Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Однажды, в давние-давние времена, жили да были две маленькие девочки. Жили они по соседству, можно сказать, в двух шагах, но очень, очень далеко от других. Случилось все это, наверное, вскоре после прибытия первых посадочных шлюпок, когда народу здесь было всего ничего и здешние земли еще не успели заселить как следует. Одна из девочек была очень хорошей, добросердечной, зато другая – лгуньей, мошенницей и воровкой. Однако ж, несмотря на все это, играли они вместе чуть ли не каждый день: куда денешься, если играть больше не с кем?

С прибытием новых шлюпок народу вокруг поприбавилось, но к тому времени девочки уже привыкли друг к дружке. Привыкли и по-прежнему играли вдвоем, малость подросшие, однако сдружившиеся еще крепче, хотя никто не мог в толк взять, отчего, если одна такая хорошая, а другая – сквернее некуда.

Казалось бы, такие разные, а вот поди ж ты…

Между тем крохотное поселение где-то у демонов в пазухе… то есть настолько далекое, что и соседним не назовешь, заметно разрослось. Разрослось и тут же ударилось в политические дрязги – без этого в поселениях, похоже, совсем никак. Отца хорошей девочки тоже угораздило в них ввязаться, однако победа осталась за другой стороной, и поселение наложило лапу на его земли, а ему с семейством велело убираться вон. Хорошая девочка повела себя так храбро, держалась с таким достоинством, что даже отцовские ненавистники восхищались ею, толковали насчет «благородства ее духа» наперебой.

Однако скверная девочка расплакалась горько и безутешно. Помогла семейству подруги собрать вещи, трудясь усерднее всех, и всех ее родных завалила подарками. Правда, немало подаренных им красивеньких безделушек на самом-то деле вернула обратно, потому что сама же когда-то все это из дома подружки перетаскала к себе, но и собственных вещей, даже самых для нее дорогих, раздарила немало. А когда они отправились в путь, горько плача, шла за повозкой, а с наступлением ночи, как только уезжающие начали готовиться к ночлегу у обочины, обняла напоследок подружку и назад пошла, к дому.

Устала она порядком, так что шагала медленно. Вот и ночь уже миновала, и солнце взошло, а до дома еще далеко. Тут одна старуха, знавшая обе семьи, вышла на двор подоить корову, увидела, что скверная девочка еле ноги волочит, зазвала ее к себе, усадила за стол, завтраком с ней поделилась.

Поболтали они о том о сем, а после старуха и говорит:

– Я тебя, Мора, сызмальства знаю, и такой скверной, себялюбивой девчонки в жизни еще не видела. Скажи-ка мне, будь добра, что на тебя такое нашло?

– Ну да, верно, – отвечает скверная девочка, – я вправду себя люблю больше всех… а она мне единственной подругой была.

– Я уже слышала эту историю, – заявила Фава.

– Сквер-рная! Др-рянь!

– Только наоборот. Ты все перепутала.

Мора отрицательно покачала головой:

– Нет, я по правде все рассказала. Бывает, правду говорят даже врушки вроде меня.

Самую середину ее левой щеки украшает то ли родинка, то ли бородавка, и, потеряв бдительность, заглядевшись на нее, а выражение лица упустив из виду, можно здорово просчитаться.

– А мне нравится, как Мора все это рассказала, – объявила мать хозяина дома. – Люди из сказок да притч обычно либо скверны во всем, либо во всем хороши, а у Моры говорится, что даже самый скверный человек порой способен на добрые чувства, и я с ней согласна полностью.

Очевидно, о подлинном смысле рассказа внучки она даже не подозревала.

– Кто следующий? Может, ты, Фава? – спросил Инклито, однако, заметив ее неохоту, пожал плечами. – Ладно, если уж так, давай я сам продолжу.

Фава энергично, истово закивала.

