Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

До сих пор изрядно испуганный, Бивень резко качнул головой сверху вниз.

– Ну да, конечно.

– Прекрасно. Рад, что ты меня понимаешь. Видишь ли, ко всему этому примешивался некий скверный душок, исходивший не от меня и не от Гиацинт, а от самого… акта. Часа через два или около я успокоился. То, что проделывают мужчины с женщинами, мы проделали не раз и даже не два. Счастливый, уставший, изрядно взмокший от пота, я чувствовал, что Эхидна мной недовольна, и вряд ли мне хватило бы на все это мужества, если б я не отрекся от нее в сердце после той памятной теофании. Насколько мне помнится, ты при сем также присутствовал.

Бивень вновь закивал.

– Эхидна – величайшая из богинь, кальд.

– Так и есть. Величайшая и ужаснейшая. Возможно, отрекаясь от нее, я был неправ… но о сем рассуждать не стану. Скажу лишь, что сделал, что думал, что чувствовал. В это-то время, как я уже говорил, Иносущий и удостоил меня нового, второго просветления. Всего открытого мне пересказывать не стану, ибо попросту не смогу, но главное, это он сотворил Паса. Семеро, как всем известно, чада Паса с Эхидной, и мне лично ни разу не приходило в голову задаться вопросом, откуда взялись они сами. Как по-твоему, Бивень, для чего Пас возвел меж нашими городами преграды?

Внезапный вопрос застал Бивня врасплох.

– Наверное, чтоб не дрались друг с дружкой, кальд?

– Вовсе нет. Мало того что друг с дружкой они все же воюют – причем Пас предвидел это заранее, иначе не снабдил бы города армиями. Нет, он возвел горы, выкопал озера и реки, чтоб им не удалось объединиться против него самого… точнее сказать, объединиться против Майнфрейма, чертога верховной власти над всеми людьми.

– Это тебе Иносущий сказал, кальд?

Шелк отрицательно покачал головой.

– Нет, Молот, и Молот абсолютно прав. У Иносущего, что он продемонстрировал мне со всей наглядностью, нет резонов опасаться людского сговора против него. Мы, люди, ополчались на него бессчетное множество раз, и что ни день предаем его каждый в отдельности. Страшится он – причем не за себя, а за нас – лишь того, что мы можем полюбить нечто иное сильнее, крепче, чем его. Во время служения в вашем мантейоне на Солнечной всевозможные глупцы то и дело спрашивали меня, отчего Пас либо Сцилла не препятствуют свершению деяний, полагаемых ими злом… будто богам, чтоб человека ударили в челюсть либо ребенка постигла хворь, всякий раз надлежит подписывать соответствующее распоряжение! Ну а Иносущий в брачную ночь объяснил мне, отчего допускает так называемое зло – не просто вот эту кражу или вон то прелюбодеяние, а зло как таковое. Зло вообще. Видишь ли, Бивень, зло служит ему. Ненавидит его и, ненавидя, служит… понимаешь?

– Будто брыкливый мул – чуть зазевайся, лягнет?

– Именно. Мул этот в общей упряжке и, пусть поневоле, тянет повозку, как все. Ну а освобожденное от нашего круговорота и даже круговоротов, лежащих за его пределами, зло направляет нас назад, к Иносущему. Отрекаясь от Эхидны, я полагал, что поступаю так, ибо она есть зло, но на самом деле причина в другом: он… лучше. Вот, например, обжегший ручку ребенок из расхожей поговорки ругает огонь, а ведь огонь всего лишь сказал ему: «Не тронь меня, дитя. Тянись к нему».

– Кажется, понимаю, кальд. Только я тут уже замерз здорово.

– Р-рыбьи головы? – осведомился Орев.

Шелк согласно кивнул.

– Сейчас мы спустимся вниз, а там вы с Оревом обогреетесь и раздобудете поесть, но вначале скажи, Бивень, успел ли ты полюбоваться нашим круговоротом? Сейчас под нами, кажется, поле. Видишь игру лучей солнца на озимой пшенице? Видишь, как волнуются на ветру всходы, отливая всеми оттенками зелени до единого?

– А ты так и не ответил… хотя, может, не надо бы об этом спрашивать…

– Отчего мной овладел соблазн спрыгнуть вниз? Но это же очевидно, не так ли?

– Бер-регись! – каркнул Орев.

