Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Соавторы: Тамара Шатохина,Ольга Крючкова,Сергей Савинков,Марина Павельева,Мила Крымская,Савинков Сергей,Анастасия Мельникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 263 (всего у книги 348 страниц)

Эпилог

20 лет спустя

Под эгидой Общества Красного Креста в сентябре 1869 года в Большом Каменном театре проводился благотворительный концерт в пользу открытия Отдельного женского медицинского университета.

Многие сестры милосердия, прекрасно показавшие себя в профессии, хотели бы продолжить образование и просили на это разрешения. И вот Министерство народного просвещения отправило на медицинские кафедры университетов запрос – возможно ли допускать женщин к посещению лекций и экзаменам? В пользу этого Женское императорское патриотическое общество приводило в пример Варвару Кашеварову, которая успешно училась в Медико-хирургической академии по договоренности с начальником башкирского казачьего войска, дабы лечить потом мусульманских женщин, которым религия не позволяет лечиться у врачей-мужчин.

И тем не менее, ответом стал категорический отказ – двадцать три голоса против двух.

Но патриотки не успокоились. Уже пару лет проводились благотворительные акции разного плана – концерты, балы, праздничные базары… и параллельно велось строительство университета в городе Севастополь – Черноморский флот готов был взять шефство над новым учебным заведением. И вот в 69 году последний аккорд – Большой Каменный театр предоставил свою сцену не для профессиональной театральной труппы, но для «самодеятельности». Термин вошел в обиход не так давно и означал непрофессиональное творческое выступление по личной инициативе. Известные люди должны были демонстрировать на сцене свои таланты, публика платила за право смотреть на это.

Императорская ложа также не пустовала – Семья поддерживала начинания патриоток.

Присутствовали император, великий князь Михаил и цесаревич Константин Николаевич с супругами.

Концерт продолжался уже некоторое время, но весь зал оставался в напряжении – ожидали коронный номер, заявленный в программках. Несколько песен должны были исполнять княжна Шонурова-Козельская принцесса Гогенлоэ-Ингельфинген и князь Александр Гедианов, подпоручик Преображенского лейб-гвардии полка.

– Говорят – князь влюблен… с первой репетиции, первого взгляда, – заговорила Ее императорское высочество.

– У него ни шанса, Катюша, – заметил с улыбкой Константин Николаевич, – весь Черноморский флот поддержал капитан-лейтенанта графа Васильева-Шиловского в его романтическом начинании – в абсолютной тайне шились алые паруса на «Нимфу». Княжна приняла его предложение, она невеста.

– А вот и они, чшшш.... – обернулась женщина к сцене. На ней стояли юноша в мундире лейб-гвардии и темноволосая девица в элегантном светлом наряде.

Константин чуть подался вперед, глядя остро и пристально. Зазвучали первые аккорды, и вступил бархатный оперный баритон:

– Оглянись, незнакомый прохожий,

Мне твой взгляд неподкупный знаком.

Может, я это, только моложе -

Не всегда мы себя узнаём…

– Ему бы в опере петь, – очарованно шептала Ее императорское высочество, – прекрасно! Не правда ли?

– Далее будто заявлена и ария, – едва слышно ответил муж.

Допев свою партию и делая шаг в сторону, мужчина будто уступил место и в песне также. И да – его взгляд на княжну говорил о многом. Девица же шагнула вперед, прикрыла ресницами глаза… чуть приподняла ладонями вверх руки в длинных театральных перчатках…

Константин замер – зазвучало лирико-драматическое сопрано, голос был поставлен идеально:

– Нас тогда без усмешек встречали

Все цветы на дорогах земли…

Далее два прекрасных голоса слились в одно:

– Ничто на земле не проходит бесследно, и юность ушедшая все же бессмертна...как молоды мы были...

Император Николай Павлович был молчалив и в ложе, и по дороге с концерта в Зимний. Выйдя из экипажа, вдруг пошатнулся… попросил сына, подхватившего под руку:

– Зови врачей – дышать трудно, что-то и рука… и в груди также… болит. Худо дело, Костя.

Молчал все то время, пока врач делал все возможное, чтобы облегчить его состояние – императора раздели и удобно уложили полусидя, дали выпить травяной сбор: пустырник, валериана, боярышник. На область сердца поставили горчичную примочку.

