Текст книги "Избранное. Компиляция. Книги 1-12 (СИ)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

Поначалу решивший, что у меня двоится в глазах, я моргнул, крепко зажмурился, снова моргнул, однако пара лиц, похожих, будто две капли воды, слиться в одно лицо не пожелала. Тогда я заговорил, но и из этого толку не вышло.

– Все в порядке, – заверила меня Гунни.

Женщина помоложе, теперь казавшаяся не столько ее сестрой-близняшкой, сколько младшей сестрой, подсунула мне под затылок ладонь, приподняла мою голову и поднесла к губам чашку.

Рот оказался полон смертного праха. Жадно глотнув из чашки, я покатал воду от щеки к щеке, а проглотив ее, почувствовал, как напоенные влагой ткани возвращаются к жизни.

– Что стряслось? – спросила Гунни.

– Корабль… меняется, – прохрипел я.

Мои спасительницы кивнули, но, очевидно, не поняли ничего.

– Куда бы мы ни шли, вблизи он принимает обычный, подходящий нам вид. А я бежал слишком быстро… или слишком редко касался ногами пола… – Приподнявшись на локтях, я, к немалому собственному изумлению, сумел сесть. – И меня занесло туда, где нет воздуха… только какой-то другой газ… для дыхания, видимо, непригодный. Возможно, им дышат обитатели каких-либо других миров, а может, вовсе никто. Не знаю…

– Встать можешь? – спросила Гунни.

Я кивнул, однако, будь мы на Урд, непременно упал бы, не устояв на ногах. Даже здесь, на борту корабля, где падаешь куда медленнее, обеим женщинам пришлось подхватить меня под руки и поддержать, как будто я в стельку пьян. Одного роста (другими словами, ростом почти вровень со мной), одинаково кареглазые; миловидные округлые лица в обрамлении темных волос пестрят веснушками…

– Ты – Гунни, – повернувшись к Гунни, пробормотал я.

– Мы обе – Гунни, – поправила меня женщина, что помоложе. – Только я иду в первый рейс, а она, похоже, в матросах уже давно.

– Точно, и рейсов за мной числится без счета, – подтвердила Гунни. – По времени это целая вечность, однако ж так мало, что и разговаривать не о чем. Здесь, Бургундофара, время совсем другое, не то что на нашей с тобой родной Урд.

– Постой, – запротестовал я. – Мне нужно подумать. Есть здесь поблизости место, где отдохнуть можно?

Женщина помоложе указала в сторону темной арки.

– Вон. Мы там сидели.

За аркой виднелось множество мягких сидений… и вода, каплющая откуда-то сверху.

Гунни, чуть поразмыслив, повела меня к порогу.

Проем арки вел в довольно просторный зал с высокими потолками. Стены его украшали огромные маски, а вода, точно слезы капавшая из их глаз, наполняла покойные бассейны с расставленными вдоль бортиков чашками вроде той, которую принесла мне женщина помоложе. В дальней стене зала имелся наклонный люк, и вел он, судя по устройству, наружу, на палубу.

Как только женщины уселись рядом, по бокам от меня, я сказал:

– Вы обе – одна и та же особа. И сами так говорите, и я в это верю вполне.

Обе кивнули.

– Но не могу же я звать вас одним и тем же именем. Как к вам обращаться?

– В ее годы, покинув родную деревню и оказавшись здесь, – ответила Гунни, – я решила, что не желаю оставаться Бургундофарой, и попросила товарищей называть меня Гунни. Теперь об этом жалею, однако, даже если попрошу, они на попятный уже не пойдут – хотя бы так просто, смеху ради. Стало быть, зови меня Гунни: я ведь, если подумать, Гунни и есть. Ну, а девчонку… – Осекшись, она глубоко вздохнула. – Ну, а девчонку, которой я была в прошлом, зови, если угодно, моим прежним именем. Менять его на другое ей уже расхотелось.

– Идет, – согласился я. – Наверное, объяснить, что не дает мне покоя, можно и лучше, однако я все еще слаб и мыслю не слишком-то ясно. Однажды мне довелось увидеть некоего человека, поднятого из мертвых.

Обе уставились на меня, высоко подняв брови. Бургундофара задохнулась от изумления.