Предупреждение оказалось весьма своевременным: Бивень уже соскальзывал с края настила. Повернутое к Шелку, его лицо расплылось в знакомой жуткой улыбке Мукор.

– Где Шелк, не знаешь?

Шагнув в рубку, Чистик затворил за собой легкую дверь.

Шкиехаан (с лица – вылитый уличный мальчишка, если б не острые галочки морщин) ткнул пальцем в потолок.

– Там. Сверху, как ты называешь меня. Я видел за верхней кромкой ботинки, чулки и штанины брюк, – пояснил он, кивнув на наклонное стекло перед приборной доской. – Брюки черные, ботинки с чулками тоже, ноги для меньшего из авгуров слишком длинны, а тот, что выше ростом, думаю, туда не полез бы.

– Сейчас там никаких ног нет, – заметил Чистик, нагнувшись и выглянув за окно. – А я к тебе с новостью. Запускай номер семь. Должен заработать.

Шкиехаан щелкнул двумя рычажками и с одобрением закивал при виде поднявшейся кверху стрелки.

– Значит, струбцину ты снял?

– Дело не только в ней. Сейчас мы работаем над номером пятым. Они наружу на штангах вынесены, соображаешь?

– Да, я заметил. Еще минута, и смогу поделиться другими наблюдениями.

– А втянуть штанги внутрь, чтоб чинить двигатели, можешь только ты. Толковая, надо сказать, система. Головки пришлось подергать, по поршням постучать, но вроде бы ничего особо не раздолбали. Что ты еще заметил?

– Рядом с Шелком сидел кто-то еще. Сидеть таким образом очень опасно.

– Тебе виднее.

– Второй изрядно замерз… – Умолкнув, Шкиехаан склонил голову на сторону. – А сейчас кальд Шелк входит в каюту генерала Сабы. Я узнаю его голос.

Покинув рубку, Чистик обнаружил, что занавесь на двери к Сабе сдвинута в сторону, у порога стоит Шелк, а взмокший от пота Бивень втиснулся в каюту рядом с Крапивой.

– …Не знаю, как тут точнее выразиться, – продолжал Шелк. – Над этим следовало поразмыслить минуту назад, на крыше.

Услышав шаги, он оглянулся назад.

– Привет, Чистик. Рад, что ты здесь: я как раз собирался послать за тобой Крапиву. У нас тут разговор о возвращении воздушного корабля генералу Сабе.

Орев запрыгал, закивал в знак согласия, а Чистик в изумлении вытаращил глаза.

– Разумеется, это не значит, что мы откажемся доставить тебя – и тебя, и Шкиехаана, и остальных – в Майнфрейм. Доставим. Вернее, она доставит… а мы с Гиацинт, Крапивой, Бивнем, Его Высокопреосвященством, патерой Ремора и Моли отправимся с нею обратно.

Саба широко улыбнулась Чистику.

– Сама ничего не понимаю, но мне этот план по душе.

– Еще бы, – откликнулся Шелк. – И Чистику тоже понравится. И остальным, поскольку пойдет на пользу всем до единого. – С этим он вновь повернулся к Чистику. – Здесь будет весьма уместна скромная церемония, торжественное возвращение генералу Сабе сабли, причем оружие ей вернешь ты. Хороша мысль?

Чистик отрицательно покачал головой.

– Пойми же: саблю у нее в любом случае никто не отнимал. Как лежала в том ящике у изножья койки, так и лежит… верно я тебя понял, генерал?

– А мне можно его наконец спрятать? – спросила Крапива, показав Шелку с Чистиком иглострел.

– Под рукой держи! – рявкнул Чистик.

– Итак, скромная церемония… здесь и сейчас. Будь добра, генерал, достань саблю. Я передам ее Чистику, он вручит тебе, а ты носи: пусть все видят. Уверен, это изрядно воодушевит твоих штурмовиков.

– Пулевых ружей назад не вернем, – объявил Чистик.

– По крайней мере, сейчас. Все будет зависеть от того, есть ли оружие на судне, приготовленном вам Экипажем, хотя, по-моему, должно быть.

Бивень утер взмокший лоб.

– Кальд, тут, кроме тебя, никто ничего не понимает.

– А между тем все предельно просто. Войны между Вироном и Тривигантом ни я, ни генерал Саба не хотим. Мы, виронцы, захватили воздушный корабль, предмет гордости ее города.

– Это они нас схватили, – переглянувшись с Бивнем, возразила Крапива.

