Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– Речь о духе, покидающем тело после смерти. Тело – это дом из моего примера, а жизнь – жена, поддерживавшая в доме тепло и уют.

– А-а, – закивав, протянул Азейин.

– Возможно, её муж, как полагает легерман Леув, отправляется к богам, а может, всего-навсего уходит во мрак – сейчас для нас это неважно. Суть в том, что он покидает обустроенный женой дом окончательно и бесповоротно.

– Птичка – идти, – внезапно объявил Орев, скакавший вокруг стола, выпрашивая угощение. – Идти Шёлк.

– Уж не хочешь ли ты, Орев, сказать, что желаешь умереть вместе со мной? Надеюсь, всем сердцем надеюсь, нет. В Гаоне рассказывали о тех, кто, готовясь расстаться с жизнью, умертвлял любимое животное, обыкновенно коня либо пса, чтоб тот сопровождал хозяина в посмертии, а на родине, под Длинным Солнцем, их правители доходили, ни много ни мало, до приказаний сжечь на собственных погребальных кострах любимых жен… Нет, нет, лично я искренне надеюсь, что после моей смерти никого из моих друзей и родных не постигнет столь глупая, столь жестокая гибель!

– Я думать, когда дух уходить, человек умирать, – подал голос Звар, до сих пор не проронивший ни слова.

– Нет, – покачав головой, возразил я, – умирает он от пули, пущенной в сердце, или поражённый какой-либо хворью, или если лошадь лягнёт, как подсказал мне однажды некий весьма мудрый друг. Однако ты завёл речь о крайне важном моменте – что дух не есть жизнь, а жизнь не есть дух. А также, что вместе то и другое – единое целое. Муж – не жена, и жена, ясное дело – не муж, но в совокупности оба они – одно. Я же веду вот к чему: пусть человек из моего примера со смертью жены покинул свой дом навсегда, однако до этого выходил из дому множество раз… ну, скажем, прополоть огород или на рынок, за новыми башмаками. В этих случаях он уходил, намереваясь вернуться.

– И дух может уходить точно так же, на время, верно, отец? – пришёл мне на помощь Шкура.

– Именно! Любому из нас случалось грезить наяву. К примеру, воображать себя плывущим на новой лодке, которую строишь в действительности, или скачущим на игривом, норовистом жеребце, которого у тебя на самом деле нет и не будет. Большинство снов, снящихся нам по ночам, – грёзы того же разбора… да, «грёзы», вернее названия не придумаешь. Однако порой нам снятся другие сны. Их у нас тоже принято называть снами, грёзами, но на деле это не что иное, как воспоминания вернувшегося в спящее тело духа, на время покидавшего его и странствовавшего сам по себе.

Азейин недоверчиво осклабился, однако явно чувствовал себя слегка неуютно, а Влюг, Леув и Звар слушали меня вытаращив глаза и разинув рты.

– Именно так и случилось нынче с тобой и рядовым Влюгом, – объяснил я Азейину. – Пока вы спали, ваши духи, покинув тела, отправились спать куда-то ещё. Там дух Влюга…

Оборвав фразу на полуслове, я поднялся на ноги.

– Прошу прощения, но должен оставить вас ненадолго. Занимаясь стряпнёй, я снял принесённый Оревом перстень и позабыл его в кухне, на полке.

Прежде чем кто-либо успел возразить, я поспешил к двери. Перстень оказался на месте, там, где я его и оставил, рассудив, что мне вполне может потребоваться повод покинуть сотрапезников. Надев его на палец, я прошёл через кухню, заглянул в личные комнаты содержателя постоялого двора с супругой и застал хозяина за одеванием, причём брюки он натягивал с немалым трудом.

– Я слышал, ты прихворнул, – заговорил я, – и подумал: неплохо бы навестить тебя, проверить, что с тобой. Если вам с женой хочется есть, я с удовольствием приготовлю что-нибудь.

– Мы так ослабнуть, мессир, – прокряхтел он, усаживаясь на брачное ложе. – Спасибо. Спасибо. Что-нибудь… так.

Вернувшись в общий зал, я объяснил положение дел Азейину с его штурмовиками, и мы со Шкурой отправились приглядеть за хозяевами. Как я и опасался, обоих покусала Джали, но ничего, оправятся… если, конечно, она оставит их в покое хотя бы на два-три дня. Сейчас Джали ещё спит, хотя время давненько перевалило за полдень.