Рассказать-то я много чего могу, но мама с Морой обо всем этом уже слышали. И Фава уйму моих историй успела выслушать. И даже ты, Инканто. Помнишь, я, пока тебя вез, рассказывал разное? Не сообразил на потом приберечь. Стало быть, расскажу-ка я нынче вечером то, что сам от другого услышал только сегодня. Этой истории даже мама еще не слышала.

В наши дни везде только и разговоров, что о войне. Не хотелось бы, конечно, на Мору с Фавой страх нагонять, однако они обо всем уже знают. Если не дома, так в поселении слышали наверняка.

На войне, как известно, много людей не бывает. Нет, если рты для прокорма считать, то, конечно, их всегда много, а вот бойцов – бойцов постоянно нехватка. А если людей хватает, может, и биться-то не придется. Вон, дюко нанимает себе бойцов, чтобы нас попугать, и мы подумали: надо бы и нам так же сделать. С карточками у нас, конечно, негусто, но кое-что есть.

Стало быть, приезжаю я нынче в поселение поговорить хоть с некоторыми, посмотреть, что за народ да чем дышит, а один из них рассказал мне вот что.

Воевать ему в последний раз выпало на стороне большущего поселения к югу отсюда. С посадочными шлюпками обычно как? Прибывают сюда и чаще всего садятся в точности на том же месте. Все это знают. Но люди-то что делают? Забирают себе все припасы, а потом говорят: «Я уже тут, зачем мне теперь эта шлюпка», – и в скором времени ни карточек в ней уже нет, ни проводки. Бывает, приезжаю к кому-нибудь в гости, сажусь – а кресло-то тоже со шлюпки утащено! О стали с титаном и всяком прочем даже не говорю: прилетевшие ж думают, что им все это нужнее.

Ну а в том южном поселении порядок другой. Какой-то бог велел им оставить шлюпку как есть – забрать только припасы, а больше ничего не трогать. Наемник этот сказал, там все так говорят в один голос. А может быть, просто кому-то пришло в голову объявить, будто от бога так велено: насчет подобных вещей кто ж поручится? Как бы там ни было, забрали они припасы, а прочее оставили в целости. И случилось все это многие годы назад.

Проходит время, и шлюпка к ним назад возвращается. Чудесно. Улетела обратно в Круговорот Длинного Солнца, забрала еще сколько-то народу из их родного города и обратно пришла. И так раз, другой, третий…

Глядь, а дела – хуже некуда, совсем как в истории Моры. Ссоры, драки, повальное воровство. Правосудия никакого. Хочешь суд выиграть, взятку гони, да немалую. Кто больше на лапу даст, тот и прав. Вот люди тамошние и говорят: «Нет, так, – говорят, – не пойдет. Давайте-ка компанию соберем и, когда шлюпка снова придет, полетим с ней назад. Найдем там человека взаправду честного, мудрого да упросим с нами сюда вернуться, выправить положение».

Наемник тот о подобных затеях никогда раньше не слышал, и я тоже, но он говорит, будто тамошние как сказали, так и сделали. Полетели обратно, на родину, и разыскали там мудреца, в точности такого, какой требовался. Ростом высокий, борода белая, будто свежий снежок, а единственный глаз – цвета глубокой воды. Наемник наш застал его уже там, в большущем поселении к югу от нас: этот самый человек в бойцы его нанял, потому он туда и попал. Другой человек, служивший тому мудрецу, договорился с ними и лодкой до места отправил.

А мудрец тот, по словам наемника, вправду человек добрый, порядочный. Стоит только заговорить с ним, сразу становится ясно: этому можно верить. Живет он в доме, предоставленном поселением, в огромном таком, этажи один над другим – может, три, а может, даже четыре. Я такие дома помню по Грандечитте, и мама тоже – сама когда-то, давно еще, в похожем жила. Но наш наемник родился уже здесь и домов выше двух этажей никогда не видал. Годами он, понимаете, куда младше меня… младше любого из нас, кроме Моры да Фавы.