– Именно. Вот вам еще один повод для войны, которую мы с генералом Сабой хотели бы предотвратить. Решение очевидно: обмен воздушного корабля на наше освобождение.

– Так мы уже на свободе!

– Без мира настоящей свободы нет и не может быть ни для кого. Подумайте об альтернативе. Мы возвращаемся в Вирон, генералиссима Сийюф пытается отбить воздушный корабль силой оружия, генералиссима Мята с генералиссимо Оозиком стараются ей воспрепятствовать… и в первый же день все это будет стоить нам пяти сотен жизней – как минимум, а может, и более.

– Ну что ж, с путешествием в Тривигант придется чуточку подождать, – сказала Саба Крапиве. – Когда он спросил, соглашусь ли я, получив обратно воздушный корабль, отвезти вас домой, я так удивилась, что не смогла ничего ответить. Но я согласна, и высадить Чистика со всем погруженным на борт сбродом в Майнфрейме, если уж он так хочет, согласна тоже. – С этими словами она склонилась над рундуком в изножье койки. – Некоторые из вас… да что там: скорее всего, все, кроме вашего кальда, опасаются, как бы я не нарушила уговор…

Чистик саркастически хмыкнул.

Выпрямившись, Саба подала Шелку круто изогнутую саблю с украшенной самоцветами рукоятью.

– Этим почетным оружием меня в прошлом году наградила рани, и я им очень горжусь… хотя, возможно, носила его не так часто, как следовало бы, опасаясь, как бы с ним чего-нибудь не стряслось.

Орев присвистнул.

– Прекрасная сабля! – воскликнула Крапива.

Саба улыбнулась Чистику.

– Эта девочка позволила оставить ее при себе. Я рассказала ей о сабле в рундуке, а она ответила: пусть лежит где лежит, Чистик против не будет.

– Мне бы свою назад получить, – проворчал Чистик. – Которую та полковничиха забрала.

– Если вернешься с нами, я постараюсь ее отыскать.

– Р-резать – нет! – каркнул Орев, перепрыгнув с плеча Шелка на плечо Сабы, чтоб разглядеть саблю поближе.

Обнажив оружие, Саба отступила на полшага назад, обеими руками подняла клинок на высоту глаз.

– Клянусь этой саблей исполнять любые распоряжения кальда Шелка до тех пор, пока он на моем корабле, и высадить его с друзьями в родном городе как пассажиров, не пленников.

– А мы на описанных тобою условиях возвращаем тебе командование, генерал, – склонив голову, откликнулся Шелк.

– Смогу ли я связаться по стеклу с Дворцом и сообщить, что мы намерены предпринять?

– Если угодно, да. Командуешь здесь ты.

Саба опустила оружие.

– В таком случае, если я нарушу данную клятву, можешь забрать и сломать эту саблю.

Едва церемония завершилась, Саба повела всех в просторное помещение, из которого Шелк выбрался на верхнюю палубу. Вдоль стен стояли шкафы, середину занимал изрядных размеров стол с парой кожаных кресел, а возле двери поблескивало стекло.

– Штурманская, – пояснила Саба Шелку, – нервный центр воздушного корабля. Здесь хранятся карты и навигационные инструменты. Еще здесь есть переговорная труба, протянутая через офицерские каюты к рубке. Знаешь, что это? Вроде стекла, но связь только с одной точкой и позволяет только говорить.

– Вот тут тебе быть и надо бы, – посоветовал Чистик.

Однако Шелк отрицательно покачал головой.

– Вон там люк на палубу, – указав вверх, продолжила Саба. – С палубы мы в основном измеряем угол отклонения корабля от солнца. Сейчас он должен быть нулевым… проверю, как только поговорю с Дворцом, – добавила она, невольно сглотнув.

Бивень тронул Шелка за плечо.

– Только не надо опять туда, кальд… пожалуйста, а?

– Ого, так вы оба наверху были? – полюбопытствовал Чистик. – Я слышал, оттуда кто-то чуть не свалился.

– Он вниз спрыгнуть хотел, – пожаловался ему Бивень. – Я ухватил его и, видно, удержал, вот только не помню… вроде боролись, а потом – раз, крыша исчезла, и музыка… – Пожав плечами, он в растерянности воззрился на Шелка. – Наверное, где-то внизу концерт устроили.

– Я… узрел в круговороте зло, – объяснил Шелк. – Прежде считал, будто знаю его как облупленное, а на самом деле понятия о нем не имел… но несколько дней назад начал видеть его отчетливо.