– Девочка – спать, – докладывает Орев, только что слетавший к нам в комнату, проверить, что там да как.

Оба мы согласны: спит – и пускай спит дальше. Я укрыл её одеялами так, что лица почти не разглядеть, и, разумеется, оставил ставни закрытыми, а Азейин с Влюгом пообещали её не тревожить.

Азейин решил дальше сегодня не ехать.

– Закон и порядок мы здесь, с удобством, блюсти есть не хуже, чем в эти гиблые сугробы. Снег – кони ноги ломать, – рассудил он, и я поддерживаю его в этом от всего сердца.

Перстень, что крайне странно, на большой палец больше не лезет. На безымянном ношу.

Плечо его вновь стиснула рука Свина.

– Дома, браток. Поверь Свину: дома кругом. Всюду.

Донельзя уставший, он даже не задался вопросом, откуда Свин это знает.

– Тогда давай остановимся тут да расспросим, если с нами захотят разговаривать.

– У тя, браток, карманы от карточек лопаются?

– Нет, – признался он. – Нет, не лопаются.

– И у меня. И у Горева, Свин чо хошь ставит, тоже. Что, Горев, есть карточка-другая, а? Нету? Вот то-то и оно!

– Бедная птичка!

– Однако ж добрые люди порой склонны поступать милосердно, а нам не нужно ничего, кроме места для отдыха да кое-каких сведений.

– Это тебе, браток… – Дробный стук спрятанного в ножны меча начал удаляться, как и громадная фигура Свина, озарённая сиянием небесной тверди. – А вот Горев наверняка голодный. Что, Горев, жрать хошь? Гляделку склевал бы, а? Ясное дело, склевал бы. Только не говори, будто в жизни гляделок не жрал, Горев: уж Свин-то вашу породу знает!

– Р-рыбьи головы? – осведомился Орев, перепорхнув на плечо к Свину.

– В точности! Идёшь, браток?

Обтянутые кожей ножны застучали о дерево, а затем всё вокруг стихло. Теперь тишину нарушало лишь постукивание его собственного посоха да шарканье ног.

– Да, – отвечал он. – Я малость ошибся, не понял в точности, где ты. Скажи, как ты узнал, что здесь всюду дома? Я их сумел разглядеть только после твоей подсказки.

Ножны меча вновь застучали в дверь.

– Чувствую. Циферблатом чувствую.

Неужто они уже достигли окраин Вирона? Не может быть!

– И много их?

– По обе стороны от дороги. Большего от Свина не жди.

– Однако и это немало.

– Точно, слепой Свин, слепой. Вон Горев те куда больше расскажет. Сколько их, Горев? Давай, посчитай-ка, а мы послушаем!

– Дома – много, – откликнулся Орев и часто защёлкал клювом.

– Пожалста, вот те и ответ.

Обтянутые кожей ножны забарабанили в дверь.

– Слышишь чего, браток, нет? Обычно их там, внутри, не слыхать. Может, тоже учтивого стука не слышат, а? А если Свин ногой в ихнюю дверь постучит, услышат же? Вроде должны бы.

Очевидно, грохот, подобный взрыву, издала дверь под ударом громадного сапога.

– Не надо! Не надо, прошу тебя. Идём лучше к другому, к следующему дому.

– Ну да!

Новый удар оказался столь громок, что мог бы, пожалуй, привлечь внимание божка на мосту в доброй лиге отсюда.

– Поди прочь! – донеслось изнутри.

– О, вроде бы поддалась, – пророкотал Свин. – Ещё разок, и на досточки разлетится. Счас, счас…

С этим он, дабы подкрепить слова делом, снова что было силы ударил в дверь сапогом.

Из-за двери донёсся испуганный женский голос.

– Что она говорит, браток? Ты разобрал, нет?

– Нет.

Кончик посоха, наконец, нащупал громадный сапог Свина.

– Будь добра, отвори дверь, – слегка повысив голос, заговорил он. – Клянусь, мы не сделаем тебе ничего дурного.

Из щели между дверью и косяком хлынул наружу золотистый свет, а после внутри заскрежетал, грохнул об пол снятый со скоб и приставленный к стенке засов.

– О, – удовлетворённо крякнул Свин, – так-то лучше.

Отворившаяся на толщину большого пальца дверь тут же подалась внутрь: Свин, опустившись на колено, толкнул её могучим плечом. Женщина за дверью разразилась истошным визгом.

