Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

– Большой тетя – тоже?

– Синель? Нет, они с Чистиком отправились на Зеленый. По крайней мере, у нас думают, что их занесло туда, так как в Новом Вироне – это мое поселение здесь, на Синем, – никто ничего о них не слыхал. Что такое Зеленый, тебе понятно? Это тот самый большой огонь, загорающийся в небе ночью, еще один, другой…

Мальчишка, не дослушав, умчался прочь.

Вот тут-то, в эту минуту, меня и осенило. Посадочную шлюпку я, как уже говорил, узнал еще накануне: одна из предназначавшихся для Экипажа, она в некоторых отношениях отличалась от шлюпок, предназначенных под Груз, наподобие той, в которой прибыли мы, будучи несколько меньше, однако лучше приспособленной для перевозки крупной неживой поклажи. Когда нам довелось побывать в Майнфрейме, я дважды посещал ее вместе с Шелком и Чистиком и ошибиться не мог. И, разумеется, узнал ее сразу, однако не понял, что означает ее появление здесь.

Но как только мальчуган пустился бежать, мне сделалось ясно, в чем дело. Сделалось ясно все.

Выкупавшись, мы со Взморник снова отправились на базар (кстати заметить, гораздо меньше и беспорядочнее устроенный, а также существенно дешевле, чем в Уичотэ). Там местный кожевник мастерил ножны для одного из описанных мною ножей. Я предложил ему серебряную булавку за нож с ножнами, когда он закончит шитье, а он предложил мне другой, примерно такой же нож с готовыми ножнами. В итоге я, о чем ты уже прочла, приобрел оба, рассчитывая отдать один нашему сыну.

Тут к нам подошел один из таких же, как мы, приезжих.

– Встречаемся нынче вечером в «Кустах».

Я спросил, что такое и где находятся эти «Кусты», и выяснил, что речь об огромной хижине возле реки, где продается и распивается местное пиво. Житель одного из северных поселений привез с собою жену, чтобы та отогнала домой его лодку, и заставил ее вместе с ним, вместе со всеми нами, ждать, пока шлюпка Чистика не взлетит. Минувшей ночью она спала в лодке мужа, пока тот коротал время в «Кустах», за выпивкой, и ее укусил ингум, а сегодня вечером нам предстояло решить, какое он понесет наказание.

Под вечер я, отправляясь туда, взял с собой Жилу, однако в «Кустах» мы задержались ровно настолько, чтобы взглянуть на пострадавшую – действительно ослабшую, бледную (и к тому ж в синяках), со следами клыков ингума на плече – и расспросить ее, где она пришвартовывалась накануне. По дороге обратно к шлюпу Жила заметил:

– А я думал, здесь таких штук не случается.

Меня это здорово озадачило – ведь я же знал, что, пока мы приближались к Пахароку, Крайт летал туда чуть не каждую ночь, и надо думать, не просто так, а кормиться. Поразмыслив, я спросил Жилу, от кого он такое услышал.

– От одного из местных, пока торчал тут и ждал тебя. Рассказал ему, как меня самого еще маленьким укусили, а он и говорит: здесь никогда этого не бывало. Зовут его Он-Приносить-Кожа.

О том, как Он-Загонять-Овцы с сыном поднесли мне в подарок отрубленную голову крушибыка, я Жиле уже рассказывал и теперь объявил:

– Не может быть. Дочь Он-Загонять-Овцы укусили ночью накануне того самого дня, когда мы со Взморник наткнулись на их стоянку. Как ее звали, не помню, но ослабла она после этого крайне. Куда сильней, чем та женщина.

– Да нет же, – в нетерпении пояснил Жила, – он сказал: только здесь, в Пахароку! Здесь, сказал, сроду никого не кусали.

– А чужеземцев, выходит, кусают.

– Выходит, так: ее ж укусили.

К тому времени мы добрались до шлюпа, и Малыш встретил нас радостным хрюканьем, а Взморник вышла навстречу с ножом в руке. Я велел ей остаться на борту и, если сможет, хоть немного поспать, хотя, по-моему, спать она даже не подумала. В ответ она спросила, видел ли я пострадавшую.

– Да, и видел, и разговаривал с ней, но недолго. Ничего, поправится… на мой взгляд, жить будет.