Умолкнув, он подождал отклика, однако никто не проронил ни слова.

– А около часа назад разглядел во всех подробностях, и это было ужасно… и я, что самое худшее, вместо того, чтобы, как следует всякому, ограничиться поиском зла в себе самом, принялся разглядывать, выискивать его в других. К примеру сказать, великое множество разглядел и до сих пор вижу в Бивне.

– Кальд, я же вовсе не говорил…

– И все это абсолютно, в корне неверно. Нет, я вовсе не хочу сказать, будто зла не существует – существует, и еще как, и будет существовать, поскольку зло неискоренимо, но видеть одно лишь зло, не только в Бивне – в каждом, во всех до единого… Уверен, потеря дара видеть добро причинила мне куда больше вреда, чем мог бы когда-либо причинить Бивень. Видя вокруг одно только зло, я всем сердцем возжелал воссоединиться с Иносущим, а сие само по себе оказалось бы злодеянием, но, к счастью, Бивень меня от него уберег.

– Я так рада, – шепнула Крапива, не сводя с Бивня сияющих глаз.

– Да-да, в самом деле, всего-то навсего взобравшись на крышу этой гондолы. И я ради его спокойствия больше туда не полезу, хотя стоять в небесах, улыбаясь круговороту, столь чудесно, что отказаться от подобного удовольствия невероятно, невероятно трудно. Представьте: попросту стоя у края крыши, я понял, что чувствует Шкиехаан в полете!

Чистик звучно откашлялся.

– Я насчет той струбцины хочу сказать кое-что. Не возражаешь, если сейчас и скажу, пока она со своими, из Тривиганта, не начала говорить?

– Выходит, ты ее отыскал.

– Да, только шланг-то оказался не топливным, а для подачи смазки.

– Что?! – вытаращив глаза, воскликнула Саба.

Но Чистик не удостоил ее внимания.

– Струбцина перекрыла подачу, двигатели перегрелись и дали клина, а та шкала впереди этого не показала – она ж только температуру емкости меряет. С емкостью все оказалось в порядке, и насос работал, только толку с него, если шланг пережат? Словом, номер седьмой мы худо-бедно откачали. Может, и остальные еще починим.

– Такими же, как прежде, им уже не бывать, – с отвращением буркнула Саба.

– Да не так уж они хороши были, – сообщил ей Чистик. – Я уже парочку кой-каких мелочей доработал.

Орев смерил обоих пристальным взглядом.

– Р-рыбьи головы?

– Кстати, я с ним совершенно согласен, – во всеуслышанье объявил Шелк. – Если уж мне суждено жить далее, поесть бы не помешало.

Саба, шагнув к стеклу, хлопнула в ладоши. Стекло засветилось, но серое лицо смотрителя, появившись в рамке, тут же исчезло, уступив место множеству пляшущих цветных пятнышек – розовых, персиковых, небесно-голубых, вмиг потемневших едва ли не до черноты.

Шелк пал на колени. Залитая солнцем штурманская рубка и все, кто стоял рядом, словно исчезли без следа.

– Шелк? – Невинное и в то же время чувственное, лицо в стекле поражало небывалой, сверхъестественной красотой. – Скажи, Шелк, не хочешь ли ты стать Пасом? Тогда мы были бы вместе… Шелк. Шелк?

Не в силах ответить ни слова, Шелк молча склонил голову книзу.

– В Майнфрейме тебя могут сканировать… оцифровать, как оцифровывали меня, Шелк, меня вместе с ним. Он взял меня за руку…

Тут Шелк обнаружил, что не мигая взирает вверх, на нее. Стоило ей улыбнуться, его дух растаял, растворился в ее улыбке.

– Твоя жизнь потечет своим чередом, Шелк. Останется прежней, и в то же время ты будешь Пасом, а он – тобой. Взгляни…

Лицо прекраснее лица любой из смертных рассеялось, словно дым. На его месте возник бронзовокожий, мускулистый человек о двух головах.

Одна из них оказалась головой Шелка.

Долгое время все они – летун по имени Шкиехаан, патера Наковальня с патерой Реморой, старуха, называвшая себя Моли, Крапива с Бивнем, супруга кальда и сам кальд – парили в бесконечной пустоте, озаряемой издали черным солнцем, напоминавшим формой катушку ниток. Наконец стремительно уменьшавшаяся алая точка посадочной шлюпки, моргнув напоследок, угасла.