– Прошу, успокойся. Бояться нечего. Открой ты на стук, дело обошлось бы вовсе без шума и гама.

– Кто ты, сударь?

Голос велевшего им убираться прочь заметно дрожал.

Переступив порог, он опустил руку на плечо хозяина дома, успокаивая его, будто пса либо лошадь.

– Мой друг слеп. Ты же не боишься слепца, не так ли? Ну а меня тем более бояться незачем. Мы пришли вовсе не с тем, чтоб ограбить вас. Будь добр, убери нож: вдруг ранишь кого-нибудь.

Хозяин дома отступил назад, отчего его супруга сдавленно, в ужасе пискнула. В одной руке он держал свечу, а в другой мясницкий тесак внушительной величины и, кажется, не собирался расставаться ни с тем ни с другим.

– Вот, так много лучше. Да благословит Иносущий, и Пас, и все прочие боги сей дом.

Улыбнувшись, гость осенил хозяев знаком сложения, а затем повернулся назад, к Свину, и невольно поёжился, впервые как следует разглядев его невероятно огромное лицо, грязные обноски, всклокоченные волосы и курчавую чёрную бороду. Приготовившийся войти в дом на коленях, Свин поднырнул головой под притолоку и теперь тщился протиснуть в дверной проём плечи.

– Понимаете, мы ищем глаза… – (В сложившихся обстоятельствах на ум ничего лучшего не приходило, но и это казалось весьма удачной находкой.) – Глаза для моего друга. Не знаете ли вы врачевателя, способного заменить слепые глаза зрячими?

– Так это в-вам в г-город надо, – кое-как выдавил хозяин дома. – В Вироне, может, и сумеют.

Какой-никакой, а прогресс!

– Прекрасно. К кому же там обратиться? Как его звать?

– Не з-знаю, но… но…

– Но, возможно, там кто-нибудь да найдётся?

Хозяин дома истово закивал.

– Да, вижу… хотя мой злополучный друг лишён сей возможности. Вижу, нам следует идти в город.

Хозяин дома закивал куда истовее прежнего.

– Так мы и сделаем. Но прежде нам нужен отдых.

Припомнить, когда ему в последний раз удалось поспать, он так и не сумел.

– Посему мы и вынуждены просить тебя о приюте и пище…

– Р-рыбьи головы? – осведомился Орев, устраиваясь у него на плече.

– Что-нибудь для моей птицы и что-нибудь… хотя тут, боюсь, какой-нибудь малостью не обойдёшься… для моего друга, Свина. Мы очень сожалеем, что напугали вас, однако услышали за дверью ваши голоса, а когда вы не откликнулись на стук, Свин разозлился и…

В ответ хозяин дома проворчал себе под нос нечто невнятное.

– Благодарю тебя. Благодарю от всего сердца. Твоё гостеприимство придётся очень, очень ко времени.

– Не похож он на авгура, – довольно громко шепнула на ухо мужу супруга хозяина.

– А я и не авгур. Просто мирянин, как и твой муж, и дома меня ждёт жена. Тебя задело моё благословение? Уверяю, мирянин, а также мирянка вправе благословлять, кого пожелает.

– Я – Выжлец, – представился хозяин дома, – а жену мою зовут Пижмой.

С этими словами он сунул мясницкий тесак жене, однако та шарахнулась прочь, и тогда хозяин дома, бросив его на кресло, протянул гостю руку.

– А меня зовут Бивнем.

Стоило им обменяться рукопожатием, Свин тоже протянул хозяину ладонь величиною с совок бакалейщика.

– Прости, что напугал вас.

– Ну, а мою птицу…

– Ор-рев!

Узкое, бледное лицо Пижмы озарилось улыбкой.

– Пойду, похлёбки вам разогрею.

– Поспать можете здесь, – решил Выжлец. – Здесь, в доме, или… Вы как, не против поесть на заднем дворе? Тут будет малость тесновато, а на задах у нас громадное дерево и стол под ним, и скамейки.

На том и порешили. Свин уселся на землю, а двое других устроились на упомянутых Выжлецем скамьях.

– Пиво у нас найдётся, – слегка виновато признался Выжлец, – а вот вина, прошу прощения, нет.

– А с водой как?

– О, колодец у нас – что надо! Ты, значит, воду предпочитаешь?

– Точно так. Спасибо тебе.

Едва успевший сесть, Выжлец весьма расторопно вскочил на ноги.