– Звали этого человека Апу-Пунчау. Был там и еще кое-кто – человек по имени Хильдегрин. И вздумалось этому Хильдегрину помешать Апу-Пунчау вернуться восвояси, в гробницу.

– А он кто был? Призрак? – прошептала Бургундофара.

– Не совсем… по крайней мере, на мой взгляд. А может, все дело лишь в том, что именно ты понимаешь под «призраком». Вероятно, он так глубоко укоренился во времени, что к тому дню не смог умереть окончательно… а может, и вовсе не сможет умереть никогда. Как бы там ни было, мне захотелось помочь Хильдегрину: ведь действовал он по указке особы, старавшейся исцелить одну из моих близких подруг…

Здесь, на вопросе дружеских отношений, мой разум, по-прежнему затуманенный убийственной атмосферой коридора, застрял безнадежно. Вправду ли Иолента была мне подругой? Могла бы стать ею, если б оправилась?

– А дальше? – поторопила меня Бургундофара.

– Я побежал к ним… к Апу-Пунчау и Хильдегрину. Тут – взрыв… нет, взрывом это, наверное, не назовешь, однако ничего более похожего – ну, разве что удар молнии – мне в голову не приходит. Словом, Апу-Пунчау исчез, а Хильдегрин превратился в двух Хильдегринов разом.

– Как мы?

– Нет, то был один и тот же Хильдегрин, только повторенный дважды. Один боролся с невидимым духом, а другой со мной. Но перед этим, еще не заметив Хильдегринова раздвоения, я разглядел лицо Апу-Пунчау, и оно оказалось моим. Много старше… однако моим.

– Да, – заметила Гунни, – прав ты был, пожелав присесть где-нибудь. Рассказывай дальше. Теперь уж мы от тебя не отвяжемся.

– Сегодня утром… Цадкиэль, капитан, отвела мне прекрасные апартаменты. Прежде чем выйти, я вымылся, а бреясь найденной там бритвой, здорово испугался собственного лица в зеркале, но теперь понял, чье это было лицо.

– Апу-Пунчау? – ахнула Бургундофара.

– Твое, чье же еще, – не согласилась с ней Гунни.

– Я вам еще не все рассказал. Взрыв, или молния… словом, Хильдегрин этой вспышки не пережил. Позже я, кажется, понял, в чем было дело… да и сейчас полагаю, что не ошибся. Меня стало двое, а потому Хильдегринов тоже стало двое, но второй Хильдегрин отделился от первого, а человек, разделенный надвое, неспособен остаться в живых. А может, он попросту, разделившись, не смог воссоединиться, когда я, Севериан, снова остался один.

Бургундофара кивнула.

– Гунни уже говорила, как тебя звать. Красивое имя – будто клинок меча.

Гунни погрозила ей пальцем, веля умолкнуть.

– И вот теперь я с вами, обеими. И, если не ошибаюсь, меня здесь вовсе не двое. Или вы видите двух?

– Нет, – подтвердила Бургундофара, – но неужели ты не понимаешь? Разницы-то никакой! Если ты еще не был Апу-Пунчау, значит, не можешь и умереть!

– Похоже, даже я разбираюсь во времени куда лучше тебя, – вздохнул я. – Я был будущим Апу-Пунчау, и с тех пор миновало уже десять лет, а настоящее способно изменить будущее в любой момент.

Гунни покачала головой.

– По-моему, я все же знаю о времени больше твоего, пусть даже ты приведешь на Урд Новое Солнце и изменишь весь мир. Для нас, здесь и сейчас, этот человек, Хильдегрин, вовсе не помер десять лет тому назад. Вернувшись на Урд, ты очень даже можешь узнать, что с тех пор прошла целая тысяча лет, или что смерти его еще невесть сколько ждать. Ну, а здесь – ни то ни другое. Сейчас мы с тобой летим и между солнцами, и между годами, а стало быть, хоть две Гунни, хоть целая дюжина никому ничем не угрожают.

Тут она сделала паузу. Гунни вообще говорила исключительно медленно, а сейчас слова вовсе выползали из ее рта, точно матросы, пережившие крушение, из-под обломков разбитого корабля.

– А знаешь, да, – продолжала она, – я вправду вижу здесь двух Северианов, пусть даже оба – только воспоминания. Один – тот Севериан, которого я как-то сгребла в охапку и поцеловала. Теперь его больше нет, однако он был красив собой, несмотря на шрам поперек щеки, хромоту и седину в волосах.