В том доме огромном повсюду ковры, полно мебели всякой, картин – обстановка вроде как у дюко Ригольо. Однако когда он, мудрец тот, с ними заговорил, наш наемник вмиг понял: плевать ему на все это. В шелка с самоцветами разодет, голова шитой золотом тканью обмотана – так и на это ему плевать! По коврам ли ходить, по траве – для него все едино. Поговорил он немного со всеми разом, а потом спрашивает каждого, на что тот собирается потратить полученные от него карточки. Так вот, наемник наш говорит, что по пути, в лодке, успел приглядеться к попутчикам и среди них оказалось немало записных вралей, но те, кто пробовал лгать мудрецу, только мычали: «Э-э-э… я… это… я…»

Вот оно как.

Ну, словом, одни рассказывают, что деньги им на хорошее дело нужны, другие признаются, что на худое, однако он говорит со всеми – неважно, кто ради чего в бойцы наниматься пошел.

Что до наемника, с которым я разговаривал, – этот хочет купить клочок хорошей земли. Там, где он родился, вся стоящая земля уже чья-то. Потому ему и надобно скопить малость карточек, приобрести сколько требуется, чтобы построить домик, а после жениться. У него дома девчонка осталась, так он надеется, что ей хватит терпения его дождаться.

Вот, стало быть, поговорил с ними мудрец, нанял всех, и отправляется наш наемник за него воевать. Довольно скоро они побеждают, и попадает он во вражеское поселение: его же удерживать надо, а мудрец, своих разослав обратно по фермам, поручил это дело наемникам. Поручил, а после исчез без следа. Куда, что с ним сталось – никому не известно. Молодой генерал из тамошних, полюбивший его как родного отца, давай искать его всюду. Полагая, что кто-то его погубил, а тело надежно спрятал.

И тут кто-то во вражеском поселении, где наш наемник службу несет, узнает на улице жену мудреца. Узнает, бежит к офицеру, заправляющему там делами: так, мол, и так. Тот посылает нашего наемника ее привести, задает ей кучу вопросов, и наемник тоже кое-что слышит.

Рассказала жена мудреца, что они собирались убраться из того поселения навсегда, без возврата. Раздобыли лодку и отправились вниз по тамошней, ихней реке. Не по нашей. Плывут, а за мудрецом ингуми охотятся, жизни хотят лишить, жена его перепугана не на шутку. Он ей и говорит: не волнуйся, им же я нужен, не ты. Причалили они к островку, приготовили ужин, поели, и тут ингуми налетели толпой. Кружат в небе, а они забрались снова в лодку, поспать. А у мудреца птица ручная была…

– Птичка… хор-роший! – воскликнул Орев, прервав рассказ Инклито.

Говорящая птица. Мудрец и сказал: если ингуми подберутся близко, птица тревогу подымет, разбудит обоих. Жена, конечно, перепугалась – страсть как, но он ее обнял, прижал к себе, и она мало-помалу уснула.

Просыпается – на дворе еще ночь. Мудреца рядом нет. Ингуми тоже. Лодка по-прежнему у островка, привязана к стволу дерева или еще там к чему, однако мудрец уж на берегу. Чалму, которую обычно носил, снял, волосы белые сверкают, сияют в ночной темноте… Направился он прочь, в скором времени скрылся из виду, да так и не вернулся. Делать нечего: на следующий день взяла она да погнала их лодку назад, вверх по реке, к вражескому поселению, на продажу.

Ну а этому наемнику, с которым я разговаривал, довелось оказаться одним из тех, кто повез ее из вражеского поселения в то, большое, где мудрец правил, для беседы с тем молодым генералом. Привезти-то привез, но тут генерал с ним рассчитался вчистую, сполна, и отпустил, потому как теперь поселению столько бойцов ни к чему, а казна не бездонна… а после пришел он к нам. На том и конец этой истории… по крайней мере, пока что, до времени.

– Отчего же мудрец решил оттуда убраться, если они победили? – спросила Мора, в недоумении взглянув на отца.