– А тебе чего, Бивень? Пива?

– Лучше стаканчик воды. И, если тебя не слишком затруднит, прихвати ещё какую-нибудь небольшую посудинку, под воду для Орева.

Тут во двор вышла Пижма с оттопыренными карманами и курящейся паром супницей в руках.

– Стараюсь, понимаешь ли, чтоб огонь в плите не угас, чтоб не растапливать заново для каждого блюда. Готова поспорить, твоя жена делает точно так же.

– Считай, в этом споре ты выиграла, – кивнув, подтвердил он.

– То-то. Когда мы похлёбку готовим, отчего б не оставить её там? Пускай остаётся горячей: в случае чего, греть долго не надо. Только… только в ней, наверное, ничего особенного и нет. Всё то же, что мы с Выжлецем обычно едим. Бобы, картошка и морковки малость, для вкуса.

– И пахнет здорово тож. Ветчинка… Свин чует.

Супница заняла почётное место посреди стола, рядом со свечой Выжлеца. Вокруг неё со звоном встали две пары больших, глубоких мисок, а в мисках звякнули ложки.

– Сейчас и хлебца принесу. Как её звать, Бивень?

Захваченный врасплох, он удивлённо взглянул на Пижму.

– Ну, супругу твою?

– А-а, да. Крапивой. Зовут её Крапивой. Не знала ли ты её в детстве? В городе, многие годы назад? Думаю, вряд ли, но…

– Нет, нет. Имя-то не из расхожих. По-моему, Крапив у меня в знакомых не было ни одной.

Подавшись назад, Пижма задержалась у колодца, в спешке перебросилась парой слов с мужем и удалилась на кухню.

– Сейчас принесёт чашки или ещё что, – пояснил Выжлец, поставив на стол, возле супницы, ведёрко с водой. – А мне – пива. Надеюсь, ты не против?

– Ни в коей мере, – ответил он и ненадолго умолк, собираясь с мыслями. – Нельзя ли мне… вернее сказать, нельзя ли нам для начала рассказать друг другу, кто мы таковы? Да, понимаю, не слишком обычный способ начинать беседу, но, видишь ли, мне крайне необходимы кое-какие сведения, и я надеюсь, что, узнав, для чего они мне, вы, все трое, охотнее расскажете обо всём вам известном.

Вернувшаяся Пижма водрузила на стол хлебную доску, большой каравай чёрного хлеба и тот самый мясницкий тесак, а после раздала всем по жестяной кружке.

– Ну, кто таковы мы с Выжлецем, могу рассказать я, и сейчас расскажу, если только он сам не захочет. Выжлец?..

– Валяй, – откликнулся её муж.

Свин, отыскав ощупью кружку, толкнул её через стол.

– Мне лучше вы кто-нибудь налейте.

– Имена наши ты уже знаешь, – начала Пижма. – А ещё спрашивал, не водила ли я знакомство с твоей женой, в городе, когда девчонкой была. Нет, не водила. Выросла я здесь, в Тупике, и Выжлец тоже. А в городе нам уже после какое-то время пожить довелось… лет пять всего, как вернулись. Тогда здесь работы не найти было вовсе.

– С работой здесь и сейчас не ахти, – заметил Выжлец.

– Потому мы и отправились в город, и работали там, пока мой отец не преставился, а матушка, схоронив его, не написала, что мы его лавкой заняться можем.

С этим Пижма принялась разливать по мискам похлёбку.

– Её матушка рядом, в соседнем доме живёт, – пояснил Выжлец, – оттого Пижма и встревожилась так, когда ты пригрозил и к ней в дверь сапогом постучаться.

– С тех пор так торговлей и живём. Выжлец ездит в город, подыскивает нужный людям товар по сходной цене – у него это замечательно получается. А мы с матушкой обычно присматриваем за лавкой, торгуем. Есть у нас и молотки, и гвозди – их кучами продаём. И сапожные гвоздики, и винты, и вообще всякий скобяной товар, и глиняная посуда.

– И пилы, и свёрла, и рубанки, и ещё всякое, о чём жена помянуть позабыла, – добавил Выжлец. – Я, прежде чем лавка нам отошла, столярничал. Домик этот – наш собственный, а соседний дом с лавкой её матушке принадлежат. Мы ей каждую неделю долю с выручки отдаём, а она Пижме с торговлей порой помогает. Вот кто мы такие есть, Бивень, как на ладони… ну, разве что тебе ещё о братьях с сёстрами охота послушать.