– Твой поцелуй ему запомнился, – подтвердил я. – Сам он целовал многих женщин, однако его целовали нечасто.

– Ну, а другой Севериан – мой возлюбленный из тех времен, когда я, девчонка, отправилась в первый рейс. В память о нем я поцеловала тебя, а после дралась за тебя – единственная из настоящих людей, плечом к плечу с призраками. В память о нем я резала старых товарищей, хоть и понимала, что ты меня даже не помнишь, – закончила она и поднялась со скамьи. – Вы ведь понятия не имеете, где мы находимся, верно?

– По-моему, это зал ожидания, или что-то вроде, – пожав плечами, ответила Бургундофара, – только здесь отчего-то нет никого, кроме нас.

– Я имею в виду, где сейчас находится наш корабль. А корабль наш – за пределами орбиты Дита.

– Некогда, – заметил я, – один человек, немало знавший о будущем, сказал мне, что женщину, которую я искал, нужно искать над землей, а я решил, будто это означает всего лишь «среди живых». Этот корабль находился за пределами орбиты Дита еще в самом начале пути.

– Не дури. Ты понимаешь, о чем я. Возвращаясь с тобою на борт, я думала, что у нас впереди долгий рейс… но с чего бы им, Афете и Заку, медлить? Корабль покидает вечность, сбавляет ход, чтоб тендер смог отыскать его. На полном ходу он вовсе не корабль, понимаешь? И он, и мы – словно волна… или крик, разносящийся по вселенной.

– Нет, – ответил я, – не понимаю. И с трудом могу в это поверить.

– Бывает, вера способна кое-что изменить, – закивала Гунни. – Но не всякий раз, Севериан, не всякий раз… и убедилась я в этом именно здесь. Помнишь, я как-то раз рассказывала, отчего продолжаю плавать?

Я покосился на Бургундофару.

– Может, из-за…

Но Гунни покачала головой.

– Чтоб снова стать такой, как прежде, но при этом остаться самою собой. Ты ведь наверняка помнишь, каким был в ее годы. Теперь ты тот же?

В этот миг я явственно, словно он вдруг оказался рядом, в этих покоях слез, увидел юного подмастерья гильдии палачей, шагающего вперед – сажный плащ развевается за спиной, над левым плечом темнеет крестовина «Терминус Эст»…

– Нет, – согласился я. – Я давным-давно стал совсем другим, а после вновь изменился.

Гунни удовлетворенно кивнула.

– Вот потому я и намерена остаться здесь. Может быть, здесь-то, когда меня будет не больше одной, это и произойдет. А вы с Бургундофарой возвращайтесь на Урд.

Отвернувшись от нас, она направилась к выходу. Я было привстал, однако Бургундофара удержала меня, усадила рядом, а мне не хватило сил воспротивиться.

– Пускай идет, – сказала она. – С тобой это уже случилось, так дай же и Гунни шанс.

Дверь за спиной Гунни захлопнулась.

– Но ведь она – это ты, – выдохнул я.

– Тогда дай шанс мне. Я видела, кем стану со временем. Неужто и после этого жалость к себе самой – дело такое уж стыдное?

На глаза ее навернулись слезы.

Я покачал головой.

– Кто же поплачет о ней, если не ты?

– Ты.

– Но не по той же причине. Она была мне верным, настоящим другом, а таковых у меня никогда не водилось во множестве.

– Теперь понятно, отчего все эти лица плачут, – заметила Бургундофара. – Этот зал нарочно устроен для слез.

– Для прибывающих и уходящих, – негромко добавил новый голос с порога.

Обернувшись, я обнаружил у входа двух иеродул в масках и, ожидавший вовсе не их, Барбата с Фамулим поначалу в них не узнал, однако голос Фамулим (а говорила именно она) узнал немедля и вскрикнул от радости.

– Друзья мои! Вы отправляетесь с нами?

– Пришли мы лишь затем, чтобы привести тебя сюда, – ответила Фамулим. – Цадкиэль отправила нас за тобой, но в апартаментах тебя не оказалось. Скажи, Севериан, увидишь ли ты нас когда-нибудь?

– И не раз, – подтвердил я. – До встречи, Фамулим!

– Так, значит, ты знаком с природой нашей. Тогда – привет тебе; тогда – прощай!

