Текст книги ""Фантастика 2026-80". Компиляция. Книги 1-16 (СИ)"

Автор книги: Наталья Самсонова

Соавторы: Эльнар Зайнетдинов,Артем Сластин,Мария Фир,Тая Север
сообщить о нарушении

Текущая страница: 264 (всего у книги 304 страниц)

21. Письмо

Свинцовая тяжесть лежала на душе, не давая отогнать тени, что поселились внутри после разговора с командиром. Я сидела на своей жесткой койке, вжавшись в стену, а рядом, свернувшись калачиком прямо на моем тонком одеяле, болтал без умолку Рыжик. К его переносице, распухшей и сине-багровой, он прижимал холодный камень, но сияющие от возбуждения глаза выдавали: боль давно уступила место эйфории.

Я почти не слышала его беглую речь. В ушах гудело, а в висках стучало одно: «Сначала с ней хорошенько развлекались». Я сжала кулаки, стараясь вычеркнуть из памяти слова командира. Нет. Келен не такой. И Тэйн тоже. Они искренни со мной. Это просто грязь, которую он бросил, чтобы отравить всё, что у меня есть.

– ...а потом он как свалился, ну ты видела! А еще командир сказал, что сам Главнокомандующий расспрашивал обо мне! – он толкнул меня в коленку, заставив вздрогнуть. – Эй, ты меня вообще слушаешь?

Я подняла голову, заставив взгляд сфокусироваться на его веснушчатом, сияющем лице. О чем он говорил? О победе? О славе?

– Да... это классно! – выдавила я, подбирая слово, соответствующее его ликующим интонациям.

– Так что думаешь? Вдруг меня заберут отсюда и я отправлюсь на службу к самому Императору! – он сиял, как ребенок, нашедший клад, и этот свет делал его ужасный синяк лишь частью боевой раскраски.

Словно ушат ледяной воды вылился на меня. Какая служба? Какое «заберут»? Горечь, острая и эгоистичная, подкатила к горлу. Я не хочу, чтобы он уезжал. Но цеплять его, тянуть назад – какое я имею право?

– Думаю, ты это заслужил, – мой голос прозвучал хрипло. – Я очень счастлива за тебя.

Я попыталась растянуть губы в улыбке, но чувствовала, как она получается кривой и натянутой.

– А по тебе и не скажешь, – его брови поползли к переносице, а в глазах появилась тревога. – Что-то было в том письме? Ты поэтому вся... другая?

Письмо. Да. Письмо!

– Точно! Письмо! – я вздрогнула, словно очнувшись от кошмара, и судорожно полезла в нагрудный карман, чтобы нащупать шершавый, вскрытый конверт.

Рыжик приподнялся на койке, с любопытством вытягивая шею. Я же, с затаенным дыханием, осторожно распахнула конверт, словно прикасаясь к чему-то хрупкому и священному. Из него я извлекла лист, сложенный вдвое. Бумага была грубой, но в этом был весь отзвук дома. Сердце дрогнуло и болезненно сжалось, когда взгляд скользнул по знакомому, до боли родному почерку мамы – такому же неровному и трепетному, как и она сама.

Рыжик, движимый детским любопытством, наклонился еще ближе, пытаясь заглянуть через мое плечо. Инстинктивно, почти резко, я прижала письмо к груди, закрывая его от чужих глаз.

– Ты ведешь себя неприлично, – серьезно отчитала я его. Голос прозвучал грубо. – Нельзя вторгаться в личные письма.

Он фыркнул, но отступил, выпрямившись и прижавшись спиной к холодной каменной стене. Однако с моей кровати так и не ушел, наблюдая за мной с нескрываемым интересом.

Я развернула хрустящий лист. И мир вокруг начал рушиться, слово за словом.

«Дорогая Энни.

Я не представляю,через что ты сейчас проходишь. Мне не по себе... Как ты там одна справляешься? Ужасные слухи ходят об этом месте...»

Я пыталась дышать глубже и просто читать дальше.