Он покачал головой.

– Благодарю вас. Согласно приличиям, нам, гостям в вашем доме, следовало начать первыми, – ответил он, возвращая Свину кружку, наполненную колодезной водой. – Держи, Свин. Уверен, вода хороша. Если не ошибаюсь, когда мы встретились, ты говорил, что идёшь на запад?

– В точности так.

Начерпав воды в свою кружку, он протянул ковшик Ореву, чтобы тот тоже сумел напиться.

– Не против ли ты рассказать о себе ещё кое-что? Если против, этого, разумеется, хватит, но…

– Ха! Ясное дело, не против. Не люблю, знаешь, сопли распускать… О чём рассказать-то?

– Что с тобою стряслось? – собравшись с духом, полюбопытствовала Пижма. – Как ты…

Свин громко, басовито захохотал.

– То есть с чего ты раньше таких здоровил не видала? Вот, таким уродился. Не зря ж мамка выродком звала.

– А как ты… – Тут Пижма осеклась на полуслове. – Нам… нам очень хотелось бы завести ребёнка, но я, понимаешь, волнуюсь: вдруг что-то не так пойдёт? Нет, не… я не о том, что он большим, сильным вырастет, – наоборот… я…

– Не в обиду, – вмешался Выжлец. – Скажи, мальчишкой ты зрячим был?

– Ха! Ясное дело. В штурмовиках служил, да вот в плен угодил и пришёлся им не по вкусу. Вижу: кинжал к гляделкам тянется, и всё. С тех пор ничо не вижу. После водили меня туда-сюда, напоказ, только Свин никого уж не видел. Слышал – эт да. И швырялись там в меня всяким… а дело было там, в светлых краях. В горах. Тут-то не то, тут равнины.

Умолкнув, Свин шумно, с хлюпаньем, отправил в рот ещё ложку похлёбки.

– А ты, браток, пошто не ешь ничего? Чо с тобой, а?

– Я-то? – Спохватившись, он тоже взялся за ложку. – Наверное, потому, что ты бы услышал, как я ем… хотя я и с похлёбкой, и с супом стараюсь управляться как можно тише. Итак, Свин, ты пришёл сюда в поисках глаз?

– Точно так. Ты, браток, про малый народец знаешь?

– Про малый народец… о ком ты? О детях или, может, о нас? Мы ведь тебе тоже наверняка кажемся совсем маленькими.

– Не-е, куда меньше вас. Тут люди о таком знать не знают, а вот в светлых краях – там дело другое. Там они шастают туда-сюда, появляются, исчезают. Вот такусенькие, – пояснил Свин, подняв ладонь разве что самую малость выше столешницы. – Это мужички их, а девки ещё того меньше. Пока мне гляделки не вынули, они вовсе не появлялись… почти. Ну, близко их мало кто видел. Потом уже зачастили: знали, что меня-то неча бояться, коли сам не сунешься под руку.

На время умолкнув, Свин запустил толстенные пальцы в бороду.

– А может, до того они вовсе носу не казали… кто их разберёт? Один такой, Фланнаном звали, чаще всех приходил. Ты, браток, точно похлёбку не будешь?

– Пожалуй, я не особенно голоден, – начал он, – и…

– Птичка – кор-рм!

– И, кроме того, слушаю тебя со всем вниманием, – продолжил он, коснувшись губами ложки с похлёбкой. – Значит, было всё это в горах… в светлых краях, как ты выражаешься, так?

– Хо! В точности так. Наша братия за мной приглядывать, после того как те меня своим отдали, не пожелала. Сижу один, сам по себе, под солнышком греюсь. На камне сижу, знаю, что солнышко: циферблат-то греет, и тут – Фланнан, как снег на голову. Иди, грит, на запад, там те новые гляделки дадут. К тому концу солнца иди: так, мол, из самого Майнфрейма сказано… ты чего, браток? Чо тя так зацепило?

Обронённая им ложка плюхнулась в миску с похлёбкой.

– Да что с тобой? – заволновалась и Пижма.

– Теперь понятно! Теперь… ну и дурень же я! Сразу ведь сообразить был должен, как только ты, Свин, помянул о малом народце. Они ведь по небу летать умеют, так?

– Летать-то, браток? Ещё как умеют!