– Прощай, Чистик. Прощай, мой ноктолат.

Казалось, говорящий где-то совсем рядом, однако некой нотке в его голосе – глубоком, звучном, исполненном печали – пришлось преодолеть немалую даль.

– Прощай, Чистик, – повторил Шелк и, лишь услышав собственный голос, осознал, что говорит вслух. – Прощай, сестрица. Прощай, Кошак. Прощайте навсегда.

– Сердце, – пробормотала майтера Мрамор. – У бедной генералиссимы Мяты просто сердце разорвется от горя…

– Он отправляется в места куда лучшие… лучше любых, какие доводилось видеть тебе.

– Мне лично он не понравился сразу, хотя эта распутница, Синель, отнюдь не лишена исключительных, незаурядных достоинств. Но, невзирая на это, я словно лишился…

– То есть вон туда? – тихонько, очевидно, не расслышанная никем, кроме Шелка, полюбопытствовала Гиацинт. – К тем точечкам?

– К той либо другой, – отвечал бог. – Либо к синему круговороту, либо к зеленому. До обоих посадочной шлюпке Чистика не долететь.

– Чистик… э-э… предан тебе, а? Как… мм… и мы все. И вдобавок… э-э… переменился к лучшему? Уверовал… пусть даже ты не… мм… э?

Отклика не последовало. Далекие искорки угасли. Гиацинт, вцепившись в локоть Шелка что было сил, указала за спину, на черное солнце вроде катушки ниток, испускавшее яркий свет.

– Что это?! Неужто… неужто?.. Посадочная шлюпка из него, изнутри вылетела!

– Это наш Круговорот, – пояснил Шкиехаан, утирая глаза.

– Вот эта… штучка?

Однако «штучка» тоже угасала на глазах, а Шелк несколько успокоился.

– Тебе Чистик нравился, да? Мне тоже. Доживу до возраста Его Высокомудрия – и то не забуду, как познакомился с ним в «Петухе», попивая бренди и тщетно стараясь разглядеть во мраке его лицо.

– Увидев гибель Эр, я не плакал. Не смог. Боль оказалась слишком сильна. Чистик не умер, однако больше никто не назовет меня «Сверху», как он. Об этом я и плачу.

– Хотелось бы мне, чтоб он высказался… мм… определенно, э? – промычал Ремора, запустив двигательный блок и поплыв назад, к округлому отверстию. – Удовлетворен ли… мм… Всевеликий Пас? Довольно ли этого? Достаточно ли?

Шелк с Гиацинт последовали за ним.

– Будь это так, мы, Груз, вернулись бы к своим стадам и полям и зажили по-прежнему, – рассудил Шелк. – Нет, Чистик всего-навсего обеспечил нам небольшую отсрочку. Пас не успокоится, пока круговорот не опустеет окончательно. Он свое отслужил.

За разговором они миновали границу полутени. После кромешной тьмы ее сумрак показался слепящим светом.

– Интересно, как Тартар ухитрился показать нам круговорот снаружи? – пробормотала Гиацинт. – Глаза ведь там быть не может, верно?

На это Шелк не ответил ни слова.

– Не нравится мне не ходить, – пожаловалась она. – Прямо чувствую, как бедра жиром обрастают…

Тут их нагнала майтера Мрамор.

– Ошибаешься, дорогая: с чего бы? Ты ведь совершенно ничего не ешь. Я за тебя уже всерьез беспокоюсь.

– И когда мне всякий под подол заглянуть снизу может, тоже приятного мало. Ясное дело, глупость, но все-таки. Всякий раз, как почувствую, будто кто-то туда, вверх глядит, бедра сами собой пухнут, да навсегда такими и остаются.

– Здесь нет никакого «верха», – возразил Наковальня, полным ходом устремившись к ним, – равно как и никакого «низа». Вокруг одно лишь царство света!

– А… мм… покойные? – с легкой тревогой оглянувшись на него, вспомнил Ремора. – Как надлежит объяснить сие, Твое Высокопреосвященство? Ведь… э-э… мм… правоверные будут ждать… э-э… встреч с дорогими их сердцу усопшими.

– Вам хочется новой встречи с усопшими? – переспросил Шкиехаан.

– Нет, – твердо ответил Шелк.

Гиацинт невольно разинула рот, отчего ее точеное личико на миг приняло изрядно глупый вид.