– Люки откроются, как только Оссипаго задраит ту дверь, – добавил Барбат. – Воздушные амулеты у вас при себе?

Я вынул из кармана свой и надел. Такое же ожерелье извлекла из кармана Бургундофара.

– Теперь я, как и Фамулим, приветствую тебя, – подытожил Барбат и отступил назад, за порог, а проем арки тут же затворился за ним.

В тот же миг распахнулись спаренные люки по ту сторону зала. Слезы масок испарились, высохли на лету, а в проеме люка засиял черный занавес ночи, растянутый меж гвоздиков-звезд.

– Нам пора, – сказал я, но сразу же вспомнил, что Бургундофара меня не слышит, и, подойдя ближе, взял ее за руку, после чего надобность в разговорах отпала сама собой.

Вместе оставили мы корабль, и лишь у порога, замедлив шаг, оглянувшись напоследок, я вдруг понял, что так и не узнал его названия (если он вообще хоть как-нибудь наречен), а среди масок на стенах разглядел изваяния знакомых лиц – лиц Зака, Цадкиэль и его капитана.

Ожидавший нас тендер оказался гораздо больше, внушительнее суденышка, доставившего меня на поверхность Йесода – таким же огромным, как тот, что вез меня к кораблю с Урд, а может статься, и вовсе тем же самым.

– Бывает, им удается подвести эту громадину гораздо ближе, – поведала мне одна из матросов, назначенная нам в провожатые, как только мы взошли на борт. – Да только вечно их заносит то парой звезд правее, то парой звезд левее, так что гостить вам у нас около суток.

Я попросил ее показать Солнце нашей Урд, и провожатая сделала мне этакое одолжение. Солнце оказалось всего-навсего малиново-алым пятнышком чуть выше леера, а все миры его, даже Дит – неприметными точками, темневшими, пересекая его насупленный лик.

Тогда я попробовал показать в небе ту неяркую белую звездочку, частицу моего существа, однако встречавшая нас не смогла ее разглядеть, а на лице Бургундофары отразился откровенный испуг. Вскоре мы, миновав шлюз тендера, оказались в палубной рубке.

Я отнюдь не был уверен, что между нами с Бургундофарой возникнет любовная близость, однако нас разместили в одной каюте (причем раз этак в десять меньше апартаментов, где я провел последнюю ночь на борту корабля), а когда я обнял ее и принялся раздевать, она не возразила ни словом. В постели она оказалась далеко не столь умелой и опытной, как Гунни, хотя, разумеется, не девственницей. С каким же удивлением я вспомнил, что мы с Гунни были близки всего раз…

После ее юное воплощение призналось, что нежностью ее до сих пор никто из мужчин не баловал, с благодарностью поцеловала меня и уснула на моем плече. Никогда не считавший себя особо страстным в постели, я некоторое время, лежа без сна, размышлял над этим и, как обещал некогда себе самому, вслушивался в шорох столетий, уносящихся вдаль за бортом.

Впрочем, то вполне могли быть лишь годы – годы моей собственной жизни. Поначалу, почувствовав под собой исцелившуюся ногу, а после бреясь перед выходом из апартаментов и разглядывая в зеркале непривычное, новое лицо, я решил, что каким-то образом избавлен от них (не зря же Гунни надеялась на избавление от прожитых лет), но теперь понял: нет, это вовсе не так.

Избавился я лишь от старых ран, нанесенных копьем некоего безвестного асцианина, и когтями, спрятанными Агией в кулаке, и зубами летучей мыши из тех, что питаются кровью, а значит, попросту стал таким, каким стал бы, не получив этих (и, вероятно, других) ран, а посему и лицо мое сделалось лицом незнакомого, загадочного существа – ибо кто может оказаться для человека загадочнее, чем он сам, либо действовать еще более непостижимо? Я стал Апу-Пунчау, на моих же глазах воскрешенным посреди каменного городища. Прежде казавшееся юностью, сейчас все это вселяло уныние, скорбь о новых годах жизни, которые могли ждать меня впереди. Может статься, когда-нибудь я, подобно Гунни, снова взойду на борт корабля Цадкиэль в поисках истинной юности, однако если меня вновь отвезут на Йесод, останусь там, буде мне это позволят. Возможно, на протяжении многих веков йесодский воздух смоет с меня бремя тех лет.

