Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

К. Г.: По-вашему, именно таким образом вас и оформляют в Штатах?

Дж. В.: По-моему, именно таким образом в Штатах делается абсолютно всё. По этой-то причине людей наподобие Дэвида Хартвелла и вышибают с работы люди, даже не смотрящие на продукцию, поскольку не понимают в продукции ничего. И в будущее предприятия они заглянуть не способны – опять-таки поскольку не понимают в продукции ничего. Смотреть они могут только на нечто вроде: «Так, возвратов у нас столько-то, продано столько-то»… и так далее и тому подобное. А это же всё равно что ехать на велосипеде задом наперёд. Смотришь на то, что остаётся позади, гадаешь, что впереди, и в итоге с ходу врезаешься в пожарный кран.

К. Г.: Насколько, по-вашему, справедливо мнение, будто хотя бы одной из задач научной фантастики является напоминание людям о том, что пожарные краны могут нарочно подстерегать неосторожных, прятаться у них на пути?

Дж. В.: По-моему, оно весьма справедливо. Любое хорошее произведение, помимо прочего, должно рассказывать читателю о жизни, о том, с чем ему предстоит столкнуться, будь то НФ или «Гекльберри Финн». О пророческих функциях речь, разумеется, не идёт, но НФ следует указывать: да, то-то и то-то вполне возможно. Что станется с человечеством, если мы никогда, никогда не найдём новых источников промышленного сырья? Не отправимся в космос добывать руды из недр астероидов, не отправимся на океанское дно, а будем продолжать добычу в точности как сейчас, до тех пор, пока не иссякнут недра Земли? В таком случае будущее человечества – мир «Книги Нового Солнца». Кончится тем, что в поисках чего-либо полезного людям останется только просеивать мусор прежних эпох. Между тем изрядную часть суши поглотит океан, а полезные ископаемые находятся в ней, и если добывать их по старинке, киркой да лопатой, далеко в глубину не дотянешься. Ну а залежи металлических руд вблизи от поверхности не бесконечны, и когда они кончатся – стало быть, кончатся. Новых взять будет неоткуда.

К. Г.: Как вы относитесь к лобби Ларри Нивена, утверждающему: «Ресурсы не только у нас под ногами, нам пора в космос, и как можно скорей»?

Дж. В.: Я думаю, они абсолютно правы. И крайне разочарован тем, что у Соединённых Штатов больше нет собственной космической станции. Если оглянуться в прошлое, во времена посадок на Луну, сейчас у нас уже должна быть та самая станция-колесо, показанная в «Космической одиссее 2001 года» – там, наверху, построенная и используемая по назначению. По-моему, всё это верно. Нам нужно отправиться куда-то ещё, а возможных путей, на мой взгляд, только два. Первый – в космос, второй – ко дну океанов. На океанском дне всяких богатств множество, причём вполне доступных. Богатства космоса далеко не настолько доступны, однако практически неисчерпаемы. Одно только Солнце каждый день выдаёт на-гора столько энергии, что человечеству хватило бы на всю его историю. Много ли мы от неё используем? Одну девяностомиллионную? Так взять две девяностомиллионных – уже выйдет вдвое больше!

К. Г.: Выходит, вы ратуете за проекты наподобие солнечной энергетики и приливных электростанций?

Дж. В.: Ну это же очевидно. Одной из наших целей должен стать отказ от уничтожения так называемого «ископаемого топлива» – в действительности гораздо, гораздо больше, чем топлива – сжигая его. Первые колонисты, прибывшие в Новый Свет, вырубили лесов на миллионы долларов и сожгли всё, попросту для того, чтобы расчистить землю под посевы. То же самое делаем сейчас мы. Жжём уголь, жжём нефть, хотя то и другое – исходное сырье для множества самых разных продуктов. Это как если бы кто-нибудь начал отапливать дом, швыряя в огонь мебель. Да, мебель сгорит, да, дом обогреет, как хозяину и угодно, однако это дьявольски расточительный способ отапливать дом! Вдобавок, если за мебелью нужно ходить на склад и таскать её оттуда, когда склад опустеет, в доме вновь станет холодно. Не лучше ли подыскать нечто другое, не пустеющее, в отличие от нашего склада – тем более что неиссякаемые источники существуют?