– Однако ты не рад. И Жила, кажется, тоже.

– Так и есть. Я… обескуражен… или… э-э… как бы это сказать, – сбивчиво, словно старый патера Ремора, пролепетал я, подыскивая более точное выражение. – Посрамлен, вот. Унижен. Шелк говорил как-то, что нам следует паче всего благодарить судьбу за такие вот щелчки по носу, учащие смирению, что смирение совершенно необходимо каждому, иначе сам не заметишь, как тебя погубит гордыня… Я не рассказывал, как самому ему, только-только появившемуся у нас, на Солнечной, опрокинули на голову целую бадейку подтухших мясных обрезков?

Взморник отрицательно покачала головой.

– Ну да, еще бы! Склеродермы работа, – откликнулся Жила. – Вы с матерью столько об этом говорили!

– Вне всяких сомнений. Ну что ж, могу сообщить, что я у богов на хорошем счету, раз уж они послали мне столь явный знак благоволения… Тут бы, пожалуй, плясать от радости, но что-то я сейчас не слишком этому рад.

Взморник поцеловала меня.

– Спасибо, – едва сумел выдохнуть я, как только наши губы разъединились. – Спасибо. Теперь мне куда как лучше.

(Пишу и чувствую на губах тот ее поцелуй… Да, Взморник целовала меня бессчетное множество раз, однако сейчас, задним числом, все ее поцелуи слились в один, в этот – точно не помню, но, вполне возможно, последний.)

– Не понимаю, отчего тебе так унывать, – пробормотал Жила. – Мы же здесь, так? В Пахароку? Вот и прекрасно. Пока я тут прежде ждал, они все тянули, волынили, а теперь говорят: не сегодня-завтра летим!

– Ну да, как по заказу, – с горечью буркнул я. – Как будто только нас и дожидались, не так ли?

– Думаешь? – скептически, а может, вернее сказать «задумчиво», проворчал сын. – С чего бы вдруг?

– С того, что нас трое.

– Если с Крайтом, то четверо.

– Точно. Четверо, если с Крайтом, и трое, если его в счет не брать. И все трое рискуем жизнью, чтоб привезти сюда Шелка, хотя послали за ним только меня одного. Это само по себе скверно, причем я еще даже не пробовал оценить насколько, но… Сейчас меня куда больше удручает другое – достоинства остальных. Нрав наших будущих попутчиков. Ты сам их видел… наверняка успел насмотреться за ту неделю, что провел здесь без нас. Скажи честно, что ты о них думаешь?

– Недобрые они, – пробормотала Взморник. – Не как ты.

– Ошибаешься, – возразил я. – Я – один из них, и это меня удручает куда сильней всего прочего.

(В эту минуту я едва не признался в том, что сотворил с ней однажды, при Жиле. Читавшие мою повесть, знают, о чем речь.)

– А что же с ними неладно? – вызывающе, в точности так же, как дома, на Ящерице, полюбопытствовал сын.

– Все они – выпивохи, задиры и бедокуры. Взять хоть того типа, с которым ты сюда шел, – он еще спасителем твоим назвался… Как его звали?

– Юксин. Как-то, разозлившись на меня, он сказал, что это значит «один». «Одиночка». Уже тогда задумал слинять и бросить меня, только я об этом еще не знал.

– Хорошее имя. Как раз для него. И для всех остальных подойдет не хуже. Это же все изгои. Изгои, считающие, что спроважены из поселения только потому, что соседи – все поголовно дураки, мерзавцы, завистники… изъян выбирай по вкусу.

– О чем ты таком подумал? – спросила Взморник, заметив мою улыбку.

Заулыбался я, сообразив, что четыре десятка подобных типов живо захватят посадочную шлюпку, едва заподозрив, будто она взяла курс не на Круговорот, но ей об этом не сказал – ни в то время, ни после.

Орев уже не впервые дергает меня за волосы.

– Идти… сейчас же? Идти Шелк?

(А может, это означает «Идти, Шелк!», как знать?)

Да, я его вполне понимаю, но Вечерня, увы, до сих пор не вернулась. Попробую урвать хоть часок сна.

* * *

Часы только что пробили. Два пополуночи… ровно, минута в минуту.