Шелк, сбавив скорость, подождал Шкиехаана.

– Конечно, говорю я только за себя, – продолжил он. – Со своими родными я повидался, помню их и люблю, однако… соблазн воссоединиться с ними окажется чересчур велик. Знаю, твое предложение продиктовано самыми лучшими чувствами, но… нет. Нет.

– О телесных воплощениях тут речь не идет, – пояснил крохотный летун. – Майнфрейм просто воссоздает их и передает данные прямо в сознание человека.

– Моли, будь добра, проводи Гиацинт к воздушному кораблю. Мне нужно кое-что обсудить со Шкиехааном.

– А нам можно с вами остаться? – спросил Бивень.

Шелк, поразмыслив, отрицательно покачал головой. Орев, взлетев с плеча Бивня, перевернулся кверху брюхом и помчался следом за ними.

Испытываемые пилотом, двигатели один за другим пробуждались к жизни, переходили с рева на мерный негромкий гул, а Бивень мысленно вел им счет.

– Стучать собираешься? – поинтересовалась Крапива.

Сказать по правде, сию обязанность Бивень охотно препоручил бы ей, однако признаться в этом не мог.

– А по чему здесь стучать-то?

– По раме, наверное. Рама довольно твердая.

Стоило Бивню поднять руку, в коридор, сдвинув в сторону занавесь, выглянул Шелк.

– Гиацинт тут нет. Вы ко мне?

Оба кивнули.

– Прекрасно. Чем могу быть полезен?

Бивень смущенно откашлялся.

– Помнишь, кальд, ты обещал больше не лазать на крышу?

– Разумеется, помню, и данное слово держу.

– Мы с Крапивой только что туда сходили, – сообщил Бивень.

Орев зааплодировал, радостно хлопая крыльями.

– Когда парить можешь, оно и не страшно совсем, – заметила Крапива и бросила на Бивня многозначительный взгляд.

– Пойдем с нами? – предложил Бивень.

– То есть от обещания ты меня освобождаешь?

– Ага, – кивнув, подтвердил Бивень.

– Бивень, скажи же «да», – задумчиво сдвинув брови, велел Шелк. – Не забывай о репутации палестры.

– Да, кальд. Кальд, а патера Ремора вправду нашим новым авгуром стать собирается?

– Нет.

Рассеянно оглядев каютку в поисках двигательного блока, Шелк вспомнил, что вернул его по принадлежности.

– Стать вашим новым авгуром он не сумеет, поскольку уже им стал, а к исполнению обязанностей приступит по возвращении домой. Теперь вопрос: что, если кого-либо унесет от корабля? Возможно, это и не страшно, но я бы с такими вещами шутить не стал.

– Птичка… выр-ручить!

– Вот именно: если я уплыву, тебе придется брать меня на буксир и тащить назад, – кивнул Шелк, оттолкнувшись плечом от проема двери.

– В последней гондоле припасы хранятся всякие, – пояснил Бивень. – Мы там бухту каната нашли. А стол в штурманской рубке к полу привинчен – за ножки привяжемся, и все дела.

– Куда лучше, чем с этой штуковиной на спине, – заверила Шелка Крапива. – Паришь себе в воздухе, ни горя ни заботы не знаешь, а надоест – подтянись по веревке к люку, и ты опять на борту.

– Только мне так и не надоело, – добавил Бивень.

– Очевидно, вы хотите показать мне что-то определенное.

Все трое поплыли мимо офицерских кают. Упершись в изрядно прогнувшуюся под его тяжестью парусиновую перегородку, Шелк остановился и отворил дверь в кают-компанию.

– Да нет, ничего такого, просто… просто все, что можно оттуда увидеть.

– В таком случае о чем-то спросить.

В штурманской рубке Шелк, следуя наставлениям Бивня, обвязал вокруг пояса канат толщиной в палец, оттолкнулся от стола и вылетел наружу сквозь распахнутый настежь люк.

Возможно, воздействие двигателей, а может, дуновение мимолетного ветерка развернуло воздушный корабль так, что Майнфрейм встал торчком подобно стене: черные плиты исполинской машины тянулись к ним, кверху, а Пилон (какой же крохотной казалась в сравнении с ним громада воздушного корабля!) обернулся бесконечным мостом, уходящим в ночную тьму.