В размышлениях о них и о нескольких предшествовавших мне вдруг подумалось, что мое обхождение с женщинами зависело не столько от собственной воли, сколько от их отношения ко мне. С хайбитой Теклы в Лазурном Доме я держался довольно грубо, а с настоящей Теклой в ее камере нежно, неловко, как всякий невинный мальчишка, с Доркас поначалу был вспыльчив, с Иолентой (которую, можно сказать, взял силой, хотя нисколько не сомневался тогда и не сомневаюсь сейчас, что ей хотелось этого) тороплив и неуклюж, а с Валерией… о Валерии я уже и без того рассказал слишком многое.

Впрочем, ко всем мужчинам этого применить, безусловно, нельзя: многие – а может быть, даже и я сам – со всеми женщинами обходятся на один и тот же манер.

Думая обо всем этом, я задремал, а проснувшись, обнаружил, что во сне отвернулся от Бургундофары, вновь задремал, проснулся и поднялся, не в силах снова уснуть: сам не пойму, отчего, мне страшно захотелось взглянуть на Белый Исток. Стараясь как можно меньше шуметь, я надел ожерелье и отыскал путь на палубу.

Бесконечная ночь межсолнечной пустоты терпела сокрушительное поражение. Тени мачт и моя собственная тень казались нарисованными на дощатом настиле чернейшей из красок, а Старое Солнце из неяркой звезды превратилось в диск величиною с Луну. Белый Исток в его свете сделался тусклым, далеким, как никогда прежде. Урд прекратила чертить штрихи по малиновому лику Старого Солнца и парила прямо за нашим бушпритом, кружа в пустоте, точно волчок.

Вскоре подошедший ко мне для разговора вахтенный офицер настоятельно попросил меня спуститься вниз. Полагаю, в действительности никакие опасности мне не грозили: просто присутствие на палубе лица постороннего, не из его подчиненных, доставляло ему излишнее беспокойство. Я ответил, что вниз непременно сойду, однако мне необходимо побеседовать с капитаном этого судна, а еще мы со спутницей изрядно голодны.

Во время наших переговоров на палубе появилась Бургундофара: ее, дескать, привело сюда то же желание, что и меня, хотя с нею, на мой взгляд, дело было лишь в желании оглядеться вокруг и еще раз, напоследок, взглянуть на корабль, прежде чем распрощаться с подобными кораблями навеки. Ее прыжок на мачту встревожил офицера сильнее прежнего – я уж подумал, он всерьез готов поднять на нее руку. Не будь он из иеродулов, я, пожалуй, скрутил бы его, так сказать, во избежание, но и в сложившихся обстоятельствах был вынужден встать между ними, когда партия матросов спустила Бургундофару вниз.

С офицером мы (сам я – больше ради потехи, да и Бургундофара, по-моему, тоже) пререкались, пока воздух плащей не сделался спертым, после чего довольно послушно спустились в низы, отыскали камбуз и, словно дети, с хохотом вспоминая собственные похождения, жадно набросились на еду.

Спустя около стражи в каюту к нам заглянул капитан – не иеродул в масках, но человек, казавшийся с виду самым обыкновенным уроженцем Урд. Я объяснил ему, что, расставшись с Цадкиэль, не имел возможности поговорить с кем-либо из облеченных властью и надеюсь получить дальнейшие указания от него.

В ответ капитан лишь покачал головой.

– Мне для тебя никаких указаний не передано. Уверен, Цадкиэль позаботилась сообщить тебе все необходимое.

– Он приведет к Урд Новое Солнце! – вмешалась Бургундофара.

Я с удивлением взглянул на нее.

– Так Гунни сказала, – пояснила она.

– Тебе это вправду по силам? – спросил капитан.

Я как сумел объяснил, что сам этого не знаю, что чувствую Белый Исток, будто часть себя самого, но, как ни стараюсь привлечь его ближе, он, кажется, до сих пор даже не сдвинулся с места.

– Белый Исток? А что это? – спросил капитан и, видя выражение моего лица, добавил: – Нет, я действительно в первый раз о нем слышу. Мне сообщили одно: тебя с этой женщиной нужно доставить на Урд и целыми-невредимыми высадить к северу от границы льдов.

– По-моему, это звезда, или что-то вроде звезды.