Вот так со мною всю жизнь. Едва приняв решение покинуть некое место (как, например, решил бросить ту безнадежную крохотную ферму, доставшуюся нам по жребию), я лишаюсь покоя: скорей бы, скорей бы, скорей! Несомненно, те же самые чувства одолевали меня и той ночью на борту шлюпа, сидевшего рядом со Взморник и Жилой у костерка в ящике с песком, приводя мысли в порядок.

Взморник спросила Жилу, неужто он тоже выпивоха, задира и бедокур, хотя, по-моему, вряд ли отчетливо представляла себе, что означают эти слова. От первого Жила, довольно осклабившись, отрекся, однако второе и третье подтвердил.

– Вон, хоть отца спроси, – добавил он. – Отец меня знает.

Действительно, знал я его – лучше некуда и именно в этот момент решил не отдавать ему второй нож, пусть даже выменянный специально для него, пока в том не возникнет надобность.

Затем Взморник принялась расспрашивать об укушенной женщине. Отчаянно нуждавшийся в разговоре с Жилой наедине, я предложил вместе с ним привести ее к нам в гости, и пусть Взморник расспрашивает ее лично, а после добавил, что после отлета шлюпки они с Жилой, может статься, сумеют ей в чем-то помочь.

– Нет! Мы же тоже летим с тобой… или ты остаешься? – уточнила Взморник, бросив взгляд в сторону Жилы.

Сын отрицательно покачал головой.

– Не для того я тащился в такую даль, чтоб меня тут оставили. Пока ждал здесь, все думал: если они вдруг решат улетать, а отец не прибудет, полечу сам. Сам постараюсь привезти сюда Шелка. Только они все не улетали да не улетали… в конце концов плюнул я и отправился вас искать.

Я поднялся на ноги.

– Это обсудим после. Сейчас мы с Жилой еще раз сходим в «Кусты» и приведем ее. Вернуться постараемся как можно скорее.

– Думаешь, пойдет? – усомнился Жила. – Ей же за мужем приглядеть надо. Его там вроде бы выпороть собираются.

– Знаю, дело нелегкое, потому мне и требуется твоя помощь, – пояснил я.

Стоило нам отойти от шлюпа на некоторое расстояние, я остановился в тени высоченного дерева.

– Понятное дело, заставить тебя слушаться я не могу.

Жила, кивнув, недоверчиво огляделся вокруг.

– А чего шепотом?

– Потому что Взморник увязаться за нами вполне могла. Вряд ли, конечно, но мало ли… а подслушать она нас ни в коем случае не должна. И никто другой тоже, особенно ингуми. Есть у меня резон полагать, что они могут шастать поблизости. Помнишь, Он-Держать-Огонь на борту шлюпки сказал, что взять с собой пулевые ружья, иглострелы и даже ножи никому не позволят? Что даже с палкой на борт не пустят?

– Еще бы! Только нож я себе все равно оставлю.

Я надеялся, что он вовсе расхочет лететь, но говорить об этом явно было не время.

– Когда он это сказал, я подумал: разумная предосторожность. Напомнил себе, что лететь нам неделю, а то и больше. Ясное дело, опасения, как бы мы не передрались меж собой, не так уж беспочвенны. Но теперь-то я понимаю: у них на уме кое-что гораздо, гораздо худшее. Послушай меня, Жила. Если ты вообще хоть кого-то в жизни согласен послушать, послушай меня сейчас. Не полетит эта шлюпка в Круговорот. Отправится она на Зеленый.

Тут я умолк, ожидая вопроса, что привело меня к этакой мысли, но не дождался ни слова.

– Заправляют ею ингуми, потому она и отправится на Зеленый, если только я не сумею сменить курс… а для этого понадобится помощь людей, оказавшихся со мной на борту.

Вновь пауза, однако Жила безмолвствовал, и тогда я добавил:

– О том, что ингуми летят к нам с Зеленого, тебе известно. Возможно, тебе также известно, что такие перелеты крайне трудны и многие из пытающихся преодолеть бездну гибнут.

– И хорошо.