Да, существуют, и это вновь возвращает нас к разговору об авианосце. Если исчерпать имеющиеся ресурсы до определённого момента, назад уже не вернёшься, поскольку того, на что мы карабкались всю дорогу, более нет. Нет, и всё тут! Нефтяные месторождения Техаса уже дают процентов около десяти от изначальных объёмов добычи. Я рос в Техасе, отчего и склонен в первую очередь вспомнить о нём. Вернуться назад и начать вторую индустриальную эпоху на американском континенте при помощи нефти из техасских месторождений уже невозможно, поскольку техасские месторождения вычерпаны почти досуха. В военной науке имеется понятие «решающие сражения», а в развитии высокотехнологической цивилизации существуют решающие моменты. Боюсь, сейчас такой решающий момент наступил в исследованиях космоса. Упустим его – никогда уже не повторим достигнутого, никогда уже не сможем снова начать со строительства шаттлов или ещё чего-то подобного: ресурсов не станет. По-моему, момент ещё не миновал и вряд ли минует при моей жизни, но упустить его проще простого, а после кто-нибудь, оглянувшись в прошлое, скажет: «Ух ты, пятьсот лет назад люди в космос летали, а нам уже не по силам!»

К. Г.: В «Книге Нового Солнца» мне особенно приглянулось, что Севериан не видит разницы между кораблями обычными и кораблями космическими. Настолько далеко зашло дело…

Дж. В.: Вот достигнете точки, когда Луна покажется островом, и разницы особой не станет. Что такое корабль? Нечто, способное доставить вас в какие-нибудь далёкие края, однако вы, вероятнее всего, никогда в жизни туда не отправитесь. Севериан даже не помышляет когда-либо отправиться в иные страны, в земли за пределами Содружества, и о путешествиях на Луну не помышляет тоже, а штуковины, которые не доставят его ни туда ни сюда, для него – корабли, идущие в те места.

К. Г.: Похоже, вы осознанно вновь и вновь обращаетесь к героям юным, мальчишкам, далеко не всегда понимающим, что происходит вокруг, однако идущим к знанию. Смелый поступок, поскольку детских книг вы не пишете, не так ли?

Дж. В.: Так и есть, и самое рискованное тут – что мои произведения, о чём бы в них ни рассказывалось, примут за детские. Ребёнок не настолько привык к окружающему миру, а посему способен выдавать за нечто новое для него самого нечто новое для читателя. Он ещё не очерствел, не охладел ко всему на свете, не убирает новое на задворки разума.

К. Г.: То есть обеспечивает свежесть взгляда, способную не только познавать, но и учить.

Дж. В.: Дабы понять что-либо, на предмет, особенно если он постоянно у вас на глазах, необходимо взглянуть под новым углом. Вот отчего художники, нагибаясь, разглядывают пейзаж между ног: подобные трюки помогают взглянуть на вещи по-новому. Вот если взглянуть таким образом на восходящую Луну [Дж. В. изображает рамку из указательных и больших пальцев], она становится меньше. Внезапно, по волшебству уменьшается.

К. Г.: По волшебству? Можно о волшебстве поподробнее?