– Здесь мы зовём их летунами, – пояснил он, – и с одним из них я даже свёл знакомство. А твои горы – это не Горы ли, Взирающие На Горы?

– Точно так, браток, они и есть, только на ихнем-то языке уж больно длинно выходит, вот Свин обычно и говорит попросту, «горы».

– Горы, Взирающие На Горы, – пояснил он Выжлецу с Пижмой, – окружают Майнфрейм у Восточного полюса. Я побывал там однажды, и нам как раз над ними лететь пришлось.

– Так ты тоже умеешь летать? – ахнула Пижма, вытаращив глаза. – Как летуны?

– Нет, я летел… наверное, лучше всего сказать «пассажиром», на воздушном корабле тривигантской рани. И Чистик с Синелью, и мы с Крапивой, и майтера с патерой Реморой, и ещё уйма народу… и всем нам, прибыв в Майнфрейм, довелось побеседовать с умершими. Да, понимаю, поверить в подобное трудно, и если вы не поверите мне, нисколько на вас не обижусь…

– Птичка – идти! – объявил Орев.

– Да неужели?

Выловив из миски ломтик сельдерея, он протянул ложку Ореву.

– Это же… – Слегка опомнившись, Пижма отбросила со лба длинную прядь волос. – Да, Бивень, ну и удивительные же вы люди! И ты, и товарищ твой.

– Всякий человек по-своему необычен, – без тени улыбки возразил он. – Конечно, я взял от жизни куда меньше, чем следовало, не слишком многому у неё научился, однако данный урок усвоил твёрдо и ни секунды в сём не сомневаюсь… а это чего-то да стоит.

Вздохнув, он вновь обратился к Свину:

– Однако тебе вряд ли хочется слушать рассказ обо мне, а мне самому о себе слушать уж точно незачем. Обо мне я и без того постоянно слышу от собственного разума, и, откровенно признаться, его болтовня изрядно мне надоела. Стало быть, этот летун, Фланнан, сказал, что на Западном полюсе тебе могут дать новые глаза? И что о такой возможности ему сообщил Майнфрейм?

– Фланнан-то? Ну да. В точности так и сказал. И как только сам упорхнул – Свин тут же в дорогу! Путь-то неблизкий, а?

– До Западного полюса? – уточнил Выжлец. – Чтоб кто-нибудь такой путь одолел, я лично даже не слышал… а ты, Бивень?

– И я не слышал. Это же сотни и сотни лиг… Если память меня не подводит, Шкиехаан, мой знакомый летун, как-то сказал, что до Восточного полюса отряду конных придётся ехать не один месяц, а Восточный полюс к нам, по-моему, куда ближе, чем Западный. Таким образом, Свину, пожалуй, придётся странствовать не один год.

Свин наклонился к нему. На громадном грубом лице, перетянутом поперёк засаленной тряпкой и озарённом снизу мерцающим огоньком свечи, отразилась отчаянная нечеловеческая решимость добиться своего во что бы то ни стало.

– Да Свин, браток, уже год как в дороге. Только, сдаётся мне, ежели там гляделки могут вставить, значит, и ещё где-то могут, а? А ежели так, отчего не поспрашивать по пути?

– В самом деле, отчего бы нет?

– Ну а ежели по пути нигде помощи не отыщется, стал-быть, судьба мне топать туда, на другой, стал-быть, конец… только тебе-то со мной переться в такую даль чо за нужда? Ежели ты вдруг себе гляделки где-нить ближе найдёшь?

Тот, кого Свин называл братком, улыбнулся, на миг поднёс к губам кружку с водой и улыбнулся вновь.

– И это, боюсь, ведёт нас прямо к моей персоне. Ну что ж, рассказать вам мою повесть?

Свин одобрительно крякнул, Выжлец с Пижмой кивнули, и даже Орев запрыгал, одобрительно закивал головой.

– Шёлк – говор-рить!

– Зовут меня, как вы уже знаете, Бивнем. Родился я в городе и жил там до пятнадцати лет, а после с целым отрядом попутчиков взошёл на борт посадочной шлюпки, унёсшей всех нас на Синий. На Синем мы основали поселение и нарекли его Новым Вироном, а вскоре после этого мы с женой, Крапивой, переселились за его пределы, на остров Ящерицы. Там мы выделываем бумагу и торгуем ею… вернее, торговали бумагой собственной выделки, пока я не отправился в путешествие.

Сделав паузу, он снова припал губами к кружке с водой.