Но все усилия были тщетны – менее чем через час Николай Павлович скончался. Последними его словами было: – Не жалею… ни о чем. Костя, сын… Анастасия – Воскресшая… Адини!

Костя тихо плакал, держа в ладонях остывающую руку отца. Давилась рыданиями за его спиной Катя, гладя по спине и плечам.

– Ваше императорское величество… следует отдать распоряжения, – вернули к реальности слова кого-то из придворных.

После коронации, несколько дней спустя, Горчаков вручил императору ключ от скрытого сейфа:

– Не ведаю, как говорится, что там внутри, Константин Николаевич. В дальнейшем как пожелаете… но ключ принято хранить у канцлера.

– Непременно, Александр Михайлович, – кивнул Константин, – а теперь прошу оставить меня.

Присев за отцовский стол в большом императорском кабинете, мужчина задумался. Долго сидел так – впервые после суеты последнего времени один, в молчании и тишине. Не слышались рядом мужских голосов соратников и подчиненных, не ворковала, утешая, Катя. Не щебетали, пытаясь отвлечь, дочери.

Вздохнув, огляделся – когда-то давно здесь состоялась казнь мадам Грейг… вон в том кресле она сидела. Сейчас ничего не шевельнулось внутри, воспоминание не пробудило никаких чувств – двадцать лет прошло. Пройдя к камину, он выдвинул боковую панель и обнаружил там дверку сейфа. Ключом следовало произвести несколько манипуляций с равными промежутками времени… наконец, замок щелкнул, дверца распахнулась.

Разложив на столе несколько «дел», Константин пробежался взглядом по названиям: «Пугачев»? Ну… пускай будет он – открыл он папку и принялся за чтение.

Отложив изученные бумаги, покачал головой – засекреченность этих документов показалась неоправданной. Французский след… и что с того? В российской истории или они, или бритты гадили – больше просто некому. Турки, те всегда действовали открыто – нападали да грабили.

Следующее «дело» было с пометкой «Эфир». Предположив, что изложение близко к научному, а значит, займет слишком много времени, эти бумаги Константин на время отложил. Да и не так это было интересно – эфир был уже известен повсеместно, им пользовались и продолжали находить все новое применение. Существовал даже Институт эфира, а еще строгие международные договоренности, регламентирующие его применение – исключительно в мирных целях.

Открыв папку, не подписанную совсем никак, Костя вздрогнул…

Поднес ближе к глазам сшитые в одно при помощи скоросшивателя листы… отложил. Надел очки и какое-то время сидел с закрытыми глазами, не решаясь… Неужели – Таис? Это были письма, и их было много – довольно пухлая пачка.

Они не виделись больше двадцати лет, хотя он знал об этой женщине все – что счастлива с Сергеем, что они построили чудесный дом с видом на море, что по слухам в свои сорок она выглядела прекраснее, чем в молодости. Что многие мужчины влюбляются в нее с первого взгляда, но только не грешно, а преданно. Что умна, талантлива, успешна, семья их богата… Детьми также – четверо сыновей и дочь.

А вот им с Катей Господь сыновей не дал – только пять дочерей, которых он, впрочем, безумно любил. Утешая плачущую жену, в который раз родившую девочку, он шептал ей:

– Зато как удобно – не находишь? Еще неизвестно, что выросло бы из цесаревича… – жена фыркнула сквозь слезы, – да-да! А у меня когда-то будет возможность выбрать достойнейшего из племянников.

– Да кто же сомневается, Костя, что это будет только Александр Александрович? У тебя к нему огромная слабость.

– Ему донесли, представляешь – что дед наш будто бы некий гоф-курьер Бабкин? И он ответил – «Прекрасно! Мы русские», – тихо смеялся он тогда, – а когда сказали, что это, возможно, и не так… воскликнул – «Прекрасно! Мы законнорожденные!»

– Шутишь все, – расслабилась на подушках Катя.

– Отдыхай, у нас с тобой прекрасные девочки. Спасибо тебе за них, – поцеловал он тогда жену во вспотевший лоб.

Не то, чтобы красавица, но спокойна, мила и умна… эта девица, а потом и жена стала ему вначале приятельницей и любовницей, а со временем другом и любимым человеком. В чем-то отец был прав – надежный спокойный тыл без любых сюрпризов при его занятости и заботах дорогого стоил.