«...Кирен всё время переживает и спрашивает о тебе, пару раз даже просил увести его и дать ему шанс заменить тебя. Но совсем недавно это стало невозможным. Его болезнь... она почти забрала его у нас...»

Пальцы непроизвольно сжали бумагу так, что она смялась по краям. Кирен...

«...Кирен часто кричит во сне и говорит с отцом... Мне так страшно. Без тебя я не справлюсь. Без тебя в доме стало слишком тихо...»

По щекам потекли солёные слезы, но я даже не почувствовала их. Я читала дальше, и с каждым словом пустота внутри меня росла.

«Пожалуйста, Энни, вернись домой. Выживи и вернись, иначе я сама не вижу смысла продолжать свою жизнь. Кирену осталось недолго... У меня никого нет. Я в отчаянии.

Вернись живой.»

Последние слова плясали перед глазами, сливаясь в мутное пятно. Письмо выскользнуло из моих пальцев и беззвучно упало на одеяло. Я не плакала. Я просто сидела, глядя в одну точку, пока холодное отчаяние медленно хоронило меня заживо. Этот крик о помощи из того мира, заставлял меня бороться дальше. Я должна выжить.

– Эн?

Голос Келена прозвучал будто из-за толстого слоя стекла. Я медленно подняла на него глаза, взгляд был мутным и несфокусированным. Сознание цеплялось за обрывки фраз из письма. «Осталось недолго... В отчаянии... Вернись...» Она нуждалась во мне. Там, за этими стенами, где пахло хлебом и дождем. Мне нужно было увидеть его, обнять его худенькие плечи, почувствовать, как его тонкие пальцы вцепляются в мою руку. Я не могла смириться с мыслью, что больше никогда не увижу его робкой, болезненной улыбки.

Какая-то важная, нежная часть моей души умерла вместе с этим письмом, рассыпалась в прах. Я должна была вернуться. Во что бы то ни стало.

– Что было в письме? – настойчиво повторил Келен, и в его голосе зазвучала тревога. – Что-то случилось?

– Ничего, – я быстро провела рукавом по лицу, стирая влагу. Голос звучал ненатурально. – Просто мама написала. Переживает о том, как я здесь справляюсь.

Но ком в горле не желал рассасываться, а сердце продолжало бешено колотиться.

– Расскажи мне, что там было, – он придвинулся ближе, и его тепло стало почти невыносимым. Его пальцы осторожно коснулись моей ладони, пытаясь сомкнуться вокруг нее. – Я впервые вижу, как ты плачешь.

Его жалость, искренняя и беззащитная, стала последней каплей. Она размывала ту хрупкую стену, которую я пыталась возвести. Слезы снова подступили, горячие и горькие, грозя снести все барьеры.

– Не надо, – я резко дернула руку, освобождая ее из его теплой хватки. – Не трогай меня сейчас.

Мне нельзя было быть слабой. Не здесь. Не сейчас.

– Я ведь...

– Не нужно, Келен, – я перебила его, отворачиваясь и сжимаясь в комок. Голос дрогнул. – Оставь меня сейчас. Просто... оставь.

Я слышала, как другие с грохотом покидали казарму, уходя на ужин, но так и не сдвинулась с места, продолжая лежать в неестественной позе и пытаясь собрать рассыпавшиеся осколки себя воедино. Ужасное чувство надвигающейся потери ,в моей семье безжалостно обнажило старую, едва зажившую рану. Только не снова... Не сейчас, умоляю...

Перед глазами всплыли воспоминания, яркие и болезненные. Мне тринадцать. Я прибежала из школы раньше обычного. Кирен, мой младший брат, с визгом пробежал мимо, умчавшись с другими мальчишками играть в «шар-молнию». Мамы не было дома – она тогда только устроилась в таверну, потому что отец... отец свалился со странной и пугающей болезнью.