Широченные плечи Инклито приподнялись и вновь опустились книзу.

– Может, кто-нибудь вроде Инканто объяснить и сумеет, а я-то что? Простой крестьянин. Вот насчет коров да свиней – это пожалуйста, это ко мне.

– Инканто?..

Я молча покачал головой.

– Ладно, – вздохнул Инклито, – я нашего наемника про то же самое спрашивал: с чего мудрецу вздумалось сняться с места? Он тоже не знал, что сказать. Тогда я начал расспрашивать о том большущем поселении, что его нанимало, а он ответил: дела там, дескать, очень даже неплохи. Что, говорю, не дерутся больше? Не ссорятся? Не воруют? Нет, отвечает, поселение хоть куда: люди там честные и так далее… только большое уж очень. Большое, сказал, будто города в Круговороте Длинного Солнца, только ему-то откуда об этом знать? Поселение не меньше нашей родной Грандечитты? Нет, тут я ему не верю!

Скептически хмыкнув, Инклито повернулся ко мне:

– Ну что ж, наша семья – и мама, и Мора, и я вот – свое слово сказала. Остались только вы с Фавой.

Я ответил, что предпочел бы уступить очередь Фаве, а мать Инклито подтолкнула ко мне блюдо горячей, с пылу с жару свинины.

– Вы ведь – ни ты, ни Фава – за весь вечер еще ни кусочка не съели! Как насчет хлебца? Дечина только утром пекла. А вот и масло, наше собственное!

Дабы доставить ей удовольствие, я положил себе мяса и взял ломоть хлеба.

– Я уезжаю завтра с утра, – сообщила матери Инклито Фава. – Море с Инканто уже говорила. И потому нынче вечером, напоследок, хочу рассказать историю подлиннее, сочинив что-нибудь особенно интересное. К тому же Инканто в тот, первый вечер последним уже рассказывал! – С этим она повернулась ко мне: – Инканто, уступи мне на этот раз последнюю очередь? А сам расскажи еще что-нибудь о Зеленом, ладно? Я, пожалуй, сама тоже о нем что-нибудь сочиню.

Во времена, о которых сейчас пойдет речь, была на Зеленом шайка из сотни крайне скверных людей. У нескольких имелись пулевые ружья, а ножи – так почти у каждого. Вооруженные, они отражали налеты ингуми и между собой бились тоже, причем весьма, весьма часто.

Верховодили в той шайке некий человек с сыном, считавшие себя лучше прочих, однако на самом деле оба были гораздо хуже, поскольку люто ненавидели один другого. Остальные друг к другу ненависти не питали, хотя нередко дрались – порой даже насмерть. Их в драку толкала лишь гордость да бесшабашность, а еще снедавшее каждого желание считаться отчаянным храбрецом.

Люди разумные на их месте постарались бы отвоевать посадочную шлюпку, доставившую их на Зеленый, однако умом они отнюдь не блистали, боялись ингуми и вдобавок не знали, в каком месте Града Ингуми ту шлюпку искать, а посему подобных попыток предпринимать не стали. Уверенным, что на Зеленом есть и другие люди, им очень хотелось отыскать их – особенно женщин.

Поначалу вожак их, упомянутый мной человек, пытался уговорить товарищей отбить шлюпку, однако, столкнувшись с отказом, по глупости согласился возглавить поиски поселенцев, прибывших из Круговорота Длинного Солнца. Согласился и, рассудив, что шлюпки наверняка должны подбирать для доставляемых поселенцев края с более умеренным климатом, повел шайку на север, сквозь жаркие смертоносные джунгли.

Шли они долго (по крайней мере, самим им проделанный путь показался неблизким) и наконец отыскали крохотное поселение, но поселенцы прогнали их прочь, а подвергшись серьезному нападению, разбежались. Между тем, как бы далеко они ни ушли, джунглям – царству ненасытного гнуса и изнурительных лихорадок – не видно было конца.

