп вперед. Хорошего, сильного попутного ветра, и чтоб дул с утра до вечера… нет, сколько мне помнится, такого везения на нашу долю за весь тот отрезок пути не выпадало ни разу.

Долгие часы вынужденного безделья сблизили нас со Взморник, как никогда прежде. Столь близки друг другу мы не были даже в те первые идиллические дни, когда культя ее плеча еще не зажила и Взморник постоянно признавалась мне по секрету, что пальцы, которых у нее больше нет, словно бы касаются чего-то твердого либо мягкого, гладкого либо шероховатого.

Теперь подобным признаниям настал конец: если ее нежные, изящные призрачные пальцы и щупали либо гладили что-нибудь, я об этом не знал. Вместо этого Взморник рассказывала о жизни в глубинах моря, о людях, которых знала и любила – или, напротив, боялась, – там, под водой (по-моему, настоящих людей среди всех этих особ насчитывалось немного, а может быть, не имелось вовсе); об источниках пресной воды на морском дне, из которых пила; о шутках над ничего не подозревавшими людьми в лодках и о ручной живности, которую она заводила, но со временем забрасывала, теряла либо съедала.

– Тогда все это казалось вполне естественным, – сказала она, и я сердцем почувствовал, что та жизнь естественна для нее до сих пор, а жизнь со мной, на борту шлюпа, непривычна, чужда. – Конечно, я знала, что большая часть людей живет на суше, и, кажется, смутно помнила, как тоже жила там, только давным-давно, но… знаешь, не слишком обо всем этом задумывалась.

С этим она ненадолго умолкла, устремив взгляд вдаль, к последним отблескам солнца в зеркале воды.

– У Матушки имелись такие места… я там спала. Пряталась внутрь, как станет темно. С наступлением темноты в море куда опасней. Случается, какую-нибудь ненасытную тварь не замечаешь, пока не врежешься в нее головой или пока она на тебя не наткнется, а уйма всяких ненасытных тварей даже в темноте видит – только не глазами, голосом… я так не умею.

Переводя дух, она оглядела окутанный тенью лес.

– Вот я, как станет темно, и пряталась в одном из тех «спальных» мест. Вода там всегда теплая, спокойная, Матушкой пахнет. Свернешься клубком и спишь спокойно: Матушка же огромная, ничего не боится – наоборот, сама на опасных людей и тварей страх нагоняет. Ты, наверное, думаешь, это ужасно, а мне в то время так не казалось. Наоборот, хорошо было… да как хорошо…

Малыш лежал с нею рядом, примостив лобастую голову на ее бедро и глядя на нее снизу вверх. Казалось, кроваво-алые бусины его глаз изо всех сил стараются изобразить умиление, пусть даже приспособлены самой природой исключительно для безоглядной свирепости.

– Такой же точно казалась мне суша, когда я вообще о ней вспоминала. То есть такой же точно, как темнота. Казалось, на суше всегда темно, а люди, живущие там, на самом деле не люди… не настоящие. Правда, Матушка – тоже не человек, так ведь? Помнишь, ты говорил?

– Помню, – кивнул я, охваченный примерно теми же чувствами, что и Малыш.

– А мне всегда человеком казалась. И до сих пор кажется. Наверное, потому, что в море людьми быть – это… не то, что на суше. Там, под водой, все дело в речи. Умеешь говорить – значит, человек. Настоящий. Потому и она человеком была, и я: в море ведь шума уйма, но внятной речи слышно не так уж много. Ну а в краях вроде того поселения, где мы дожидались базарного дня, столько народу болтает без умолку, что никому лишних разговоров слышать не хочется. Там человеком быть – уже что-то другое… вроде ходьбы на задних ногах.

– То есть куры – тоже люди? – с улыбкой заметил я.

– Нет, еще нужны две руки и две ладони на месте крыльев. Так что я – почти человек… верно ведь?

Умолкнув, она принялась расчесывать длинные пряди золотистых волос, держа гребень во рту, когда для руки находились другие занятия.