– Как жарко здесь! Я и позабыл…

– В последнее время – да, – подтвердил Выжлец. – Летом жара, а зимы всё короче.

– Да, теперь-то припоминаю. Майнфрейм теряет власть над солнцем, и Пас старается выгнать отсюда вас всех.

– Ага, – кивнула Пижма, – вот и авгуры то же самое говорят.

– Давай дальше, браток.

– Как пожелаешь. Шло время, Новый Вирон рос, и… впрочем, называть его городом я, пожалуй, остерегусь, хотя преувеличение вышло бы разве что совсем небольшим. Разумеется, следом за нами прибывали другие, новые поселенцы, и некоторые присоединились к нам, поселились в Новом Вироне либо занялись кто возделыванием окрестных земель, кто рыбалкой, кто рубкой леса. Некоторые оказались выходцами из самого Вирона, некоторые из Лимны и прочих подвластных ему деревень, несомненно, включая и эту, а некоторые – из чужеземных городов. А если рядом приземляется партия поселенцев из чужеземного города, им, в силу причин вполне очевидных, основывать собственное поселение на месте посадки не позволяется. Таковые должны либо присоединиться к нам, нововиронцам, либо покинуть наши края. Большинство предпочитает объединение с нами.

– И я лично их понимаю, – заметил Выжлец.

– Некоторых, стыдно признаться, принуждают остаться и работать на нас силой, продают и покупают, будто скотину, но, как бы там ни было, число нововиронцев прирастает и за их счёт. Не говоря уж, само собой, о естественном приросте населения. К примеру, у нас с Крапивой три сына, и наша семья отнюдь не считается многочисленной: не так уж редко встречаются семьи с восемью, а то и десятком детей.

– И ты, браток, ищешь тут приятеля по имени Шёлк.

– Да, именно, и это самое важное, насчёт чего мне хотелось бы вас расспросить. Называть его могут кальдом Шёлком или патерой Шёлком. Не знает ли кто из вас, где можно его найти?

Выжлец с Пижмой лишь отрицательно покачали головами.

– Понимаете, дела у нас, в Новом Вироне, из рук вон плохи. Богачи борются друг с дружкой: каждый вербует в сторонники всех, кого может, и надеется спустя год-другой захватить власть. Однако любой из них уступает в силе толпе подонков, не признающих никаких законов, помимо собственных, и не стремящихся ни к справедливости, ни к миру.

– Прямо как про сам Вирон сказано, – заметил Выжлец. – Ты точно не о нём?

– Точнее некуда. Нога моя не ступала в пределы Вирона вот уже двадцать лет, и мне жаль, безмерно жаль слышать, что положение дел там столь прискорбно. Поскольку ни ты, ни твоя жена не можете сказать, где можно найти патеру Шёлка, очевидно, ваше правительство он больше не возглавляет?

– Ну да, вот уже сколько лет, – подтвердила Пижма.

– Понятно…

Сделав паузу, он помешал похлёбку и выудил из миски кусочек капусты для Орева.

– Мы надеялись, что он сможет и пожелает помочь нам. Поэтому я и прибыл сюда.

– Прямо с Синего? – полюбопытствовал Выжлец.

– Не то чтобы прямо, но – да. В прежние дни я знал кальда Шёлка довольно близко…

Пижма выдернула из кармана передника разноцветный лоскут.

– Салфетки-то! Вот же растяпа я: принесла салфетки, а раздать позабыла!

Приняв одну из салфеток, он промокнул глаза.

– Прошу прощения. Детская слабость… и я весьма, весьма о ней сожалею. Случилось так, что мне снова вспомнилось наше отбытие и последняя встреча с Шёлком. С тех пор я его больше не видел. Той ночью, одной из ночей недолгой зимы, прожитой мною здесь едва ли наполовину, в Вироне мела метель. Оставив нас, Шёлк скрылся в снежной пелене, а мы, я и Крапива, спустились под землю. Помню, как волновался, как чувствовал, что мы совершаем нечто ужасно храброе… причём то самое, чего хотелось бы от нас Шёлку… Уверен, так оно и было. Да, именно: иначе и быть не могло. Мы отправлялись в новый дивный круговорот, и долетели, однако, вспоминая, как жил с отцом и матерью, в окружении братьев и сестёр, и все мы прекрасно знали патеру Шёлка, я думаю: ах, старые добрые дни! Теперь вспоминать их так грустно… Ах, как же мы были молоды!..