Наконец вожак созвал всех к себе и прямо сказал, что единственный путь к спасению – завладеть посадочной шлюпкой, доставившей их на Зеленый.

– Не пойдете, – сказал, – со мной, отправлюсь обратно один и попробую захватить ее тихой сапой, а не выйдет, погибну, и что с того? Продолжим как начали – в любом случае все здесь перемрем. Я обещал жителям нашего поселения из кожи вон вылезти, но вернуться в Круговорот, и если погибну здесь, то хоть погибну с честью.

После этого его люди пустились в долгие разговоры: человек восемь-десять поддерживали вожака, а дюжина или две противились. Спорили они не час и не два…

Тут я умолк, навострил ухо, услышав, как Гиацинт поет волнам.

– Что с тобой? – встревожилась мать хозяина дома.

– Ничего страшного. Одна женщина поет в море по ту сторону круговорота, – пояснил я. – Ты ее вряд ли услышишь, однако я слышу…

Пока они спорили этаким манером, я снова и снова подсчитывал их, но итог всякий раз получался тот же, прекрасно известный мне с тех самых пор, как погиб Ушуджаа: шестьдесят девять. В конце концов утомленные спорами люди улеглись спать, порешив с утра уладить дело голосованием.

Взмокший от пота, я, лежа во мраке, вдруг понял, что произойдет утром. Нет, то был не самообман и не озарение, ниспосланное кем-либо из богов: просто к тому времени я знал спутников как облупленных, а значит, мог оценить их скудоумие и вспыльчивость по достоинству. Проголосовав, они разделятся примерно поровну, однако в точности равным число голосов оказаться не может. Выигравшая сторона потребует, чтоб проигравшие во всем подчинились воле большинства. Проигравшие, разумеется, им подчиняться не пожелают, спор выльется в общую драку, и…

Вздохнув, я как можно тише поднялся на ноги. Огонь в костре мы поддерживали всю ночь напролет, приставляя к нему двух караульных, но на сей раз караульные, хотя и не спали, устали настолько, что костер у них едва тлел. Покинув стоянку никем не замеченным, я двинулся прочь в темноте, а огоньком, подарком Соседа, воспользовался лишь там, где его уж точно никто не смог бы заметить.

Весь первый день и весь день, последовавший за первым, я шел обратно, к Граду Ингуми, сам по себе. Пожалуй, услышав, что питался я, поедая нападавшее на меня зверье, вы можете счесть сие похвальбой, однако так оно и было. На вкус мясо этих зверей – хищников, падальщиков – оказалось неописуемо мерзким, но сил прибавляло, как и огрызки орехов да фруктов, оброненные громадными зелеными пауками, обитавшими на деревьях.

На третий день меня догнал Жила. К утру четвертого подоспели еще трое, а с наступлением ночи – шестеро – шестеро, отыскавшие нас по моему огоньку, заметному издали даже сквозь гущу джунглей. За ними подходили еще и еще, пока мой отряд не разросся до сорока шести человек.

Этим числом, числом в сорок шесть человек, мы захватили Град. Горжусь сим свершением – словами не передать. Не меньше, чем патера Ремора гордится тем, что сопровождал майтеру Мяту на переговоры с Аюнтамьенто. Да, к тому времени мы потеряли более половины изначальных сил, однако потери многому нас научили, и из людей, приведенных обратно, я не потерял ни единого.

– Бедный Шелк, – забормотал Орев с моего плеча. – Бедный Шелк!

– Нет, меня зовут вовсе не Шелком, – объяснил я сидящим за ярким белым сиянием огонька, вспыхнувшего на моей ладони, – и сроду Шелком не звали. Просто Орев когда-то принадлежал человеку по имени Шелк, потому и меня теперь зовет так же.

Тут огонек на моей ладони угас.

– Так это вправду был ты, Инканто? – выдохнул рослый, крепко сложенный человек с некрасивым, но добродушным, внушавшим желание улыбнуться лицом. – Ты вправду побывал на Зеленом? Клянусь всей мелюзгой Эхидны, так оно и есть!