– У тебя волосы цвет меняют, – сообщил я.

– Да, когда мокрые. Намокнут, становятся черными.

– А вот и нет. Намокшие, они становятся темно-золотистыми, наподобие того прекрасного древнего золота, которое ты надела для меня, впервые явившись на борт.

– Но если нырнуть поглубже, становятся черными! – с торжествующим смехом возразила Взморник.

– Ну, если нырнуть достаточно глубоко, наверное, да. Однако сейчас они меняют цвет, и каждый новый цвет куда прекраснее прежнего – настолько, что прежний вмиг забывается и хочется, чтоб этот, новый, остался навсегда.

Тут я сделал паузу, любуясь движениями гребня и высветленными им прядями.

– Есть золото настолько бледное, что его нетрудно спутать с серебром, вроде того, подаренного тобой колечка; есть чисто желтое, красное и даже темное – медвяно-темное, словно твои волосы, когда они мокры. В первые дни я думал, что это их естественный цвет.

– Тогда я еще очень много времени проводила в воде, – с грустью протянула Взморник.

– Помню, помню. А теперь боишься воды… даже ловя для нас рыбу. Я же вижу, как ты всякий раз собираешься с духом, прежде чем прыгнуть за борт… отважиться, как говорится среди людей, нырнуть.

– Нет, Бивень, утонуть я вовсе не боюсь. Утонуть я просто не могу, ни за что не могу… и, бывает, жалею об этом.

О чем речь, я, при всей своей бестолковости, понял и как можно мягче заговорил:

– Но утонуть – значит умереть. Неужели возвращение к прежней жизни, в море, настолько хуже смерти?

Тем временем Крайт, взявшись за носовой фалинь, подтянул шлюп ближе к берегу, прошелся вдоль бушприта, спрыгнул вниз и скрылся среди жавшихся друг к дружке деревьев. Опускавшееся за горы солнце уже укрывало реку, сделавшуюся для нас целым круговоротом, безмолвными пурпурными тенями.

Взморник, вздохнув, убрала гребень.

– Он ведь тоже, да?

– Что «тоже»?

– Тоже одна из тварей, охотящихся по ночам… тех самых, которых я так боялась, когда спала в Матушке.

Не зная, что тут сказать, я не ответил ни слова.

– Была у нас в скалах пещера – я там любила играть… рассказывала, кажется, да?

Я кивнул.

– Обычно говорила, что спать туда ухожу, – с новым, на сей раз негромким смехом продолжила Взморник. – При свете дня такая всегда была храбрая! Но как только из глубины начнет наползать темнота, во весь дух плыла к Матушке и засыпала в одном из тех мест, где спала с тех пор, когда была маленькой. Чуяла, сколько тварей прячется в темноте, хотя даже названий для них не знала, и мне как раз сейчас пришло в голову, что Крайт тоже из них, пускай у меня и нет для него названия… кроме имени.

– Понимаю, – промычал я, хотя уверенности в этом отнюдь не испытывал.

– Сам посуди: спит целыми днями, даже больше, чем наш Малыш, не ест почти ничего… значит, ночами охотится, а все добытое, должно быть, пожирает на месте, иначе бы нам хоть что-нибудь приносил.

– Бывает, что и приносит, – возразил я.

– Ты про того несчастного кроблика? – С презрением фыркнув, Взморник отвергла заслуги Крайта небрежным взмахом руки. – Мало этого: мне-то он с виду, может, и кажется человеческим существом, а тебе – нет.

С ответом я, захваченный врасплох, не нашелся.

– Да, у него две руки, две ладони, и ходит он прямо. И говорит больше, чем мы с тобой вместе взятые, когда не спит. Если так, отчего ты думаешь, будто он не человек?

Я, разумеется, запротестовал: по-моему, дескать, Крайт вполне человек – нет, он действительно такой же человек, как и мы… однако, попробовав обойтись без откровенной лжи, тут же начал сбиваться, запинаться, отрекаться от только что высказанных утверждений.