Дж. В.: Волшебство на Земле существует и действует, чему имеется великое множество доказательств. Да, в силу нашей сверхрелигии, нашей философской ориентации, у нас принято считать, что волшебство не действует, и оттого все мы по кругу вновь и вновь соглашаемся один с другим: и вправду, дескать, не действует… а доказательств обратного предпочитаем не замечать. На прошлых выборах баллотировался как независимый кандидат некий Джон Андерсон, набравший около девяти процентов от общего числа голосов. Очевидно, он-то и был лучшим из кандидатов, если прислушаться к его речам и приглядеться к прежней работе всех трёх баллотировавшихся на государственных должностях, но… Но на Соединённые Штаты наложено заклятие, и заклятие это гласит: «Не принадлежа к одной из двух основных политических партий, выиграть выборы невозможно». И пока все вокруг в это верят, заклятие работает без сучка и задоринки. Вот вам волшебство в чистом виде! А ведь в самом начале было не так. Первый наш президент, Джордж Вашингтон, предупреждал: не заводите политических партий, политические партии – зло. Позволь им – разрушат, разорят страну, которую мы с вами начали строить. Не надо партий, выбирайте граждан, которых считаете способными к управлению: пусть те, кто возглавляет собственные общины, возглавят и государство… однако мы так не поступаем. Не можем. Заклятие не позволяет.

К. Г.: Ну и парадокс у нас получается! Волшебство действует, поскольку все мы согласны, что оно действует, и в то же время не действует, поскольку все мы согласны, что нет!

Дж. В.: Да, это сущая правда, и притом очень типично для всего, что происходит в нашей жизни вообще. К примеру, микробная теория инфекционных заболеваний была сформулирована ещё веке этак в тринадцатом, неким священником, утверждавшим, что болезни порождают маленькие, настолько крохотные, что глазом не углядишь, существа, проникающие в человеческое тело. Нам неизвестно даже, как он пришёл к этой мысли. Известно лишь, что он её высказал, причём только благодаря тем, кто высмеивал его идеи. Только насмешки и дожили до наших дней. Так вот, если мы скажем: о’кей, я согласен, что инфекционных заболеваний не существует, и вы согласны, что инфекционных заболеваний не существует, инфекционные заболевания расцветут пышным цветом. И погубят чёртову уйму народу. И вот тогда вы все поймёте, скажете: да, они существуют, действуют, начнёте разбираться с ними, а взявшись за дело, искорените их – если не полностью, то в большинстве. Что получается? Не признавая что-либо существующим, вы не в силах от него защититься, а значит, подобные вещи обладают над вами колоссальных масштабов властью. Лафферти, помнится, где-то сказал: мы полагаем, что величайшие идеалистические концепты существуют где-то внутри нас, но в действительности это мы существуем где-то внутри них. Именно поэтому с ними настолько трудно справляться. Мы полагаем себя много больше мужества, или чувства вины, или ещё чего-то подобного, но это же абсурд: все эти вещи – вещи титанической величины, окружающие нас тысячи тысяч лет. Нет, это мы существуем в них, а не они в нас. Социобиологи утверждают, будто мы – существа, созданные генами, называемыми среди нас «нашими», с целью воспроизводства, создания новых генов с тем же строением. Будь это так, к примеру, машины тоже имели бы полное право рассматривать нас как нечто, сотворённое исключительно ради того, чтобы делать машины!

К. Г.: Очень похоже на идею Джона Слейдека: человечество есть репродуктивная система машин. Вот вы вспоминали Лафферти… Кто ещё из современных фантастов вам особенно нравится?

Дж. В.: Совсем недавно я прочёл очень хорошую книгу Джона М. Форда. Раньше его не читал, но теперь собираюсь добавить в список для чтения.

К. Г.: «Дракон не дремлет»?

Дж. В.: Именно. Альтернативная история, однако очень, очень хорошая альтернативная история. Автор способен заглянуть в голову римлянина и знает, как римляне мыслят. Кто ещё… даже не знаю. К несчастью, в США очень немногие издатели готовы иметь дело с научной фантастикой.

К. Г.: Здесь, у нас, тоже – хотя на данный момент НФ считается весьма популярным жанром. Она отражена и в кинематографе, и в видеоиграх, изрядно влияет на дизайн и лексику детских игрушек, не говоря уж обо всём остальном… но где же литература? Куда движется литература?