– Тогда он слишком массивен, чтоб двигаться так же, как мы. А вот на Урд ты прекратишь движение в астрономическом смысле – тогда он, возможно, за тобой и придет.

– Но, чтоб звезда приблизилась к Урд, это ведь сколько времени нужно?! – заметила Бургундофара.

– По меньшей мере, не одна сотня лет, – кивнул капитан. – Но, правду сказать, я в этом ничего не смыслю. Друг твой наверняка знает гораздо больше, раз уж сам говорит, что чувствует ее, будто часть себя самого.

– Чувствую, – подтвердил я. – Чувствую, и сейчас до нее далеко.

В этот миг мне почудилось, будто я вновь гляжу за окно в доме мастера Аска, на бескрайние ледяные равнины… а может, в каком-то смысле никогда их и не покидал.

Внезапно мне пришла в голову новая мысль.

– А что, если Новое Солнце явится лишь после того, как наша раса исчезнет? Что, если Цадкиэль вздумалось… этак созорничать?

– Нет. Цадкиэль к таким штукам не склонна, хотя с виду на то и похоже. Подобные каверзы – для солипсистов, полагающих, будто все пройдет и все канет в прошлое, – пояснил капитан, поднимаясь на ноги. – Ты хотел меня расспросить, и я тебя ни в чем не упрекаю, вот только ответов дать не могу. Хочешь подняться на палубу, поглядеть, как будем садиться? Больше мне тебя порадовать нечем.

Бургундофара в недоумении подняла брови.

– А что, уже? Так быстро? – выдохнула она.

Признаться, я чувствовал то же самое.

– Да, осталось всего ничего. Я приготовил вам кое-какие припасы – в основном, съестное. Оружие, кроме ваших ножей, возьмете? Могу выделить, если нужно.

– А сам ты что посоветуешь? – спросил я.

– Я? Ничего. Ты знаешь, что вам предстоит делать, а я – нет.

– Тогда я оружия не возьму, – ответил я. – А Бургундофара пусть за себя решает сама.

– Нет, – согласилась Бургундофара. – Мне тоже оружие незачем.

– Тогда идемте, – сказал капитан, и на сей раз то было уже не приглашение – приказ.

Надев ожерелья, мы следом за ним поднялись на палубу.

Корабль наш несся высоко над облаками, казалось, кипевшими под его днищем, однако я сразу почувствовал: да, вот мы и дома. Урд за их пеленою из голубой сделалась черной и вновь засияла лазурью. Леер на ощупь оказался холоден, точно лед, и я поискал взглядом ледяные шапки Урд, однако мы уже опустились так низко, что разглядеть их не удалось. Сквозь прорехи в клубящихся облаках виднелась лишь синева морей, время от времени перемежавшаяся бурыми либо зелеными пятнами суши.

– Прекрасный мир, – вздохнул я. – Возможно, не столь прекрасный, как Йесод, но все равно красивый.

Капитан пожал плечами.

– Мы и свой сделаем не хуже Йесода, если захотим.

– Захотим, – ответил я, и лишь после того, как слово сорвалось с языка, понял, что действительно в это верю. – Захотим непременно… и чем больше нас, покинув Урд, вернется назад, тем скорее.

Облака успокоились, словно какой-то маг прошептал заклинание, или какая-то женщина обнажила перед ними грудь. Убрав паруса, вахтенные суетились на реях, проверяя, все ли громоздкие, крупные снасти закреплены с надлежащей надежностью.

Стоило последнему из них спрыгнуть на палубу, навстречу нам ударили первые ветры Урд, разреженные до неосязаемости, однако, словно единственное мановение руки корифея, принесшие с собой целый мир звуков. Мачты взвизгнули, заныли не хуже ребеков, каждая стренга канатов завела свою песнь.

Еще немного, и сам корабль, рыскнув в сторону, накренился и кормою вперед ухнул вниз, так что озаренные солнцем облака Урд за шканцами встали дыбом, а мы с Бургундофарой в ужасе ухватились за стойки леера изо всех сил.

Капитан, спокойно, как ни в чем не бывало, опиравшийся на оттяжку, осклабился и крикнул:

– Вот так так, а я-то думал, хотя бы девица с матросской службой знакома! Подними-ка его, дорогуша, не то на камбуз отправишься, коку в помощницы!