– Нет, по-твоему, он не человек, я же вижу, – оборвала меня Взморник.

– Возможно, дело только в его юном возрасте. На самом деле он намного младше моего сына Жилы, и знаешь, Взморник, если уж начистоту, мы с сыном Жилой вцеплялись друг другу в глотки куда чаще, чем хотелось бы вспоминать… – Сглотнув, я взял себя в руки и приготовился изрыгнуть любое вранье, какого потребует ситуация. – И с виду он на Жилу очень похож…

– На меня? Кто? – раздался над водой новый голос, голос самого Жилы.

Я оглянулся с такой быстротой, что едва не свернул себе шею, и обнаружил Жилу совсем рядом, у самого борта, рискованно поднявшегося во весь рост в одной из крохотных лодок, на местный манер выдолбленных из бревна.

– Крайт, – ответила Взморник так безмятежно, словно знала Жилу всю жизнь.

Жила, взглянув на нее, невольно сглотнул и перевел взгляд на меня, явно пока что не решаясь заговорить с обладательницей глаз, губ, подбородка, потрясших его, будто внезапно налетевший шквал.

Я поинтересовался, не желает ли он перебраться к нам на борт.

– А она… ничего, если я?..

– Разумеется, – ответил я и, поймав конец брошенной им веревки, свитой из шерсти, подтянул долбленку вплотную к борту.

Спроси ты о сем часом раньше, я ответил бы, что был бы очень и очень рад любому знакомому по Ящерице лицу, любому голосу, даже его. Однако действительно увидев и услышав его, я изрядно приуныл. Здесь, в этом чужом, чудесном поселении под названием Гаон, я то и дело твержу себе (и полагаю это чистейшей правдой), что пришел бы в восторг, снова увидев Жилу, как тем вечером, у берега великой холодной реки, струящейся среди холмов восточной стороны Затени, но знаю: если чувства застанут меня врасплох таким же образом – наверняка кликну охрану, велю увести его в сад и отрубить ему голову в любом месте, пришедшемся им по вкусу, только не у меня под окнами. Появись он волею случая, пока Взморник отлучалась на берег в поисках плодов вроде апельсинов с множеством косточек, которые дважды находила на гарях, некогда выжженных лесными пожарами, уверен, я попросту пристрелил бы его, а труп пустил по равнодушным, ленивым водам реки – пусть несет с глаз подальше. Как могло бы обернуться дело впоследствии, на Зеленом, даже не представляю, но…

Но судьба распорядилась иначе. Одним прыжком перемахнув планширь (мне о подобных прыжках остается только мечтать), Жила подсел к нам и замер, в застенчивом восхищении глядя на Взморник.

– Этот молодой человек и есть Жила, старший из моих сыновей, – пояснил я. – Очевидно, последовал за мной с острова Ящерицы, и вот, догнал меня… то есть, конечно же, нас.

Взморник, улыбнувшись Жиле, кивнула.

– Жила, это Взморник, – добавил я.

Жила кивнул ей в ответ застенчивей прежнего.

– Значит, отправился следом за мной, так? Я же просил – мало этого, умолял – остаться дома, заботиться о матери…

– Ага, помню.

– Как ей жилось, когда ты уходил? – мягко осведомилась Взморник. – Как жилось твоим братьям?

– Да после твоего отплытия прошло – всего ничего, – сообщил мне Жила и на пару секунд умолк, во все глаза уставившись на ворсистую, точно мох, замшу, туго обтягивавшую грудь Взморник. – С матерью все хорошо было… и с мелюзгой тоже.

Взморник заулыбалась.

– Но ты же как следует заботился о ней, пока не уплыл, верно?

– Нет, – наконец-то набравшись храбрости обратиться прямо к ней, проворчал Жила. – Это она меня опекала, как всегда. Гляди: отец… Эй! Ты чего?

Я сдернул с пояса меховой верхней рубашки ножны с его охотничьим ножом.