Дж. В.: Что станется с нею дальше, я сказать не могу. Не знаю. Возможно, НФ займутся какие-нибудь новые издательства, возможно, некоторые из мелких издательств станут крупнее… Нет, некоторые издатели работают с ней очень даже неплохо, но что будет дальше, мне неизвестно. Очередной кризис нанёс ей немалый урон, поскольку наши читатели обычно из тех, кого кризисы не щадят. Всё это молодёжь с невеликой выслугой лет, и зачастую, если кого-либо нужно уволить, начинают именно с них. Живя на пособие по безработице, они не могут позволить себе покупку тех же книг, которые покупали, заколачивая по десять долларов в час.

К. Г.: Вот об этой стороне дела я прежде не думал, но, на мой взгляд, фантастике нанесён удар и с другой стороны: сама НФ переживает сейчас кризис жанра. То есть люди возвращаются к жанровым канонам, к привычным формулам гораздо, гораздо чаще, чем десять лет тому назад.

Дж. В.: Определённо, так оно и есть. Думаю, одна из причин – управляющие издательствами коммерсанты. Они же видели «Звёздные войны», а стало быть, знают, какой должна быть НФ: чтоб непременно ракеты, и роботы, и бластерные пушки с лучемётами. Отсюда постоянное давление на редакторов, причём некоторые редакторы – тоже не особенно разбираются в НФ… Дэйвов Хартвеллов у нас не так много.

К. Г.: Однако в «Книге Нового Солнца» тоже есть и космические корабли, и киборги, и лучемёты, не так ли? Просто вы, воспользовавшись множеством жанровых штампов, вывернули их наизнанку. Мы-то читаем, ни сном ни духом не ведаем, что Иона – киборг, и вдруг – вот, пожалуйста! Чего вы хотели всем этим добиться?

Дж. В.: Думаю, при помощи всего этого я хотел показать, чем может обернуться будущее. В будущем лучемёты и роботы могут стать памятью о давнем прошлом, поскольку всё это у нас имеется уже сейчас. К примеру, я – член «Международной федерации робототехники», технического сообщества инженеров, интересующихся роботами. Ещё я прошёл два учебных курса в «Юнимейшн», крупнейшем производителе роботов в Соединённых Штатах. Ездил взглянуть на калифорнийскую «Машин Интеллидженс Корпорэйшн»: у них там уже есть системы компьютерного зрения. От появления мобильных промышленных роботов нас отделяет, скорее всего, не более пяти лет. Я был весьма рад, узнав, что множество сил и средств вкладывают в создание мобильных роботов Вооружённые силы США. Космические корабли – вон, грузовик, летающий в космос, у нас уже есть. Подростками мы читали об электронном мозге в научно-фантастических книгах – так вот, есть у нас и IBM. HAL в «Космической одиссее 2001 года» – это же IBM, только буквы сдвинуты на одну влево… И всё, всё это останется в прошлом.

В 1983 г. коммерческие успехи «Книги Нового Солнца» позволили Вулфу оставить редакторскую должность в журнале «Plant Engineering» и целиком посвятить себя литературным трудам. На следующий же год он опубликовал три небольших авторских сборника: «Архипелаг Вулфа», крайне остроумно озаглавленный «Plan[e]t Engineering» (куда вошли и «Книги из “Книги Нового Солнца”») и серию вымышленных биографий под названием «Библиолюди: Двадцать героев, дожидающихся своих книг». Кроме этого, в 1984 г. весьма ограниченным тиражом был издан его роман «Свободный живёт свободно». Всё это укрыла густая тень продолжавшегося успеха «Книги Нового Солнца». В следующем интервью, впервые опубликованном на страницах «Australian Science Fiction Review» за ноябрь 1985 г., Нэнси Кресс и Кельвин Рич, изо всех сил противясь соблазну расспрашивать Вулфа исключительно о его тетралогии, обсуждают с ним куда более широкий круг вопросов, волнующих его как писателя.

Н. К.: Многие читатели, особенно критики, наверняка скажут: если главная ваша забота – жизнь, фантастику и фэнтези следует исключить из общелитературного русла. Что побуждает вас писать фэнтези с научной фантастикой, отдавая им предпочтение перед литературой реалистической, злободневной?