Все началось с простого кашля. Едкий туман, недавний спутник наших окраин, оседал в легких. Но вскоре кашель стал влажным, клокочущим, а на платке, который он прижимал к губам, проступали алые брызги. Потом он уже не мог подняться с постели. Его тело пылало жаром, а разум блуждал в бреду. Это не было похоже ни на грипп, ни на воспаление легких. Создавалось впечатление, будто нечто разъедает его изнутри, пожирая плоть и органы. Его кожа приобрела мертвенную, восковую белизну, а глаза провалились вглубь черепа, став двумя потухшими угольками.

И в тот день, когда я подошла к его кровати, он уже не дышал. Вены на его руках и шее почернели, проступая сквозь синеватую, почти прозрачную кожу, словно чернильные реки на карте гниения. А запах... Тяжелый и невыносимый запах гниющей изнутри плоти, который въелся в стены, в одежду, в саму память. Я не забуду его никогда. Этот запах стал моим первым по-настоящему взрослым знанием – знанием о том, как ужасно и неопрятно может выглядеть смерть.

22. Архив

Глубокий сон разорвался резким движением. Чья-то рука впилась в мое плечо, безжалостно выдергивая из объятий забытья.

– Просыпайся, только не шуми, – прозвучал сдавленный шепот прямо над ухом.

Я резко распахнула глаза, но сознание отказывалось просыпаться. Вокруг царила непроглядная темень, и лишь скудный лунный свет, пробивавшийся сквозь маленькое окно, выхватывал из мрака знакомые черты. Передо мной, склонившись так близко, что я чувствовала его дыхание, был Тэйн.

– Ну, ты идешь? – он торопливо оглянулся через плечо, и его профиль на мгновение исчез в тени.

– Куда? – прошептала я сонным, заплетающимся языком, пытаясь сообразить, что происходит.

– В архив, дуреха, – он фыркнул почти беззвучно, и в его голосе слышалось лихорадочное возбуждение. – Я же говорил в столовой.

Перед моими затуманенными глазами закачался на тонкой, потертой веревке старый ключ. Его металл тускло блеснул в полумраке, словно подмигивая мне.

Я бесшумно соскользнула с койки, холодный каменный пол обжег босые ноги и я быстро натянула берцы.

Кивнув, я сделала шаг, чтобы последовать за его тенью. Тайные знания. Они были мне необходимы, как глоток воздуха для утопающего. Если я хотела вернуться домой, я должна была узнать больше. Найти лазейку. Найти способ выжить.

– А Келена? – прошипела я ему в спину, едва успевая за его быстрыми и бесшумными шагами.

Тэйн лишь отмахнулся, не оборачиваясь.

–Да ну его. Он испортит всё веселье.

Это было не веселье. Это была отчаянная игра с огнем. И если нас застукают, боюсь простым наказанием мы не отделаемся.

Мы выскользнули за тяжелую дверь казармы, и холодный, ночной воздух коснулся моего слегка влажного лица. Я инстинктивно закуталась в тонкую куртку, но пронизывающий ветер пробирался до костей. Осень вступала в свои права, предвещая скорый приход морозов, которые превратят землю в камень и сделают утренние пробежки настоящей пыткой.

– Ты уверен, что нас никто не заметит? – прошептала я, поравнявшись с Тэйном, мой голос дрожал не столько от холода, сколько от парализующего страха. Каждая тень казалась притаившимся командиром, каждый шорох – чужими шагами.

– Если ты помолчишь, то думаю, шанс будет гораздо выше, – резко шикнул он, не сбавляя темпа.

Мы крались вдоль заднего фасада главного здания академии – мрачного, готического сооружения, где днем мы мучились на занятиях под бдительным взглядом майора Вейна. С этой стороны я еще не бывала. Мы двигались к одиноко стоящей двери – старой, с облупившейся краской и следами ржавчины на металлической фурнитуре.

Тэйн быстро толкнул дверь. Та с громким, протяжным скрипом, способным разбудить мертвых, подалась внутрь. Мое сердце отчаянно и болезненно кольнуло, замирая в груди.

– Вот, черт, – пробормотал он сквозь зубы и, махнув на все рукой, одним резким движением распахнул дверь до упора.