– Вот, возвращаю.

Видя, что Жила не берет протянутого мной ножа, я бросил нож ему на колени.

– А я тебе иглострел вернуть не могу, – признался он, пристально глядя на меня и явно ожидая взрыва.

– Ничего страшного.

– С собой взял. Надо было дома оставить, матери, только вот не оставил… взял с собой, в нашу старую лодку, и не пожалел. Сколько раз пригодился, пока не пропал…

Вздохнув, он повернулся к Взморник.

– Отец хотел заботу о родных мне поручить, и я пару дней пробовал, только делать-то дома оказалось нечего. Он думал, я стану возить бумагу в поселение той маленькой, нашей старой лодкой, не намного больше моей прежней, кожаной. Только лодка текла, на воде не держалась, а как только все вокруг узнали, что он уплыл и мать дома оставил, мать Маргаритки пришла к нам и говорит: они, мол, нашу мать с бумагой в своей рыбацкой лодке когда угодно в Новый Вирон готовы переправлять. А эта, новая лодка, тоже вроде рыбацкой, той, что мы с отцом взяли за образец, когда ее строили, только он ящиков этих, большущих, добавил, чтоб бумага не мокла. Хотя в одном веревки и прочие разности держит.

– Да, знаю, – подтвердила Взморник.

– Настоящие рыбаки все это складывают вон там, впереди, под маленькой палубой, на которую поднимаются, когда нужно возиться с форштагом или со стакселем.

– Там мы с твоим отцом, Жила, теперь спим.

Тон Взморник взволновал меня никак не меньше, чем огорчил Жилу: воспоминания о том моменте волнуют кровь даже сегодня.

Жила уставился на нее, приоткрыв рот. Руки его стиснули нож, и я на миг вправду поверил, что сын может пустить его в ход.

– Ты хочешь плыть с нами? – спросила Взморник, словно разговаривая с малышом. – А где будешь спать ночью?

– Ага… а спать… у себя в лодке, наверное. Где всю дорогу спал. Зачалю ее за корму и улягусь на дно… ничего? – уточнил он, взглянув на меня.

Я согласно кивнул.

– Только здорово было бы, если у вас одеяло или еще что-нибудь вроде того найдется. Я взял с собой… да потерял.

Я раскрыл было рот, собравшись ответить, что одеяло у нас всего одно, а укрывались мы большую часть пути парусиной либо собственной одеждой, но Взморник напомнила об одеялах, приобретенных в Уичотэ, и поднялась, чтоб принести одно из них. Тогда я предложил ему и кусок парусины на случай дождя.

– Ладно.

Умолкнув, сын вновь ощупал вернувшийся к нему охотничий нож.

– Еще можно у местных шкур наменять, если у тебя есть на что.

Я, вновь кивнув, заметил, что об этом следовало подумать, когда мы стояли в Уичотэ.

– Да с тебя самого там три шкуры содрали бы.

(Вот так моя ирония и пропала даром.)

– Хорошие шкуры задешево только здесь и дальше к западу добыть можно: из местных мало кому охота грузить их в лодки да вниз по реке на продажу везти. А знаешь, – добавил он, принимая одеяло, с тех самых пор перешедшее к нему безвозвратно, – вот привезем мы с тобой сюда Шелка, построю я себе лодку – большущую, вправду большущую, и буду только разъезжать туда-сюда. Торговлей жить. Закуплю дома пулевых ружей и всякого прочего и сюда повезу менять на меха вдоль всей этой реки, а расторгуюсь – назад вернусь, за новыми.

Все это напомнило мне разговор с путешественником в Уичотэ, и я спросил, ходил ли Жила дальше на запад.

– Ясное дело, ходил. И в Пахароку был. Проторчал там неделю, подождал, не придешь ли, и назад пошел тебя поискать.