Дж. В.: Я с этими людьми не согласен. Они отчего-то считают эфемерности дня нынешнего чем-то значительным, непреходящим, полагают, что жёлтые автобусы и пожарные краны останутся с нами навеки. Однако на деле значительны и непреходящи только творения человеческого разума (среди каковых автобусы с пожарными кранами – сущие мелочи) и вещный, физический мир. В литературном контексте первое – епархия фэнтези, а второе – научной фантастики. По-моему, реальность нельзя считать чем-то вроде «лезвия ножа» в ткани времени. И, разумеется, всерьёз взявшись за изучение физики, вы обнаружите, что никакого ножевого лезвия во времени на самом деле не существует. Если рассекать, резать время всё тоньше и тоньше, момента, называемого настоящим, просто не станет. Останутся только будущее и прошлое.

Н. К.: Похожие мысли вы высказывали в одной из своих статей о фэнтези: там говорилось, что ландшафт фэнтези – вовсе не ландшафт мифа, но ландшафт будущего. Будьте добры, объясните, как это понимать?

Дж. В.: Ну, я полагаю вполне очевидным, что способности человечества изменять окружающий мир в угодных ему направлениях возрастают день ото дня. Возьмём случай наиочевиднейший: сейчас мы в самом начале биологической революции; примеры тому – клонирование и умение объединять биологический материал двух разных организмов. Под «разными» – и это уточнение отнюдь не излишне – я имею в виду организмы с разной видовой принадлежностью. Развив умение воплощать мир наших грёз в реальность далее, мы сотворим волшебного летающего коня из «Тысячи и одной ночи». И ещё в нашем веке (а в первой половине следующего столетия уж точно) увидим живых единорогов, поскольку людям единороги нравятся, а создавать их, как только генная инженерия до этого дорастёт, станет проще простого. Начинаем с коня, добавляем пару-другую модификаций – и вот вам, пожалуйста, мифический единорог. А хочешь – вот тебе и сатир либо фавн из древних мифов. На этом у меня построена пара рассказов – например, «Женщина, которая любила кентавра Фола» [и «Женщина, которую любил единорог» – П. Р.]. Но если даже вы прирастите человеческую голову к конскому туловищу и решите вопрос с питанием сотворённого существа, всю жизнь держать его на кухне, будто кошку, у вас не получится: со временем оно вырвется на свободу. А может статься, кентавр окажется куда лучшим человеком, чем вы, и вы обнаружите, что не можете до бесконечности держать его взаперти, и это далеко не все связанные с генной инженерией проблемы, с которыми людям придётся когда-нибудь разбираться. В частности, разумеется, с проблемами куда более опасными – например, с созданием новых инфекционных болезней.

К. Р.: Как по-вашему, быть может, это и есть одна из причин тому, что некоторые читатели, некоторые из моих студентов обвиняют научную фантастику и фэнтези в чрезмерных самоповторениях? Они ведь постоянно твердят, что вы раз за разом используете те же материалы и те же темы, а я твержу им в ответ: оценивайте вариации!

Дж. В.: Да, на мой взгляд, повторяемость в них наблюдается нередко, однако определённые механизмы применяются в научной фантастике просто постольку, поскольку без них никуда: вот, например, идея межпланетных и межзвёздных путешествий позволила написать уйму произведений, которые не смогли бы появиться на свет, если б у автора не нашлось хоть какого-нибудь способа забросить героев на иную планету. В этом смысле НФ – да, повторяется, но я не думаю, что сейчас так уж много пишут именно о межзвёздных путешествиях самих по себе.

Н. К.: Та же самая повторяемость проявляется и в фэнтези. Сейчас я думаю о вашей «Книге Нового Солнца» – о том, как в ней используются традиционные для фэнтези мотивы. Такое чувство, будто вы целенаправленно воздаёте должное жанру. Тут и полученный в подарок драгоценный, надёжный меч, напоминающий Эскалибур, и наделённый таинственной силой самоцвет под названием «Коготь Миротворца», заставляющий сразу же вспомнить о толкиновском Кольце. Всё это сделано намеренно, в качестве дани канонам?