Вместо многосекундного скрипа раздался один-единственный, но оглушительно громкий вопль искореженного металла.

Я застыла в ступоре, впившись взглядом в зияющий черный проем, словно ожидая, что из него сейчас кто-нибудь выбежит и поймает нас. Не дожидаясь, пока я опомнюсь, Тэйн с раздраженным закатыванием глаз схватил меня под локоть и резко дернул за собой, втягивая в гнетущую темноту закрытого крыла.

Мы заскользили по бесконечному коридору с темными бетонными стенами, где под ногами хрустела осыпавшаяся штукатурка. Желтоватый свет редких ламп, висящих под потолком, отбрасывал на пол длинные тени. Поворот направо, затем узкая лестница, ведущая в зияющую пасть подвала. Воздух с каждой ступенькой становился все тяжелее, пропитанный запахом старой бумаги и сырости.

И вот она – та самая дверь в архив, массивная, с потрескавшимся лаком и тусклой металлической табличкой.

Тэйн с театральным видом показал мне ключ, вставил его в замочную скважину, но провернуть не удавалось. Прошевтав проклятие, он с силой придавил дверь плечом. Дерево с жалобным скрипом поддалось.

Мы шагнули внутрь и сразу же закрылись от внешнего мира. Тэйн нащупал на стене выключатель. Щелчок – и ничего. Только густая, почти осязаемая темнота.

– Как мы здесь что-то найдем? – отчаянно прошептала я, вглядываясь в тьму.

И тут из непроглядной черноты прямо передо мной выплыло искаженное в гримасе, подсвеченное снизу фонариком лицо. Я издала тихий, перепуганный писк, отскакивая к холодной стене.

– Ты ненормальный! – выдохнула я и, встав на цыпочки, стукнула его по лбу.

– Трусишка, – тихо рассмеялся он.

Он направил луч фонаря вглубь помещения, и он выхватил из тьмы высокие, до самого потолка, стеллажи. Они были заставлены папками и книгами, чьи корешки, покрытые толстым слоем пыли, казались старинными фолиантами.

Пока он водил лучом, пытаясь сориентироваться, мой взгляд упал на скромный деревянный стол с небольшим, но крепким шкафчиком.

– Стой, – настойчиво сказала я, хватая его за руку. – Нужно обязательно проверить стол. В таких местах самое важное часто лежит на виду.

Мы погрузились в молчаливое изучение папок. При свете одного-единственного фонаря, чей луч выхватывал из мрака лишь клочки информации. Я шла по пятам за Тэйном, мои пальцы скользили по шершавым корешкам, в глазах рябило от пыли и полумрака. Бесконечные отчеты, сводки, инвентарные списки – все это сливалось в монотонный поток бесполезных сведений.

Спустя полчаса, казавшихся вечностью, в груди зашевелилось червячком отчаяние. Я уже готова была сдаться, как вдруг Тэйн, изучавший очередную кипу документов, замер. Свет фонаря выхватывал его профиль: острые скулы, темные ресницы, отбрасывающие тени на щеки. Его губы, странно миловидные, формой напоминающие спелую вишню, забавно подрагивали, будто он беззвучно повторял прочитанное.

– Я так и знал! – внезапно вырвалось у него, нарушая гнетущую тишину архива.

Я инстинктивно рванулась вперед, но он резко взметнул руку с заветной папкой высоко над головой, оставляя меня в дурацком положении с протянутой рукой.

– Покажи, что там! – потребовала я, голос дрогнул от возмущения и нетерпения.

Он медленно повернулся ко мне, и в его глазах, отражавших тусклый свет фонаря, плясали чертики озорства.

– А что мне за это будет? – наглая ухмылка растянула его губы. Ему доставляло неприличное удовольствие выводить меня из себя.

– Если отдашь, то обещаю, что ничего... – ответила я, и в голосе моем зазвенело раздражение.