– Какой ты храбрый, – в восхищении выдохнула Взморник. – Пуститься в такой путь, одному, на такой лодочке…

– Спасибо на добром слове, – с улыбкой ответил Жила, и у меня, пусть ненадолго, действительно потеплело на сердце. – Штука-то, видишь, в чем: для здешних мест лодчонка вроде моей – как раз то, что нужно. Взял ближе к берегу, и греби себе. Отец за эту, большую, наверное, держится, потому что без нее Шелка в Новый Вирон не доставить, это же за море нужно плыть. Верно я говорю, отец?

Прежде чем я успел хоть что-то ответить, он вновь обратился к Взморник:

– Эта дойдет. Выдержит. Да и быстрее пойдет, когда с Шелком назад возвращаться будем. Без нее никуда: ведь посадочная шлюпка, летя обратно, направится прямиком в Пахароку.

Тут он сделал паузу, но возражений от нас не дождался.

– Ручаюсь, направится. Не позволят они такой вещи из рук уплыть. Ты бы позволил? Вот видишь! Говорят, на этом берегу куча поселений сберегла шлюпки в рабочем виде, только никого, кроме своих, даже близко к ним не пускают. Попробуешь подобраться, подстрелят в два счета. Некоторые даже темнят, не признаются, что у них шлюпка рабочая есть.

– Я тут подумал, – откашлявшись, заговорил я, – и хочу предложить вам обоим вот какой план.

Жила поднял нож кверху, осматривая клинок в последних отсветах миновавшего дня.

– Лезвие выщербил, – проворчал он, пробуя поврежденный металл ногтем большого пальца.

– Знаю. Дрова им пришлось рубить.

Вопреки всем моим ожиданиям, возмущаться далее Жила не стал.

Тем временем Взморник окинула изучающим взглядом его лицо.

– А ты не очень похож на отца.

– Все говорят, похож.

Взморник отрицательно покачала головой, и сын улыбнулся ей.

– Ну так можно мне объяснить, что я предлагаю? В чем состоит упомянутый план? – осведомился я.

– Давай, – согласился Жила, пряча нож в ножны.

– Ты прав, эта лодка нам еще понадобится, когда шлюпка вернется сюда. Но для речных плаваний она не годится, тут ты тоже прав. И я, и Взморник, и Крайт убедились в этом на опыте.

Сделав паузу, я подождал – и дождался – его согласного кивка.

– Правду сказать, об опасностях полета обратно в Круговорот на шлюпке, неведомо как приведенной в порядок кем-то из жителей Пахароку, мы со Взморник разговоров не вели. С тобой я перед отплытием не обсуждал их тоже и даже сейчас говорю о них неохотно: не хотелось бы, знаешь ли, выглядеть хвастуном, похваляющимся ожидающими его опасностями. Мне, признаться, и думать о них не хочется, и вообще – чем их окажется меньше, тем лучше.

– На вид шлюпка в порядке, я сам смотрел, – заверил меня Жила.

– Отрадно слышать, – кивнув, ответил я. – Но перед тем как продолжить, спрошу кое о чем. Что случилось с нашей старой лодкой, на которой ты отправился в море?

Жила пожал плечами.

– Обменял вот на эту, нынешнюю, и еще кое-какие пустяковины в придачу.

– Какие, позволь узнать, пустяковины?

– Неважно. Все равно растерял.

– И все же, какие?

– Говорю же: неважно!

– Он же есть хочет, – вмешалась Взморник. – Жила, ты мяса копченого хочешь?

– Еще бы! Спасибо.

На сей раз я подождал, пока он не дожует угощение, и только затем продолжил:

– Мне нужно попасть на эту шлюпку. Я слово дал и намерен сдержать его. Крайт тоже хочет лететь, и причина у него для этого есть превосходная. Он мне все объяснил, однако взял с меня обещание ни с кем об этом не откровенничать. А вам со Взморник в Круговорот лететь незачем. Незачем.

Оба запротестовали, но я оборвал возражения.