– Вне всяких сомнений, но не для нас с тобой. Не сейчас, понимаешь? Им по вкусу людская кровь, и оттого они пускаются на любые хитрости, завлекают людей на Зеленый, чтоб обеспечить запас. Мы с матерью много раз рассказывали тебе, как обманул нас патера Кетцаль. Ингум, он даже при смерти, умирая, старался направить нашу шлюпку к Зеленому!

– Ага. В вашей книге про это есть.

– Вот и этой шлюпкой, повторюсь, заправляют ингуми. Другие ингуми. Должно быть, она доставила их к нам с Зеленого, а перевозить может сотни пассажиров за раз. Затем…

– Ну да. Заманят они нас на борт и увезут назад целой кучей, – задумчиво кивнув, закончил за меня Жила. – Хитро, хитро…

Зная его недоверчивость и упрямство, я думал, что убедить его окажется практически невозможно, и в этот миг вздохнул с облегчением.

– А ингуми поблизости, я так думаю, кишмя кишат. Наверное, раньше надо было сказать… рассказать кое-что. Я же их целую шайку видел, когда в первый раз был тут.

– Вот как?

– Ага. Троих. Не знали, что я рядом, вот и не позаботились принять человеческий вид. Я последил за ними, пока один не улетел, потом сам убрался оттуда, пошел искать кого-нибудь, наткнулся на Он-Приносить-Кожа и говорю ему: там пара ингуми шныряет. Дашь нож, говорю, помогу их прикончить. Тут он мне и сказал: они, говорит, здесь, в Пахароку, никого не кусают.

– Понятно.

– Сказал, у них уговор. Они ингуми не трогают, а те их не кусают. Слушай, отец…

– Что?

– Ты все равно с ними лететь собираешься?

– Да, собираюсь. Поднимусь на борт с Крайтом, как с самого начала задумывал.

Секрета Крайта я, как и обещал, не раскрыл, хотя к тому времени понял, что Крайт предает нас всех. Возможно, воспоминания о яме все еще не утратили свежести, а может, всему виной моя извращенная честность, но…

– Понимаешь, для меня это высший, священный долг, – объяснил я Жиле. – В этом смысле все остается по-прежнему. Новый Вирон крайне нуждается во всем, за чем я послан, а в человеке наподобие Шелка – сильнее всего.

– Пропадешь ведь. Погибнешь.

– Ничего подобного. Нужно только захватить власть на борту, и я полагаю, мне это по силам, – возразил я и ненадолго умолк, собираясь с мыслями. – Если получится, привезу сюда Шелка на этой же шлюпке. Полетим обратно, прикажу ей приземлиться прямо в Новом Вироне. И, что еще важнее, ингуми больше не смогут ни прилетать на ней сюда без особого риска, ни увозить людей на Зеленый.

Но Жила лишь, покачав головой, повторил, что я обрекаю себя на погибель.

– Возможно, однако надеюсь уцелеть. Я уже говорил, что заставить тебя слушаться не могу… и вправду ведь не могу, дело ясное. Остается только одно: просить о помощи, вот я и прошу: помоги мне удержать… оставить здесь Взморник. На шлюпке ей делать нечего. Поможешь?

Жила поклялся непременно помочь в этом, и мы скрепили уговор рукопожатием, а после я обнял его, совсем как во времена его детства.

Вечерня вернулась! Вернулась, я слышал!

Всего минуту назад ее окликнули караульные у главного входа, а она назвалась в ответ. Время поджимает.

На следующий день мы с Жилой обошли будущих попутчиков, высказывая подозрения, что наша посадочная шлюпка в действительности может взять курс к Зеленому, и настоятельно советуя каждому перед посадкой прихватить с собой оружие, которое можно спрятать на теле. Минувшей ночью мы порешили, что Жиле лучше всего, рассказав нам о хороших местах с множеством лесных ягод, отойти вместе со Взморник на некоторое расстояние вниз по реке. Сам я в последний момент извинюсь и останусь, объяснив (причем ничуть не солгав), что мне нужно сходить на базар, наменять для всех нас провизии в дорогу – на борту шлюпки она, дескать, пригодится.