– Видишь, кальд? – заговорил Бивень, широким взмахом руки указав вперед. – Теперь и на край крыши садиться незачем, но если хочешь, летим туда. А вон там, далеко-далеко внизу, по-моему, Горы, Взирающие На Горы видно. Сначала вроде как синие, а после такие яркие – не разобрать толком.

Из люка наружу вылетела Крапива.

– А я, кальд, никак не пойму, что такое этот Майнфрейм. Вот эти штуковины, по которым огоньки бегают, он и есть? А крыши зачем, если тут дождей не бывает? А если бывает, как капли вниз падают?

– Все, что ты видишь, и есть Майнфрейм, – пояснил Шелк.

– Эти громадные ровные плиты?

– А также все спрятанное под его лугами и лужайками. Майнфрейм рассредоточен повсюду. Представь себе миллионы миллионов… вернее, миллиарды миллиардов микроскопических электронных схем вроде как в карточках. Тепла каждая из них выделяет куда меньше летучей искорки, но их так много, что, собранные вместе, они спалят себя собственным жаром. Вспыхнут, словно второе солнце. По сути, благодаря этим микросхемам здесь и без того всегда лето.

– «Микросхемы»… то есть те заковыристые тоненькие линии в карточках? – переспросила Крапива. – Они же не… не делают ничего!

– Однако, будучи возвращены на прежние места в посадочной шлюпке, сделают многое. Вскоре нам самим предстоит вернуть на место немалую их долю.

Бивень сощурился, не сводя с Шелка глаз.

– Тебе это все Шкиехаан рассказал?

– Не столь пространно, но его рассказа оказалось достаточно, чтоб сделать выводы самому. Итак, о чем ты хотел спросить?

– О целой уйме всякого, кальд. Сам понимаешь, для книги… да, ничего, что я тебя кальдом зову?

– Разумеется. Зови хоть кальдом, хоть патерой, хоть Шелком, хоть даже патерой кальдом, по примеру Его Высокомудрия… словом, выбирай на вкус.

– Я слышал, как Синель рассказывала Моли, что, пока была Кипридой, заставила тебя все равно называть ее Синелью. Смешно, наверное, выглядело.

– А я, кальд, книги не пишу, – вмешалась Крапива, – но тоже хочу кое о чем спросить. Может, чтоб Бивню с его книгой помочь… все равно ведь без помощи не обойдется. Это ты устроил, чтоб умершие вернулись с нами поговорить?

– Нет, Крапива, это устроил Майнфрейм, – с улыбкой ответил Шелк, – а Майнфрейм мне, уж поверь, принудить к чему-либо не по силам. Я попросил Шкиехаана обратиться к нему с просьбой от нашего имени, но Шкиехаан объяснил, что в этом нет надобности. Майнфрейму известно обо всем, что здесь происходит. Стоило мне сформулировать просьбу, Майнфрейм принял ее к рассмотрению и выполнил, чему я, признаться, безмерно рад.

– Здесь – может быть, но дома-то… – Слегка замявшись, Крапива неопределенно махнула рукой в сторону палубы, оставшейся десятком кубитов ниже. – Там-то он каждого нашего слова не слышит!

– Верно, не слышит, но знает о нас куда больше, чем я полагал. После теофании Эхидны я пришел к выводу, что всеведение богов ограничено увиденным и услышанным в Священных Окнах и стеклах, и это, кажется весьма близким к истине. Они же служат основным источником сведений и для Майнфрейма, однако он располагает и другими – к примеру, донесениями летунов.

– А вот сейчас трудный вопрос будет, кальд, – предупредил Бивень. – Только не думай, это не для того, чтоб в лужу тебя посадить.

– Разумеется. В чем же вопрос?

– Тартар сказал Чистику, что круговорот короткого солнца окажется вроде нашего, только совсем без людей – ну или с людьми, но совсем не такими, как мы. Чистик рассказал об этом Синели, а я спросил у нее, что значит «вроде нашего», и она ответила: значит, там тоже будут травы, камни, цветы, только не такие, к каким мы привыкли. Почему так?

Крапива в недоумении покачала головой.

– Это же проще простого. Потому что Пас эти круговороты выбрал нарочно, чтоб нам освоиться было проще.

– Или труднее, – пробормотал Шелк.

– Как так?