– Как я уже говорил, затея эта крайне опасна. Вполне возможно, посадочная шлюпка взорвется, или загорится, или разобьется уже на взлете. И если даже она, благополучно взлетев, пересечет разделяющую круговороты бездну, посадка в Круговороте, скорее всего, окажется задачей отнюдь не из легких. Потому Крайт и волнуется за тебя, Взморник. Вряд ли, конечно, признавался в этом вслух, но ты уж поверь, волнуется.

Взморник покачала головой.

– Крайт полагает, что ты отправишься с нами, если для тебя найдется место на шлюпке. Не так давно он заговорил со мною об этом, и я сказал то же самое, что говорю сейчас: такой опасности тебя подвергать нельзя. И добавил, что собираюсь оставить тебя в Пахароку до моего возвращения.

На сей раз Взморник замотала головой куда энергичнее.

– И меня тоже? – подал голос Жила. – Нет уж, я не останусь.

– Однако у Крайта нашлись возражения. В ответ он напомнил мне, что оставлять привлекательную юную девушку одну, без друзей, в чужом поселении, также крайне опасно, и в этом, должен признать, абсолютно прав.

Прекрасно понимая, сколь важно убедить обоих в своей правоте, причем прямо сейчас, я перевел дух, набрал в грудь побольше воздуха и продолжил:

– Вот потому я и хочу предложить другой, новый план. Поутру Крайт вернется, и все мы отправимся назад, в Уичотэ. Пойдем по течению, так что больше двух-трех дней плавание не займет.

Жила настороженно, с опаской кивнул головой.

– Придя туда, мы с Крайтом выменяем еще одну небольшую лодку, долбленку вроде твоей, и на двух долбленках пойдем в Пахароку. Вы со Взморник останетесь ждать нас в Уичотэ на шлюпе.

– Нет.

Подобной твердости в голосе Взморник мне слышать прежде не доводилось: ответ ее прозвучал – непреклоннее некуда.

– Таким образом, вы останетесь там вдвоем. То есть не в одиночестве. И жить также сможете вместе на шлюпе. А если я через месяц или около того не вернусь…

Умолкнув, я лишь пожал плечами.

– Я, – негромко, еле слышно заговорил Жила, – как только увидел тебя, сразу понял: с собой ты меня брать не хочешь… только не думал, что даже с ней расстанешься, лишь бы избавиться от меня.

– Я вовсе не стараюсь от тебя избавиться! Уразумей же ты, наконец: я ведь вполне могу не вернуться обратно! Погибнуть вполне могу! И хочу устроить все дело так, чтоб никто из вас не погиб со мной вместе!

К этому времени вокруг стемнело настолько, что я с трудом различал их лица, однако окинул обоих взглядом, надеясь на поддержку.

– Жила ведь уже был в Пахароку. Значит, может нас туда отвести, – заметила Взморник.

Жила согласно кивнул.

– Если уж ты отыскал его, мы с Крайтом тоже найдем, – возразил я.

После этого все мы надолго умолкли. Воспользовавшись паузой, Жила разжился еще полоской копченого мяса, и я сейчас также воспользуюсь ею, чтоб хоть немного поспать до прихода Джали с Вечерней.

* * *

С самой полуночи льет как из ведра, но это и к лучшему: проливной дождь превосходно укрыл нас от посторонних взглядов. Наружу я утром не выходил – даже с кровати не поднялся, хотя рана вроде бы подживает: завтракал в постели, с подноса, и так далее. И Хари Мау, решительным шагом расхаживавшего из угла в угол, готового обрушиться на ханьцев хоть сей момент, выслушал лежа. С промокшими, окровавленными бинтами вместо чалмы, он провел в седле половину утра. Планирует генеральное наступление сразу же по окончании сезона дождей. Говорит, враг гораздо слабее, чем кажется, и я молю Иносущего либо любого другого из богов, кто может читать мою повесть, чтоб он оказался прав. Сам Хари Мау клянется, что я, побеседовав с новыми пленными, тут же признаю его правоту.

Но вот он ушел, а я поднялся и, как был, в ночной рубашке, изрядно пристыженный, уселся писать далее.