Судя по описанию, лодку для меня Вечерня купила как раз подходящую. Рассказывая о приобретении, она с гордостью улыбалась и даже попросила у меня вот это перо с листком бумаги, чтобы изобразить покупку – небольшую (с такой я вполне управлюсь один и даже, в случае надобности, смогу грести), с укрытием вроде шалаша посредине и мачтой, которую нетрудно ставить, поднимая крохотный парус, и убирать в одиночку. По ее словам, лодка даже только что выкрашена, причем в алое с черным, считающиеся у ханьцев наисчастливейшими из цветов.

Еще Вечерня – и это самое лучшее! – сказала, что жутко устала, и спросила, не возражаю ли я, если она отправится спать на женскую половину, а ко мне, если угодно, пришлет Чанди либо Моти. На это я ответил, что сам, дожидаясь ее, едва не уснул, но тут Орев громко прокаркал:

– Шелк идти!

Пришлось объяснять: он, дескать, требует, чтоб я шел спать.

Еще строчка-другая, не больше.

Оружие у нас изъяли, пообещав вернуть все по принадлежности сразу же после прибытия в Круговорот. С пулевым ружьем, подаренным Мозгом, я расстался безропотно, не ведая о том, что ингуми вооружают своих рабов на Зеленом, дабы те приводили в повиновение людей-поселенцев, и мысленно распрощался с ним навсегда. Как ни странно, все, что мы отдали, сложили в один из грузовых отсеков – в полном соответствии с обещаниями.

Мне следовало предвидеть, что некоторые из нас поверят ингуми и встанут на их сторону. Людьми попутчики оказались гордыми, но недалекими – чересчур гордыми и недалекими, отчего и не сумели поверить, что их могут так нагло, жестоко обмануть. Многие, надо думать, полагали, что шлюпка вообще не взлетит, и надеялись после неудачного взлета растащить с нее карточки. Когда же шлюпка, едва не размазав нас по жестким дощатым люлькам, взлетела и понеслась вперед со скоростью, казалось, не склонной снижаться еще долгое время после того, как пассажиров раздавит насмерть, попутчики мои были готовы поверить всему, что ни скажет Он-Держать-Огонь – а почему нет? Вон, смотритель шлюпки тоже объявил, что мы держим курс на Круговорот…

В рубку, как называлось это помещение на тривигантском воздушном корабле, ингуми нас не пускали. Как оно должно называться на посадочной шлюпке, мне неизвестно.

А впрочем, ошибаюсь – известно. Шелк говорил, что Мамелхва называла это помещение носом, и мы с тобой, Крапива, когда писали книгу, выражались в точности так же, а на борту шлюпки говорилось попросту: «впереди» либо «спереди».

Ингуми среди нас, кроме Крайта, оказалось трое. Сами они назвались тремя первыми путешественниками, прибывшими в Пахароку, и сказали, что Он-Держать-Огонь назначил их над нами главными. Один, кажется, был тем самым, которого я видел ночью в той, чужой лодке. Именно его я и призвал к ответу: отчего, дескать, нас не пускают в нос, хотя бы по одному… а следовало бы покончить с ним сразу же, однако я колебался, пока не сделалось поздно. Выглядел он в точности как человек – отсюда и колебания, да вдобавок Крайт сделал вид, будто со мной заодно, заставив меня усомниться в собственных выводах… До сих пор браню себя за нерешительность, и поделом.

Продолжалось все это гораздо дольше, чем можно подумать, читая столь сжатое описание – самое меньшее, день.

Все, кроме Жилы – точнее, не все, но большинство наших спутников, – решили, что я повредился в уме. Предлагали даже связать мне руки, но те, кто поверил нам с Жилой, подобного не допустили…

Однако меня занесло далеко вперед – куда дальше расставания с Синим, на котором я собирался завершить труд. Прежде чем распрощаться и с Гаоном, следует объяснить, что Жила, обрубив фалы, пока Взморник собирала ягоды на берегу, бросил шлюп на якоре, вернулся в Пахароку на своей крохотной долбленке, причем успел к отлету буквально минута в минуту, и поднялся на борт последним из пассажиров. Стоило мне, увидев его, услышать, как за его спиной с лязгом захлопнулся люк шлюзовой камеры, сердце от радости едва не вырвалось из груди. Да, этой радости я стыжусь до сих пор, поскольку не сомневался, что он, подобно всем нам, идет на смерть… но как же рад, как рад я был его видеть!