– Бедный Шёлк!

– Ошибаешься, Орев, – улыбнувшись сквозь слёзы, возразил он. – Я прожил прекрасную жизнь, и она ещё не закончена. Я любил чудесную, прекрасную собой женщину и был любим. Многие ли могут сказать о себе то же самое?

– Давай уж, браток, рассказывай дальше.

– Хорошо. Ладно. Построили мы с Крапивой дом на Ящерице, подальше от краж, грабежей и стрельбы. Жили, если угодно, в бедности, однако счастливо, хотя, случалось, нам нечего было есть.

Вспомнив о необходимости подкрепить силы, он зачерпнул ложку похлёбки и попробовал угощение.

– О, в самом деле, великолепно! Несомненно, я голоден, а голод – лучшая из приправ, но превосходно, превосходно, как ни крути!

Пижма, не поднимаясь со скамьи, кивнула в знак благодарности. Длинные чёрные локоны её глянцевито блеснули, отразив огонёк свечи.

– Одним словом, на жизнь мы не жаловались – жили в довольстве, вырастили сыновей. Но вот однажды нам нанесли визит пятеро виднейших жителей поселения. Приплыли на Ящерицу, завели разговоры о положении дел, о неурожаях – в частности, о неурожае на кукурузу, катастрофически не уродившуюся в том году. Сказать откровенно, я даже представить себе не мог, к чему они ведут. И Крапива, вне всяких сомнений, тоже. В прошлом они к нашему мнению никакого внимания не проявляли, и, если им требовался наш совет, уж я-то точно мало чем мог бы помочь. Тем более что в гости к нам явился лично Мозг, один из главных в поселении с самого его основания, и Его Высокомудрие патера Ремора, и ещё трое. Могу назвать по именам и описать всех, но вам это наверняка ни о чём не скажет.

Умолкнув, он перевёл дух и продолжил:

– Как выяснилось, им – по крайней мере, так уж они полагали – представилась возможность отправить кого-либо обратно, в Круговорот Длинного Солнца. Конечно, вернуться туда было бы вовсе не трудно и на нашей собственной посадочной шлюпке, если б её не разорили, растащив почти всё, сообщавшее ей способность летать, как только она опустилась на Синий, но вновь привести её в исправное состояние возможным не представлялось. Пока мы не спустились в подземелья, нами командовал Шёлк… но об этом я, должно быть, уже говорил.

– Шёлк… Хор-роший!

– Истинно так, – без тени улыбки кивнув, подтвердил он. – Шёлк был величайшим из всех известных мне людей, и притом лучшим. Говорят, людей добрых, порядочных среди великих не много, но Шёлк был именно таким, и вдобавок умел внушать симпатию и доверие даже отъявленным злодеям. Подобным даром на моей памяти не обладал больше никто.

– Жаль, мы его не знали, – рискнула заметить Пижма, застенчиво покосившись на мужа.

– Вполне понимаю твоё сожаление. Сам я, о чём уже говорил, знал его довольно близко, и это знакомство стало одним из величайших событий всей моей жизни. Мы с Крапивой даже написали книгу о нём…

Вспомнив о еде, он отправил в рот ещё ложку похлёбки.

– Когда мы улетали, он был кальдом Вирона. Не могли бы вы рассказать, что с ним случилось после?

– Подробности нам неизвестны, – со вздохом ответил Выжлец. – Сместили его с должности, силой. Вот был бы отец мой жив, он бы тебе рассказал! Отец обо всём этом знал куда больше, чем мы с Пижмой.

– Мы тогда ещё маленькими были, – пояснила Пижма. – Это же сколько времени с тех пор прошло… лет десять, а то и двенадцать? Да, вроде того.

Выжлец кивнул, подтверждая её правоту.

– Ему хотелось, чтоб все погрузились на шлюпки, и сам он хотел лететь… по крайней мере, говорил так. Убеждал, уговаривал людей уезжать и карточки из оборота выводить начал. Вот это никому не понравилось. Возмутился народ, взбунтовался… словом, бед из-за этого вышла целая уйма. Знаю, что многие требовали арестовать его и отдать под суд, но до ареста с судом дело, по-моему, не дошло: он же, как-никак, авгуром был.

– Да, но потом-то женился, – возразила Пижма. – Женитьбу матушка до сих пор ему припоминает. Не одобряет такого.

Свин, звучно откашлявшись, сплюнул наземь.