Дж. В.: В некотором смысле, да. Однако прежде всего я ставил перед собою задачу показать, как нечто подобное может произойти, а во-вторых, какой эффект может возыметь в действительности обретение подобного меча, подобного самоцвета, либо реликвии. На самом деле Коготь Миротворца и есть реликвия, а около половины обозревателей, читавших мою книгу, сочли «Терминус Эст» волшебным мечом, но нет, ничего подобного. «Терминус Эст» – просто невероятно древний, драгоценный меч весьма искусной работы.

Н. К.: Вы не раз по самым различным поводам признавались, что до смерти боитесь академических исследований вашего творчества, того самого, что мы старательно обходим по краешку в сегодняшнем разговоре о «Книге Нового Солнца». Отчего же?

Дж. В.: Я полагаю, студенты склонны проникаться антипатией к тому, что их заставляют читать на занятиях, и очень, очень не хотел бы увидеть, как научная фантастика и фэнтези, лишённые клейма скверных, едва ли не преступных жанров, обретут этакую академическую благопристойность, поскольку, на мой взгляд, чуть только это произойдёт, многие наверняка скажут: «А, скукотища, не желаю я их читать». Вот я читал дешёвые «бульварные» журнальчики, когда увлекавшимся ими ребятам зачастую приходилось читать их под одеялом, с фонариком. Почему? Потому что родители запрещали чтение «этой макулатуры» настрого, а в результате мальчишек только ещё сильнее тянуло к ней.

Н. К.: Таким образом, вы возражаете против научного анализа вашего творчества скорее из-за воздействия, которое он окажет на читателей, чем на вас как писателя. А не досаждают ли вам критики и обозреватели, отзывающиеся о ваших произведениях нелестно? Не считаете ли вы, что в неких кругах отзывы критиков влияют на творчество авторов?

Дж. В.: Думаю, с некоторыми из авторов так и выходит, но сам я себя к таковым не отношу. Если писатель настолько зависит от мнения критиков, особенно критиков из академической среды, по-моему, ему следует попросту прекратить чтение критических статей. Лично я не вижу в них никакой пользы. Да, прочитав нелестный обзор или статью критика, разносящего моё произведение в пух и прах, я здорово падаю духом, но ненадолго, от силы минут на сорок пять. А есть ведь люди, которых вещи подобного сорта выбивают из колеи на годы!

Н. К.: Отчего же «особенно критиков из академической среды»? Отчего вы к ним особенно строги?

Дж. В.: На мой взгляд, критики-литературоведы гораздо дальше от общих, народных вкусов, чем газетные обозреватели. Во-вторых, писатели, принимающие всерьёз критику вообще, склонны воспринимать их гораздо серьёзнее, а почему? Литературоведы умеют выражаться сногсшибательными словесами, ссылаться на творчество Джеймса Джойса и ещё Бог знает на что. Всё это весьма, весьма впечатляюще, но если подобная критика деструктивна, на неё не следует обращать внимания. Это же всё равно что биться головой о стену.

Н. К.: Считаете ли вы, что поклонники научной фантастики отличаются от читателей, предпочитающих классическую беллетристику?

Дж. В.: Да. Думаю, да.

Н. К.: Чем же именно?

Дж. В.: Так и знал, что спросите. Надо было ответить «нет».

Н. К.: Ну извините.

Дж. В.: Так вот, от общей массы они отличаются очень. Начать с того, что поклонники научной фантастики, по-моему, гораздо понятливее. Умнее. Тут надо заметить, что под поклонниками «классической беллетристики» я имею в виду вовсе не тех, кто читает Шекспира и Данте. Я говорю о людях, читающих что-нибудь вроде «Бастарда» Джона Джейкса. На мой взгляд, поклонники научной фантастики куда меньше пугаются новых идей, охотно бегут от сиюминутной действительности, тогда как читающие классическую беллетристику откровенно боятся разлуки со «здесь и сейчас».