– Нет, так не пойдет, – он покачал головой, демонстративно покачав папкой в воздухе. Пыль закружилась в луче фонаря. – Если хочешь получить это... мне нужно кое-что взамен. Что-то стоящее.

– У меня ничего нет, я нищий новобранец, – я сложила руки на груди с таким видом, будто только что объявила о своем полном финансовом крахе.

Тэйн медленно, с преувеличенной театральностью, наклонился, сгибаясь в коленях, пока его глаза не оказались на одном уровне с моими. Он оставил фонарь на полке, и теперь его луч освещал нас обоих, словно прожектор на маленькой, абсурдной сцене.

– Я и не о материальных вещах, – произнес он с такой хитрой улыбкой, будто только что придумал величайшую аферу века.

– Скажи уже прямо, чего ты хочешь! – воскликнула я, теряя последние крохи терпения. – Если ты не планировал со мной делиться, зачем было звать с собой?!

Он наклонился еще ближе, так что я почувствовала его дыхание на своей коже.

– Поцелуй меня, – выдохнул он, – и папка твоя.

Я замерла, ощущая, как глаза у меня становятся круглыми, как блюдца. Сердце застучало где-то в горле, но отнюдь не от романтического порыва.

– С ума сошел! – фыркнула я, отскакивая на шаг назад, в тень. – И не нужна мне твоя дурацкая папка! Можешь оставить ее себе.

Внутри же все кричало от любопытства. Что же такого он нашел?

Он медленно выпрямился во весь свой немалый рост, с преувеличенной небрежностью проведя рукой по черным как смоль волосам, будто только что сошел с подиума, а не рылся в пыльном архиве.

– Как знаешь, – произнес он с фальшивым безразличием, – я просто думал, тебе будет интересно почитать про отряд «Избранных».

О, он делал это специально! Каждым мускулом на своем самодовольном лице! Его рука, как ни в чем не бывало, подняла папку, и он с притворным увлечением уткнулся в текст. Святая богиня, как же мне хотелось врезать ему этим самым фонариком по голове! Он даже поднял брови домиком и растянул губы в наигранном удивлении, явно наслаждаясь спектаклем.

И это сработало. Я не выдержала.

Я двинулась вперед, и прежде чем он успел среагировать, мои пальцы твердо обхватили его скулы. Я притянула его голову ближе и, поднявшись на цыпочки, звонко чмокнула его в щеку. Звук получился на удивление сочным.

 

Он резко отшатнулся, уставившись на меня широко раскрытыми глазами, в которых читалась полная и абсолютная растерянность.

– Я имел в виду, – он прикоснулся к щеке, будто проверяя, не осталось ли там следа, – совершенно не такой поцелуй.

Я сладко улыбнулась, чувствуя, как торжество наполняет меня до кончиков пальцев.

– Извини, нужно быть точнее в своих желаниях, – с этими словами я ловко выдернула заветную папку из его ослабевших пальцев. Победа никогда не была такой приятной.

23. Утрата

Я медленно скользила пальцем по пожелтевшим страницам, где строчки, выведенные когда-то чьей-то рукой, казалось, хранили отзвук давно умолкнувших шагов. Сто двадцать семь имен. Некоторые были помечены лаконичным, безжалостным штампом «ПОГИБ». От этих слов веяло ледяным холодом.

Мои глаза выхватывали сухие, лаконичные отчеты о способностях. Почти у всех – сила, превосходящая человеческую, способность сгибать стальные прутья. У многих – скорость, превращавшая их в размытые тени для человеческого глаза. У других – слух, улавливающий шепот за бетонной стеной, или обоняние, способное выследить цель по капле крови, пролитой три дня назад.

Но дальше – больше. Один, единственный за весь список, обладал даром, от которого по коже пробежали мурашки: способность проникать в чужие мысли, слышать тихий шепот разума. Я представила себе этого человека – невидимого шпиона в лабиринтах чужих сознаний.