Уверен, такелаж Взморник, как сумела, привела в порядок, после чего они с Малышом попробовали подняться на шлюпе обратно вверх по реке, но в Пахароку пришли слишком поздно, если пришли вообще. Теперь-то она воротилась в море, за что я даже не подумаю упрекнуть ее хоть словцом…

Все, хватит. Довольно. Тот самый ингуми, ударив меня, располосовал мне когтями щеку. После этого наши спутники разом все поняли, а Жила заколол его собственными руками. Признаться, как выглядела смерть патеры Кетцаля, я позабыл, хотя мог бы поклясться, что помню все до мелочей, но сходство с человеком, с мужчиной, он после предсмертных судорог утратил не сразу.

Иллюзии вообще умирают последними… а мне пора. Пора прибавить этот листок к рукописи, а рукопись без промедления уложить в сумку. Прощай, Крапива! Прощайте все!

Какое право имею я после того, что написал минувшей ночью, вновь браться за перо? Положа руку на сердце, никакого, но все же добавлю кое-что – две-три страницы, не больше. Писать собираюсь, только пока мы в спокойных водах. Вечерне хочется самой брать рифы и управляться с рулем, и время для обучения сейчас самое подходящее. (Я делаю вид, будто не слежу за ней.)

Да, Вечерня со мной. Провела меня, точно мальчишку – затаилась на борту, в крохотной хижине, и не показывалась, пока Гаон не остался далеко позади.

– Хор-рошая девочка! – восклицает Орев.

– Хитрая девочка, – поправляю его я.

Что я задумал, она поняла сразу, как только я послал ее купить лодку, а на вопрос, каким образом, ответила: нужна б была лодка для разведчика, ты бы его самого за ней и отправил. Достойного возражения у меня не нашлось. Она оказалась права.

Лодку она приобрела после поисков владельца, с которым долго, отчаянно торговалась, а после еще позаботилась о всевозможных необходимых, на ее взгляд, в дороге вещах – одеялах и даже подушках, о запасе вина, о множестве простой пищи и о кухонной утвари. Ящика с песком для разведения огня у нас, правда, не было, однако, идя по Нади, мы всегда могли где-нибудь сойти на берег.

– Хор-рошая лодка! – каркает Орев каждые пару минут.

Да, так и есть: легкая, узкая (едва ли не чересчур узкая), прекрасно слушается руля – как раз для быстрого хода. Груза на борт, конечно, не взять, однако везти с собой пять десятков или сотню увесистых кип бумаги нам ни к чему. Малыша, Взморник, Крайта и меня с Жилой она бы не подняла, затонула, но сейчас нас всего трое, причем Ореву много места не требуется.

Представить себе не могу, как Крапива отнесется к Вечерне – и, кстати, ко мне, привезшему Вечерню домой, однако я очень рад, что она со мной. С полдюжины раз уже (что, на ее взгляд, совершенно излишне) объяснял ей, что Новым Вироном не правлю, а она отвечает: всю жизнь-де хотела стать крестьянской женой. Объяснил, что я не крестьянин, что крестьянствовать пробовал и прогорел, после чего нам с женой пришлось построить мельницу для выделки бумаги… а она говорит: это же даже лучше!

Что тут поделать? Что тут еще сказать?

Все это здорово напоминает, как Взморник объясняла Жиле, что она – моя «походная» жена. Ее слова потрясли его, как ничто в жизни, и сказанному ею я очень обрадовался, пусть даже пришел в ужас, представив себе, как Жила передаст все это Крапиве. О Иносущий, великий, загадочный бог за спиною всех прочих богов, снизойди к моей просьбе: пусть он однажды расскажет ей обо всем. Это ведь будет значить, что Жила добрался до дому…

Может, здесь боги попросту дальше от нас? А может, здесь, как полагал Жила, правят Прежние боги, божества Прежнего народа?

А может быть, здесь, на Синем, как уже многие, очень многие из нас начинают подумывать, богов нет вовсе? Возможно, Жила просто замышлял оконфузить меня – подобное он проделывал почти так же часто, как Крайт, и куда более умело – но, пусть даже так, вполне мог попасть в точку. Однажды Шелк сказал, что Иносущий настолько далек от нас, что постоянно находится позади нас и вместе с тем далеко впереди…

Впрочем, как и когда он говорил это, и говорил ли в действительности, я что-то не припоминаю, однако высказывание – вполне в его духе.