Я, покачав головой, ответил, что речь о совсем другом человеке, имя коего я позабыл, о человеке, носившем на пальце колечко с белым камешком, а меня, что бы там ни утверждал Орев, с рождения зовут Бивнем.

В Град Ингуми они украдкой пробрались ночью, воспользовавшись сточной клоакой, а после двинувшись через подвалы и нижние этажи обветшавших башен, путем, разведанным сыном вожака. Однако со временем им поневоле пришлось выйти на неухоженные, сплошь заваленные мусором улицы, туда, где ингуми, принимая обличье мужчин и женщин, что ни день разыгрывают жуткие фарсы в подражание жизни людей.

Прошел час, другой. Если приходилось драться, они дрались – дрались, хитроумные, точно скверволки, свирепые, словно рыси Мукор. Так шли они вперед и вперед, пока не отыскали то самое место, где приземлилась доставившая их шлюпка. Увы, шлюпки там не оказалось, и, видя, что ее нет, все они впали в уныние.

Двоих отряд потерял в наступлении. Пробовал вожак счесть и павших на обратном пути, но не сумел: слишком уж быстро таяло их число. Наконец они снова спустились в клоаку, и бой поутих. Тогда вожак сосчитал уцелевших, и таковых вместе с ним самим и его сыном оказалось двадцать семь, однако, идя обратно узенькой скользкой тропинкой над самой водой, он обнаружил, что может назвать по имени лишь двадцать шесть. Перебрав в памяти имена погибших и тех, кто не нагнал его в джунглях, он понял: этот двадцать седьмой человек к их числу не принадлежит.

В пути он опасался, как бы враждебные им люди, рабы ингуми, не устроили засаду у выхода из клоаки, и его опасения оказались отнюдь не напрасны. На выходе им дали жаркий бой, и в том бою он получил рану. Сын оттащил его назад, во мрак подземелий Града Ингуми, а после вернулся в бой. Слегка окрепший, вожак поднял голову, сел и принялся наблюдать за схваткой, будто сидя в темном зрительном зале неподалеку от сцены. Его люди, припав на колено, вели огонь по врагу либо, вжимаясь в землю, ползли к противнику с ножами, и среди них отважнее самых отважных бился с врагами совершенно ему незнакомый юноша, вооруженный иглострелом.

С наступлением ночи им удалось уйти. Раненый, командовать отрядом вожак больше не мог, однако товарищи понесли его, прослезившегося от любви к ним, с собой. Не избежал ранения наряду со многими прочими и вооруженный иглострелом юноша, однако их раны вскоре начали подживать, а с его раной (ведь он никому не позволял ее обработать) дела день ото дня становились все хуже. Сам он сказал, что прибыл сюда с другой шлюпкой и прятался в Граде Ингуми до их прихода.

Тем временем рабы ингуми, вооруженные мужчины и женщины в цепях, с пустым взглядом, преследовали отряд по пятам, и когда юноша не смог больше идти, товарищи, дравшиеся с ним бок о бок, уложили его под исполинской аркой из серых корней, словно посреди Великого Мантейона, а бывший вожак улегся с ним рядом.

– Вижу, тебе нелегко, Инканто, – мягко заметила мать хозяина дома. – Не продолжай, если не хочется. Не нужно.

– Не завершить рассказ куда хуже, – возразил я, – однако я постараюсь изложить оставшееся как можно короче: и так уже говорю, говорю…

Итак, юношу с иглострелом уложили на голую черную землю: ведь под чудовищными деревьями джунглей Зеленого мало что может вырасти. Улегшемуся рядом бывшему вожаку почудилось, будто деревья и ползучие стебли лиан склонились над ними, заплакали, вслушиваясь в их разговор. Не стану даже рассказывать, насколько высоки там деревья и насколько толсты в обхвате их стволы: вы все равно не поверите ни единому моему слову. Скажу лишь вот что: рядом с ними любые деревья, какие вам доводилось видеть – всего лишь подлесок, а корни многих из лесных исполинов Зеленого способны вспучить землю всей этой огромной фермы из конца в конец, от края до края, превратив ровные поля в холмы и долины. Добавлю еще, что кора их источена норами, а обитатели этих нор зачастую куда больше, крупнее любого из нас.