И тут до меня дошло. Я пролистала страницу назад, пробежалась глазами по графам снова и снова. Среди этого арсенала сверхчеловеческих сил, среди всей этой мощи и смертоносной эффективности... не было ни одного. Ни одной строчки, где бы значилось «регенерация», «исцеление» или что-то подобное. Никто не мог обратить вспять ход времени для разорванной плоти, остановить кровь или соединить сломанную кость силой мысли.

Значит, это была правда. Про нашего командира действительно никто не знал. Мой палец замер на строчке, где значилось его имя – Айзек Вейленд. Фамилия, звучащая как эхо забытой аристократии, была столь же холодна и прекрасна, как и он сам. А рядом – скудные, обезличенные данные: сила, скорость. И больше ничего. Ни намека на ту странную, искрящуюся энергию, что могла сжигать болезнь изнутри. Он скрывал это ото всех. Но в темноте лазарета, когда боль стирала все границы, он показал это… мне.

На моих губах, помимо воли, дрогнула едва заметная улыбка.

– Что там такого веселого? – Тэйн пристроился рядом, его рука коснулось моего плеча, и он принялся водить пальцем по строчкам, пробегая их с поразительной скоростью. Его брови поползли вверх.

– А… ваш командир. Он тоже один из них, – он протянул слова, и в его голосе прозвучало не удивление, а скорее мрачное удовлетворение от сложившейся головоломки. – Неудивительно. С такой внешностью и манерами тирана, он просто обязан быть монстром.

Он произнес это с усмешкой.

– Я подозревал об этом, – прошептал Тэйн, придвигаясь так слишком близко. – Говорят, они лишены человеческих эмоций. Но взамен туман одарил их чем-то более весомым. Они – единственное, что уравнивает наши шансы в этой войне.

Мои мысли были заняты другим. Сила командира, пусть и скрытая, не давала ответов на главный вопрос.

– Это, конечно, очень интересно, – я с резким стуком захлопнула папку с отчетами об «Избранных», подняв облачко серой пыли. – Но я хотела бы узнать что-то важное. О Бризмах.

Отложив папку на место, я схватила фонарик и, не глядя на него, двинулась вглубь архива, в царство еще более старых и мрачных полок. Тэйн беззвучно последовал за мной, как тень, его шаги сливались с моими.

– Не думаю, что это сильно поможет, – его голос прозвучал прямо у моего уха, холодный и обреченный. – Бризмы безжалостны. Их не понять, их можно только уничтожить.

Я резко обернулась, ослепив его лучом фонаря в лицо. Он зажмурился, отшатнувшись.

– Прекрати прижиматься ко мне! – шикнула я, дрожа от внезапной вспышки гнева. – И что ты вообще знаешь о Бризмах? Ты хоть одного вживую видел?

Когда он снова заговорил, его голос изменился. В нем больше не было игры или насмешки.

– О, малышка, я знаю, – он горько усмехнулся. – Ты разве не помнишь, почему я здесь? Эти твари пробрались в наш дом поздно ночью. Они не просто убили... они разорвали мою мать на части. Затем убили отца, когда он пытался ее спасти. А позже... – его голос надломился, став тише шепота, – они не пожалели моего младшего брата. Он просто мирно спал в своей люльке.

Он сделал шаг из тени, и в свете фонаря я увидела его глаза – пустые, словно выгоревшие угли.

– Я видел их. И, как последний трус, обделавшись от страха, смотрел на всё это... из щели в шкафу.

Я не могла встретиться с ним взглядом после того, как он рассказал мне о своей страшной утрате. В архиве наступила тяжёлая тишина. Я не находила слов, чтобы выразить своё сочувствие. Эта история была настолько ужасной, что у меня перехватило дыхание.

– Мне жаль, – выдохнула я, прикусив язык до боли. Слова показались такими убогими, такими ничтожными перед лицом услышанного ужаса.