В Гаоне превыше всех прочих забав ценят конные скачки, и я посещал их, смотрел на скачущих наперегонки лошадей всякий раз, когда полагал, что меня ожидают увидеть среди зрителей. Взбороненная дорожка, по которой мчатся галопом лошади, имеет форму яйца, а посему нам, именитым зрителям, лучше всех видящим стартовую черту, лучше всех виден также и финиш. Если скачка кратка, лошади огибают галопом яйцо всего один раз, но в случае более продолжительных состязаний могут сделать и два, и три, и четыре, и даже пять кругов. Теперь представь себе скачки вечные, нескончаемые, причем по подобной дорожке бегут не лошади – мы, а наблюдают за нами боги. Кто из богов окажется к нам ближе всех? Нет, вовсе не тот, что виднеется впереди. Ближайшим окажется тот, которого мы только что миновали…

И к коему, пусть даже сами того не сознавая, бежим.

А что? Пожалуй, Шелку вполне могло прийти в голову нечто подобное.

Смотрел на небо. Наверное, лазурной синевы чище, ярче я не видел с тех самых пор, как оказался в Гаоне. Милостью Иносущего, в течение дня Зеленый и звезды (а также Круговорот) укрыты, затянуты этой неосязаемой лазурью, чтоб мы не могли выглядывать наружу.

Чтоб занимались обычными повседневными делами, ничего не страшась.

Пас в свое время употребил на то же самое твердый камень. Иносущий, как видишь, предпочитает синеву, позволяя нам выглянуть наружу, если ночь выдастся ясной, в этом-то и вся разница между ними.

С собою у нас имеются лесы, крючки, длинные тростниковые удилища, грузила, поплавки и даже рыболовный сак. Похоже, прежний хозяин пользовался лодкой в основном для рыбалки. Наживил крючок волоконцами мяса, отщипнутыми от купленного Вечерней куска, – посмотрим, что на него попадется.

– Да улыбнется тебе Блистательная Сцилла и все прочие боги, дочь моя, – так сказал я Вечерне минуту тому назад.

Сегодня сциллица, а я – снова виронский авгур, по крайней мере, на вид, избавившись от чалмы и укоротив волосы Чурой. В схолу я, правда, ни дня не ходил, но столько слышал о ней мальчишкой, что порой самому кажется, будто мне довелось проучиться там не менее года, а то и трех, только давным-давно.

Отцу хотелось, чтоб я помогал ему в лавке, а после его смерти взял дело в свои руки. Я же намеревался заняться чем угодно, любым делом в круговороте, только не этим… однако теперь занимаюсь чем-то настолько схожим, словно папаше явил благосклонность один из богов.

Жилу я заставлял помогать мне на мельнице точно так же, как отец заставлял помогать с лавкой меня самого, а Жила в точности так же противился, обижался на меня. Ничего, Жила, вот подожди: придет время, и все это – шестерни, валы, молоты, лопасти, хлюпающие в огромном баке с полужидкой древесной кашицей, – к тебе вернется, и ты еще очень, очень порадуешься давнему знакомству с ними!

Отец мой остался в Вироне биться за генералиссиму Мяту. В жизни бы не поверил, что у него найдется хоть капля отваги. У него, каждое утро идущего в крохотную лавку на Солнечной улице, всякий раз надеясь выручить достаточно, чтоб прокормить семью и назавтра снова отправить в палестру строптивого старшего сына…

Неблагодарного, бестолкового старшего сына! Твердо уверенного, что труды отца не требуют храбрости вовсе.

Однако же воевать он, облысевший куда сильнее, чем я, при новеньком пулевом ружье за плечом, при жестком парусиновом патронташе, полном зарядов, на груди, отправлялся с улыбкой: должно быть, после всего, через что он прошел, война казалась ему делом проще простого. Перед тем как Хари Мау с друзьями увезли меня в Гаон, наши дороги снова пересеклись, и поначалу я даже не смог узнать его, но тут Квадрифонс шепнул:

– Все, что ты видишь, – годы. Смотри не на них, смотри, что за ними.