– Не узнаешь? – заговорил умирающий.

Бывший вожак отрицательно покачал головой.

– Так я и думал. Я обещал не обманывать тебя, пока плывем по реке, но теперь-то мы уже не в твоей лодке, так? Я – твой сын, Крайт, – пояснил юноша.

Крайт был ингумом. Ингуми, если того пожелают, могут казаться нам мужчинами либо женщинами… но это вам, вне всяких сомнений, известно и без меня.

Мора с Фавой уставились на меня, будто на некое диво.

– А я еще не видал таких, которых не раскусил бы за пару минут, – объявил Инклито.

Наша хозяйка поминала о демонах, сказав, что ведьмы способны повелевать ими, а демоны – насылать на нас бури. Насколько верно любое из этих двух утверждений? Не знаю. Возможно, оба они верны, хотя я склонен в сем сомневаться. Однако мне давным-давно сделалось ясно, что демоны, о которых болтали между собой невежественные бедняки в Круговороте Длинного Солнца, злонамеренные создания, якобы пробравшиеся в Круговорот без позволения Паса, на самом деле представляли собою всего лишь ингуми под иным названием. В то время, о котором я веду речь, Крайт раскрыл мне секрет, порой позволяющий подчинять их себе, – секрет, старательно оберегаемый ими от нас, поскольку, обладая подобными знаниями, мы можем их истребить.

Я полагаю, что истребить их нам не удастся. И говорю об этом со всей откровенностью всем вам, слушающим меня сейчас, и всем тем, кто прочтет описание нашего ужина, которое мне еще предстоит написать. Однако секрет сей воистину велик. Если хотите, это – оружие ужасающей мощи. Именно так расценивают его сами ингуми и, на мой взгляд, нисколько не ошибаются. Однако это оружие чересчур тяжело для наших рук. Соседям – тем, кого вы зовете Прежним народом, – секрет этот известен, но применить его против ингуми, в свое время пивших их кровь, как сейчас пьют нашу, они не сумели… а если уж не сумели они, то и нам, роду людскому, это, скорее всего, не удастся. Так положение дел видится мне.

Далее я многое, многое пропущу, не то, чего доброго, продержу вас здесь до утра. Не раз и не два оказавшись на волосок от гибели, бывший вожак догнал тех, кого вел за собой. Вместе они проделали изрядно долгий, полный опасностей путь, в пути повидали множество дивного, хотя об этом я сегодня рассказывать воздержусь, и наконец отыскали в джунглях заброшенное поселение с разоренной посадочной шлюпкой посередине.

(Шелк принял посадочную шлюпку, показанную ему Мамелхвой, за подземную башню, а эта оказалась башней в действительности: нос ее достигал верхушек высочайших деревьев, плавные обводы лучились мощью, которой она, увы, более не обладала… Как сейчас вижу ее перед собой – слегка покосившуюся башню, тускло поблескивающую в красноватом свете удушливо-жаркого дня; сквозь дыры на месте содранных листов обшивки виднеются, навевая мысли о полуистлевшем трупе, ребра каркаса… но как завопили мы от восторга, подумав, что спасены!)

Кроме костей, в убогих хижинах обнаружилось немало карточек – тех самых карточек, служивших нам деньгами в Круговороте Длинного Солнца и чересчур, чересчур часто служащих деньгами здесь; тех самых карточек, что сообщают посадочной шлюпке способность мыслить и говорить. Вставив их по местам, мы под руководством смотрителя принялись восстанавливать саму шлюпку, совершая набеги на немногочисленные поселения, которые смогли отыскать, и порой проходя с тяжелыми частями других посадочных шлюпок на спинах по нескольку дюжин лиг. Затем сын вожака, подыскавший себе в одном из тех поселений женщину, переметнулся на сторону поселенцев, бесповоротно обратившись против отца и его людей.