Он молча прошел мимо, его плечо едва задело мое. Его пальцы забрали фонарь из моих ослабевших рук. И в этом жесте была не грубость, а отстраненность человека, ушедшего глубоко в себя. В ту же секунду до меня дошло: он был в этом архиве не просто так, не забавы ради. Он искал здесь что-то свое, какую-то зацепку, ответ, который я, со своим наивным интересом к Бризмам, могла лишь потревожить. Жалость, острая и горькая, сдавила горло. То, через что он прошел, оставило на нем глубокие, уродливые шрамы – не на коже, а на самой душе.

И тогда, повинуясь порыву, я шагнула вперед. Мои руки обхватили его сзади за талию, а щека прижалась к его лопаткам, чувствуя под тонкой тканью напряжение каждой мышцы.

– Прости меня, – прошептала я в его спину, сцепляя пальцы на его животе. – Я не должна была так говорить. Мне правда жаль.

Он замер. Сначала его тело оставалось жестким, как камень, но затем я почувствовала, как сдерживаемая дрожь прошла по его плечам.

– Всё в порядке, – его голос прозвучал надломленно, сорвавшись на хрипоту. Казалось, он месяцами держал эту боль в себе, а теперь, вырвавшись наружу, она разрывала его изнутри. – Я не хотел рассказывать... не знаю, что на меня нашло.

– Ничего, – возразила я, не отпуская его. – Ты имеешь право на грусть и злость. Позволь это себе.

И тогда его тело наконец расслабилось, отдаваясь объятию, будто с него сняли невыносимую тяжесть. Мы стояли так в кромешной тьме архива, в свете фонаря. Прошло несколько долгих минут, прежде чем он сделал глубокий вдох, и мы молча двинулись дальше, вглубь архива.

Бесконечные полки сливались в монотонный поток пыли и бесполезной информации. Отчеты о поставках, списки новобранцев за прошлые года, инвентарные описи сгнившей амуниции. Отчаяние подступало комом к горлу. Я с силой стукнула кулаком по деревянному стеллажу, отчего тот зловеще заскрипел. Ничего. Никаких тайн.

И вдруг, в глубине одного из ящиков старого письменного стола, мой палец наткнулся на шероховатый край одинокого листа. Я потянула его на свет. И кровь застыла в жилах.

Эриген Хэт.

Имя моего отца будто выжгло мне сетчатку. Места работы, группа крови, данные о семье... Сухие строчки оживали в памяти, рисуя образ человека, что был мне дороже всего. А затем – короткая, но многозначительная пометка: «Кандидат в проект "Серафим"».

Сердце бешено заколотилось. «Серафим»... Я не успела осмыслить это, как дверь архива с оглушительным грохотом распахнулась, ударившись о стену. Древесина треснула, и в проеме, залитая яростным светом из коридора, возникла высокая, каменная фигура.

– Мне доложили, что здесь завелись крысы! – пророктал ледяной голос, в котором звенела абсолютная власть. – И что же они ищут в моих архивах?

Я взвизгнула от неожиданности, и драгоценный лист выскользнул из моих пальцев, бесшумно упав в темноту под стол. Я бросилась на колени, судорожно шаря руками по пыльному полу, но в кромешной тьме найти его было невозможно.

– Извините, мы здесь... заблудились? – голос Тэйна прозвучал фальшиво и неуверенно.

Я не могла просто так оставить его. Зачем им данные моего отца? Что значит «кандидат»?

– Ах, номер сто шесть, – главнокомандующий издал короткий, бездушный звук, похожий на лай. – Доброволец. – Он сделал тяжелый шаг в нашу сторону, его сапоги гулко отдавались по каменному полу. Пришлось оставить поиски и выпрямиться, чувствуя, как подкашиваются ноги.

Его рука, тяжелая и быстрая, как плеть, со свистом рассекла воздух. Оглушительная пощечина обожгла мою щеку, заставив мир на миг поплыть перед глазами.

– За несанкционированное проникновение в государственный архив, – его голос не повысился ни на градус, но от этих слов стало холоднее, чем в самом сыром подвале, – вы познакомитесь со столбом наказания. Думаю, двадцать часов на осеннем ветре отобьют у вас охоту к любым будущим исследованиям.