И я узнал его сразу же. Хотел было сказать: «Вот я и побывал на твоем месте, отец»… но знал, он наверняка ответит: «На моем месте, сынок, ты вскоре окажешься», – произнесет эти слова вслух или нет, оттого мне и не хватило храбрости на такое признание.

А ведь Вейзер предупреждал меня… предупреждал.

Трудись усердно, Жила! Работай как следует, с умом. Живи свободно, если сумеешь. Живи так, чтоб не было, как мне бывает порой, стыдно оглядываться назад на то, что сказал и сделал.

Твой дед не был героем. Был он из людей того сорта, что спали под дождем вместе со мною и Хари Мау среди ханьских болот, промокшие, вымотавшиеся, изголодавшиеся настолько, что тут уж не погеройствуешь. Не погеройствуешь… однако, стоило зазвенеть нашим трубам и загреметь ханьским литаврам, я собственными глазами увидел, как люди вроде него стреляют, досылают в патронник новый заряд и снова палят по врагу, и наступают, наступают, обгоняя знамя!

Со временем он женился во второй раз, завел новую семью. Теперь у меня имеются единокровные младшие братья, которых я никогда в жизни не видел.

Попалась! По-моему, рыбина очень даже ничего. Пропустил ей сквозь жабры длинную бечевку и отправил обратно в воду, как делается у нас на Ящерице.

В точности как поступил с синещуком, выгнанным Взморник из моря прямо на борт шлюпа.

Вспаханные поля, окружающие Гаон, позади, а стало быть, узнавания я могу не бояться: запряженных карабао телег на берегу не видать уже довольно давно. Нади здесь гораздо спокойнее, но отнюдь не сонна и не ленива. Здесь она вроде женщины, поющей за работой.

Вечерня держится середины реки, выбирает, где течение посильнее, берет то правей, то левей, наваливаясь всей невеликой тяжестью тела на кормовое весло.

– Хор-рошая лодка! – без устали повторяет Орев и, разумеется, прибавляет к сему: – Р-рыбьи головы?

Берега окаймлены лесами такой высоты, что я не могу разглядеть даже верхушек гор. Деревья вокруг достойны сравнения с лютыми, дикими деревьями Зеленого, хотя, возможно, дело лишь в том, что горные пики теряются в окутавшем их тумане. За миг до поимки рыбы я заметил нечто гораздо лучшее – скверволка, вышедшего к реке напиться.

Круговорот наш столь прекрасен, что мое жалкое серое перо умолкает от стыда, как только я пробую его описать.

Перо, кстати, точно такое же, как те, которые я увязывал пучками по тринадцать штук в отцовской лавке, стягивая каждый пучок крепко, однако не слишком туго, и завязывая мягкую, синего цвета бечевку красивым узлом. Жаль, не довелось мне взглянуть на пучок, из которого взято это, до того как Вечерня, разрезав бечевку, уложила перья в мой старенький, привезенный из Круговорота пенал.

Разумеется, точно такими же, как этот, пеналами мы торговали тоже. До сих пор помню, как, придя с отцом в тесный сарайчик мануфактуры, где их выделывали, наблюдал за парой работниц, мазавших клеем кожу и картонную основу футляра, а после укладывавших пеналы рядком в вощеные деревянные короба для просушки.

– Есть у нас и черные, и коричневые, – говорил нам хозяин мануфактуры, наниматель этих работниц, – а если угодно, выбирайте другой цвет, какой пожелаете, даже белый. Однако советую учитывать вот что: пенал как ни береги, без клякс дело не обойдется. Темные цвета лучше: на них чернильные пятна не так заметны.

Отец заказал черных (точно таких же, как тот, на котором сейчас пишу я), желтых и розовых. Мне подумалось, что он совершил несусветную глупость, однако желтые с розовыми кончились куда быстрее, раскупленные матерями младших девчушек из нашей палестры.

* * *

Отчего мы воюем, когда сей круговорот столь обширен? По-моему, дело в правителях. Правители поселений (как и я, правя Гаоном) там, в поселениях, и живут. Людей там множество, великое множество. И ферм вокруг много – не так много, но тоже немало. Люди, дома, домашний скот – то есть, по сути, наши рабы, хотя рабами мы скотину не называем…