Н. К.: Однако же множество произведений классической беллетристики – например, те же любовные романы от «Harlequin Enterprises» – литература куда более эскапистская, чем НФ, поскольку гораздо меньше связаны с какой-либо реальностью вообще.

Дж. В.: Да, я с этим согласен, но оцените разницу. Это бегство от действительности не пугает, какие бы там ни описывались приключения. По-моему, те, кто читает научную фантастику либо фэнтези, ищут своего рода приключений, а те, кто читает романы от «Harlequin», ищут своего рода рай.

Н. К.: И приключения, конечно же, могут быть не просто телесными – интеллектуальными!

Дж. В.: О, разумеется, разумеется! В идеале необходимо и то и другое. И интеллектуальный, либо духовный компонент, и компонент физический.

Н. К.: Из всего вами сказанного, да и из «Книги Нового Солнца» следует, что вы не проводите отчётливой границы между научной фантастикой и фэнтези.

Дж. В.: Ваша правда, не провожу, и, мало этого, не вижу, каким образом их отчётливо разграничить. По сути, речь-то тут всего-навсего о книгоиздательских категориях – на какой из стеллажей отправить эту книгу, а на какой ту. Научная фантастика всегда до определённой степени фэнтези. Если я, скажем, пущусь в экстраполяции, начну предугадывать, какой окажется наука следующего пятидесятилетия, мои экстраполяции – уже фантазия сами по себе: делать вид, будто считаешь их стопроцентно верными, значит изрядно кривить душой. Верными на сто процентов они не окажутся ни за что, хотя несколько потрясающих попаданий в точку возможны вполне. На мой взгляд, единороги, помещённые в наш мир, а не в мир средневекового прошлого, – научная фантастика чистой воды, и… сами видите, спорить на эту тему можно до бесконечности. Если кто-либо в девятнадцатом столетии писал книги о роботах или механических людях – а таких было написано не одна и не две, – роботы, как правило, изображались заводными, наподобие часовых механизмов. В то время всякий, считавший подобные вещи невозможными в принципе, воспринимал эти книги как сказки. Как фэнтези. Ну а мы, вспоминающие механических людей прошлого, можем видеть, что роботы, мобильные роботы – дело вполне возможное, будь то промышленные машины, электронные игрушки Диснея или ещё что-то этакое. Посему для нас они – научная фантастика. Но разве минувшая сотня или две сотни лет способны изменить жанр книги? Нет, всё зависит исключительно от предубеждений, с которыми её воспринимаем мы.

Н. К.: Так вот отчего в «Книге Нового Солнца» наука так часто, порой прямо в одном и том же абзаце, переплетается с магией – либо явлениями, ею кажущимися! Таким образом вы выражаете собственную позицию в отношении науки и магии.

Дж. В.: Именно. Если вы считаете, что не знаете, как работает радио – а большинству ведь, как оно работает, неизвестно, все они только думают, будто разбираются в вопросе, поскольку знакомы с радио всю жизнь, – радиоприёмник становится для вас волшебным устройством. Ларчик, говорящий с вами на разные голоса… чем не фэнтезийный артефакт? Ну а если вы знающий радиолюбитель, способный самостоятельно собрать приёмник из набора деталей, приобретённых в «Тэнди», перед вами уже аппарат из НФ.

К. Р.: Именно этим ваша книга, среди прочего, и поразила меня с самого начала. Восхищаюсь писателем, не боящимся браться за такие трудные задачи… по-моему, это ещё одно из ваших достижений!

Н. К.: Севериан не внушал мне антипатии даже в самом начале, а прочитав до конца три первых тома, я задалась вопросом, отчего же не нахожу палача отталкивающим, и решила: наверное, отчасти потому, что вы начали с его детства. Показали мне, как окружающий мир влияет на его образ мыслей, на отношение к тем или иным явлениям, свойственное ему изначально. Начни вы с описания исполняемой им казни, возможно, я отнеслась бы к нему иначе, но к такому, как есть, антипатии не испытывала никакой.