– Допустим, там нет ни растительности, ни животных… камни оставим в стороне. Шлюпка Чистика, как вы видели, обеспечена семенами и эмбрионами. Выращивать Чистик сможет что пожелает, и если бы в выбранном им круговороте не оказалось собственной жизни, ему не пришлось бы иметь дело с незнакомой растительностью и живностью. В сложившемся же положении его ждет жизнь куда более интересная… но и куда более трудная.

Гул двигателей сделался громче, и всех троих отнесло к носу второй гондолы, так что веревки, связывавшие их с первой, натянулись до предела.

– Поехали! – объявил Бивень.

– Обр-ратно! Домой! – поддержал его Орев.

– Вот улетим, и ведь через пару дней самой, наверное, не поверится, что я вправду здесь побывала, – со вздохом заметила Крапива. – Ко мне бабушка вышла поговорить… я ей: оставайся со мной, мы тебя назад отвезем! А она отвечает: нет, не могу…

– А к патере Реморе мать повидаться пришла, – сообщил Шелку Бивень. – Он просиял, заулыбался всем вокруг, рассказал ей, что у него теперь собственный мантейон, и будет он приносить жертвы, принимать исповеди, утешать умирающих, а во Дворце больше работать не станет… а она ответила, что как раз этого ему всю жизнь и желала.

– И к Гиацинт мать приходила.

Крапива удивленно подняла брови.

– Надо же, кальд! Я и не знала, что у нее мать умерла…

– Гиацинт тоже.

Перебирая веревки, подтягиваясь то одной рукой, то другой, они вновь устремились вперед и вскоре опустились на палубу. Стоять оказалось легко – подошвы едва касались настила, однако Шелк немедля освободился от веревочной петли.

– Кальд, ты насчет крыш так и не ответил, – напомнила ему Крапива. – И вот еще интересно: отчего тень тут так близко, что солнца не видно?

– Ее Пилон как-то делает, – объяснил Бивень, – и в небо выпускает. Верно, кальд? Потом солнце ее сжигает, но она вместо дыма превращается в воздух. Перестанет Пилон ее выпускать, тень сгорит без остатка, и все время будет светло, как днем… только Майнфрейм изжарится: солнце же и к нему тоже близко совсем. Начинается от верхушки Пилона и тянется до самого Западного полюса.

– Стр-рашная даль! – уточнил Орев.

– Вот и нам предстоит страшно далекий путь, – не обращаясь ни к кому в особенности, заметил Шелк, – однако он наконец-то начат.

– А мне насчет крыш теперь ясно, – похвасталась Крапива.

Шелк оглянулся на нее.

– Неужели? Так объясни и мне.

– Когда я была маленькой, мы к озеру ездили каждое лето. Потом… не скажу точно, что стряслось, но у нас почему-то денег на это не стало.

– После смерти прежнего кальда налоги здорово выросли, – пояснил Бивень. – Можно сказать, подпрыгнули до небес.

– Может, в этом и дело… ну да ладно. Как-то раз – мне в том году то ли девять, то ли десять исполнилось – подождали мы, пока остальные по домам не разъедутся, и поехали к озеру, когда там все стало дешевле, а больше на озере уже не бывали.

Шелк понимающе кивнул.

– К обеду там порой становилось совсем хорошо, купаться можно, но по утрам холодно было здорово. Однажды утром я поднялась, пока все еще спали, и отправилась к озеру – так просто, поглядеть. Наверное, понимала, что этот год последний, что больше мы туда не приедем. Может, мы даже в тот самый день домой уезжать собирались.

– А крыши-то тут при чем? – проворчал Бивень, но Шелк поднес палец к губам.

– Гляжу, озеро духами сплошь покрыто – белесыми такими, зыбкими: поднимаются из воды, в воздух тянутся, набираются сил, растут на глазах. Я тогда часто о духах размышляла, потому что бабуля – понимаешь, та самая, мы с ней сегодня виделись – как раз недавно в Майнфрейм отошла. То есть нам так говорить полагалось: в Майнфрейм, только никто из нас не думал, что это хоть что-нибудь значит. А ты, Бивень, небось сейчас скажешь, будто никакие это были не духи, да?

Бивень согласно кивнул.

– Так и есть, туман это был. Просто туман. Там с пирса старушка рыбачила, и, кажется, я ей пришлась по сердцу: стоило спросить, она объяснила, что в воздухе над озером полно воды, а на холоде эта вода собирается в мелкие-мелкие капельки, и падают они долго-долго… вот это, говорит, ты и видишь. До тех пор я никогда не задумывалась, откуда туман берется…