А люди эти гибли, гибли один за другим. Одни становились жертвами диких зверей, других сводили в могилу гниющие раны и лихорадка, кого-то убивали поселенцы, кого-то приканчивали либо брали в плен ингуми… И всякий раз уцелевшим казалось: ну, все, еще горстка деталей, и этого хватит, еще три, две, одна – всего одна часть! – и посадочная шлюпка сможет взлететь, вернуть их в Круговорот Длинного Солнца…

Так дело и шло, пока людей с человеком, вновь ставшим их вожаком, не осталось всего-навсего двое.

Эти двое почли за лучшее бросить лежавшего при смерти вожака, прихватив оба подарка Соседа – и черный меч невиданной остроты, и невесомый, светящийся сам собой огонек. Возможно, они не потеряли надежд отыскать волноводное сочленение, необходимое для починки шлюпки. Возможно, всего лишь надеялись, что их согласятся принять в каком-нибудь поселении. Точно я знаю одно: умиравший вожак лежал в шлюпке, а смотрителю велел заткнуться, сгинуть с глаз и дать ему спокойно, в тишине, распрощаться с жизнью.

Однако, как только смотритель исчез, его охватила ужасная жажда жизни. Снял он тогда колечко, совсем недавно полученное в подарок от Взморник, сжал его меж широких, сильных ладоней и принялся молить всех богов, каких только помнил, послать к нему на помощь Соседа в надежде, что тот его исцелит.

Увы, на помощь никто не спешил. Похолодевшие ноги вожака отнялись, окончательно омертвели, и в этот миг, в преддверии смерти, он вдруг почувствовал себя жестоко обманутым: ведь в такую минуту у его смертного ложа, разумеется, должны были собраться и все его сыновья, и Крапива, его супруга, и сама Взморник. Тогда поднял он… поднял он…

Фава протянула мне носовой платок – крохотный, чуть больше перочистки, квадратик ткани, отделанный по краям жестким кружевом, а Инклито вложил мне в руку изрядно испачканную салфетку.

Тогда поднял он колечко Взморник, поднес к глазу, устремил взгляд сквозь серебристый ободок, ибо бескрайняя тьма подступала все ближе и ближе. Так удалось ему разглядеть крохотную яркую искорку круговорота, исчезающую в ночи за звездами, и в этот миг вожаком овладело странное, не поддающееся объяснению чувство: казалось, блестящему ободку колечка по силам сдержать наступление ночи.

Тут к нему, умирающему, и явилась углядевшая его сквозь колечко Соседка. Вожак рассказал ей обо всем, скопившемся на сердце, а Соседка, выслушав его до конца, сказала:

– Вернуть тебе здоровье и силы я не могу, а если б и могла, что толку? Ты все равно так и остался бы здесь. Однако, если захочешь, я могу сделать вот что. Могу переправить твой дух в кого-либо другого, в того, чей дух при смерти. Хочешь, подыщу кого-либо подходящего в твоем родном круговороте? Тогда там окажется один цельный, живой и здоровый человек вместо двух, умирающих порознь, вдали друг от друга.

Более я в тот вечер не рассказал Инклито, Море и остальным ничего, но, согласившись, обнаружил, что стою на коленях у открытого гроба женщины средних лет. Мои ладони и плечи, лицо и шея обильно кровоточили, а рядом, под рукой, лежал старый, источенный, испачканный кровью нож. Кроме меня, в убогом домишке, куда меня занесло, не оказалось никого живого и ни единой целой, не сломанной, не разорванной вещи.

Оставив умершую в гробу, я поднялся на ноги, распахнул дверь и вышел наружу, в круговорот. Судя по несколько сузившейся линии Длинного Солнца, время едва-едва перевалило за полдень.