Дж. В.: Некоторые попросту бросали читать первую книгу, одолев около сотни страниц, поскольку главный герой – палач, а для них это невыносимо. Не могут они с этим смириться, а может быть, не хотят.

К. Р.: Ну описания палача действительно без определённой выдержки, стойкости духа не одолеть.

Н. К.: Рукописи первого тома вы к публикации не предлагали, пока не закончили всех четырёх томов, верно?

Дж. В.: На тот момент все они были завершены во второй редакции. Вначале я закончил первую редакцию тетралогии, затем вторую редакцию каждого из четырёх томов, и только после этого взялся за окончательные редакции первой книги.

Н. К.: И, таким образом, ещё до публикации первого тома точно знали, чем всё закончится и что из этого выйдет.

Дж. В.: Ещё бы.

Н. К.: Помнится, как-то раз вы признались, что не можете писать, не видя концовки в самом начале.

Дж. В.: По-моему, без этого начинать просто глупо. Я думаю так: вот мы стараемся изобразить на бумаге ход собственной мысли. Любая история должна с самого начала подсказывать, чем кончится дело. Когда же дело доходит до концовки, читатель должен сказать, во-первых: «Да, я не понимал, к чему всё идёт, однако шло всё именно к этому», а во-вторых: «Не понимаю, как писатель мог написать нечто подобное, не зная концовки заранее».

Н. К.: Допустим, история у вас в голове сложилась. Каков дальнейший порядок работы? Нужен ли долгий период проращивания её из семени, прежде чем вы начнёте излагать ход собственной мысли на бумаге?

Дж. В.: Да. Думаю, да. В основе своей «период проращивания» состоит из соединения… из состыковки между собою ряда идей. Идей у меня в голове обычно болтается множество: что, если б такой-то и такой-то герой существовал в действительности, что, если б в действительности существовали такие-то и такие-то места… Думаешь над этим, думаешь, и рано или поздно всё… вернее сказать, ряд подобных идей – щёлк! – становятся по местам. Становятся, а я говорю: «Ух ты, если с этим героем, да в таком вот месте, произойдёт то-то, дальше, естественно, выйдет так-то и так-то»… и вот тогда уже вижу историю, понимаю в основных, в общих чертах, с чего её следует начать, куда направить и чем закончить. Но без фальстартов тут, конечно же, не обходится.

К. Р.: То есть начинается у вас всё с «что, если»?

Дж. В.: Можно сказать и так.

К. Р.: Однако откуда же берутся эти «что, если»? Имеется ли у «что, если» тех разновидностей, которые вы начинаете состыковывать воедино, какой-то определённый генезис?

Н. К.: Другими словами, старое доброе: «Где вы берёте идеи»?

Дж. В.: Да…

К. Р.: Нет ли у вас чего-то вроде непременного комплекса упражнений, установленного порядка подобной работы? Читая курс «Фэнтези и любовный роман», я заставляю студентов работать над собственными «что, если», и некоторым из них никак не удаётся даже начать. Поэтому мне и пришло в голову: может, у вас какие-то определённые методы, упражнения есть?

Дж. В.: Подобные упражнения, а называются они мозговым штурмом, я проделывал бессчётное множество раз – выдумывал всевозможные истории, заключая каждую в одно предложение. Могу сесть с блокнотом и за полчаса навыдумывать себе столько работы, сколько не переделаю и за два года. Вот вы можете сказать, что произойдёт, если урод из ярмарочного паноптикума действительно окажется тем, кого должен изображать? Допустим, русалка. Изобразить её, имея определённым образом искалеченные ноги и так далее, вполне возможно. Но что, если одна из уродов, русалка, окажется настоящей русалкой? Поймёт ли это она сама? Поймут ли остальные? Если поймут, каким образом? Чем всё это обернётся в результате, и так далее и так далее?