Я бы и сам помог Бургундофаре, будь у меня такая возможность, а она, как велел капитан, всеми силами постаралась помочь мне подняться. Цепляясь друг за дружку, мы кое-как встали на ноги (хотя палуба сделалась круче множества лестниц, причем по-прежнему оставалась гладкой, точно пол в бальном зале) и даже сумели сделать пару осторожных шажков в его сторону.

– Не поработав на палубе хоть немного, моряком не стать, – назидательно сказал он. – Жаль, вам высаживаться уже пора, не то я бы сделал из вас настоящих мореходов!

Я, кое-как совладав с дрожью в голосе, сообщил, что наше прибытие на Йесод было далеко не столь бурным.

Капитан посерьезнел.

– Видишь ли, там вам инерцию гасить почти не потребовалось. Вы ее уже погасили, достигнув высшего плана. А мы идем вниз без единой тряпки, что могла бы нас притормозить, как если б в звезду падали. От лееров малость отойди пока. Там ветер горяч – кожу с плеча слижет вмиг.

– Разве ожерелья нас от него не защитят?

– Да, поле у них мощное, без них ты бы до корочки здесь поджарился. Однако и у ожерелий есть свой предел, как у любого устройства, а этот ветер… может быть, для дыхания слишком разрежен, но если б киль не принимал на себя весь напор, нас бы давным-давно сдуло.

Действительно, какое-то время мерцавший, будто топка кузнечного горна, апостис постепенно потускнел и угас, а наш корабль принял более традиционное положение, однако ветер по-прежнему визжал в вантах, и облака под нами неслись вдаль, подобно хлопьям пены в мельничном желобе.

Капитан взобрался к себе, на шканцы, а я, последовав за ним, спросил, нельзя ли уже снять ожерелья. В ответ капитан отрицательно покачал головой, указал на обросшие сосульками ванты, объяснил, что без ожерелий на палубе долго не выдержать, и спросил, не замечаю ли я, что воздух плаща стал свежее.

Я признался: да, дескать, замечаю, но думал, будто это просто обман чувств.

– Все дело в том, что он смешивается с наружным, – пояснил капитан. – Когда вокруг воздуха нет, амулет тянет обратно, к себе, весь воздух, достигающий границы поля, но разницы между воздухом, поднятым наверх из низов, и ветром, проникающим в зону давления, не чует.

Каким образом летящий над облаками тендер мог оставлять за собою кильватерный след, для меня так и осталось загадкой, однако за кормой его, пересекая небо, тянулся белый шлейф огромной длины. Объяснить, в чем причина, я не берусь – просто описываю, чему был свидетелем.

– Жаль, меня не было на палубе во время отбытия с Урд, – сказала Бургундофара. – И на большом корабле нас тоже наружу не выпускали, держали в низах, пока кое-чему не обучили.

– И правильно: ты бы там только без толку путалась под ногами, – откликнулся капитан. – Выйдя из атмосферы, мы поднимаем все паруса, так что хлопот тут хватает. Судно каким было? Этим?

– По-моему, да.

– И теперь ты возвращаешься назад важной персоной, упомянутая Цадкиэль в приказе по имени… Прими поздравления!

Бургундофара покачала головой, и я заметил, как пляшут ее темные кудряшки на пронизывающем плащ ветру.

– Я даже не знаю, откуда оно ей известно.

– Обычное дело. О ней ничего наверняка не скажешь, – согласился я, вспомнив, что если сам я – множество личностей в одном теле, то Цадкиэль – одна личность во множестве тел.

Капитан ткнул пальцем поверх ютового леера, туда, где океан облаков словно бы омывал дощатую обшивку тендера.

– Сейчас сквозь облака вниз пойдем. Как только под ними окажемся, сможете снять амулеты и не замерзнуть.

Туман окутал нас со всех сторон. В коричневой книге, прихваченной на память из камеры Теклы, я как-то читал, что слой тумана служит границей, отделяющей живых от мертвых, а фигуры, называемые нами призраками, – всего лишь остатки сей туманной преграды, налипшие на их одежды и лица.

Правда ли это, нет ли, сказать не могу, однако Урд уж точно отделена похожей преградой от межсолнечной пустоты, и мне это кажется странным. Возможно, четыре сферы бытия на самом деле сводятся к двум, и мы ушли в пустоту, а после вернулись восвояси в точности так же, как духи умерших навещают порой царство живых?