И только потому, что так высоко ценил свою Катю, он совсем запретил себе видеться с Таис. А она в свою очередь никогда не бывала в столице… по той же причине?

Или, может, – бывала? Помнится, она обожала когда-то Петергоф. Инкогнито, оставаясь неузнанной, могла и бывать там, когда навещала мать.

Не только в музыке – при совершенно спокойном отношении к нарядам одним только своим авторитетом она стала и законодательницей мод также. Теперь не только Париж, но и Севастополь, соревнуясь с ним, диктовал всей России – красиво, просто, элегантно, удобно... безупречно. И кто знает… каждая высокая стройная дама под шляпой с широкими полями и густой вуалеткой, встретившаяся ему в парках Петергофа, вполне могла оказаться ею. Но он никогда не подошел бы, даже улови знакомый поворот головы, поступь, жест… и даже услышь ее голос. Страдал, болел бы потом, но не подошел. Это было опасно, потому как непредсказуемо – первая любовь не ушла совсем, но затаилась где-то светлым, а то и жарким воспоминанием, увековечившись в их общей дочери и ее будущих детях.

Глубоко запрятанное чувство могло вдруг вернуться и вспыхнуть подобно сухой спичке. Или нет… но рисковать точно не стоило.

Анастасия действительно выросла точной копией Адини – это понимание и убило отца? Или потрясение от вида внучки просто стало последней каплей для издерганного заботами сердца? Он и сам рад был видеть ее наконец воочию – дагерротип впечатления не передавал. А Севастополь всегда оставался для него в приоритете – самый современный госпиталь, театр, Медицинский женский институт… и обязательно – изысканные драгоценности на каждый День тезоименитства дочери – пригодятся, когда вырастет.

Всё в его жизни со временем наладилось, больные воспоминания перестали быть острыми, приятные грели, стоило только вызвать их в памяти. Таис безусловно осталась в прошлом, продолжая оставаться частью него.

И теперь вдруг это… – открыл он опять папку и принялся за чтение.

«Николай Павлович! Ваше офицерство сетует на бедность… а порой и откровенно нищенствует, с горечью признавая это вслух…»

Прочтя до конца письмо, датированное рукой отца 49 годом, Костя откинулся на стуле, вспоминая…

В следующем году император с Александром Штиглицем изыскали капиталы, достаточные, чтобы повысить жалование всем чинам армии и флота в два раза, не исключив при этом надбавки, но разумно сократив и упорядочив их список и порядок выплат. Письмо это подвигло? Или триумфальное возвращение Невельского, обнаружившего золотые россыпи на Аляске?

Теперь и не спросишь – печально усмехнулся Константин, уже понимая, что ознакомление с содержимым «каминного» сейфа станет для него настоящим испытанием.

Но с дальнейшим чтением глаза его открывались все шире, понимание захлестывало!

«… так болезненно относитесь к венгерскому вопросу потому, что Вам, в том числе по-человечески, жаль молодого Франца Иосифа. Но война, в том числе холодная, не есть отношение человека к человеку, а лишь отношение государства к государству…»

«… предположительно самый страшный в нашем веке голод случится в 1891–92 годах в силу негодных погодных условий. Неурожай охватит семнадцать губерний. Официальный физиологический минимум выживания – девятнадцать пудов зерна на человека в год, это расчет специалистов. Всё, что ниже этой черты – голод. Понимаю, что сложнее всего не заложить необходимый запас, а сохранить его пригодным, и вот здесь у меня есть предложение – приблизительная схема устройства так называемого «элеватора», что позволит, перетряхивая, сохранить зерно от влажности и плесени, не давая ему залеживаться…»

Константин потрясенно разглядывал схему… действительно только приблизительную схему устройства привычного уже элеватора. Настолько же приблизительную, как когда-то нарисованная Таис схема пулемета.

Кстати, о ней – Шкурятин с уральскими механиками-оружейниками довел устройство до ума за два года. Сложнее всего оказалось организовать механизм выброса гильз. В конце концов, все решилось: при выстреле пороховые газы направляют ствол назад, приводя в движение механизм перезаряжания… Затвор, соединённый с коленчатой парой рычагов, продолжает движение назад, одновременно извлекая из матерчатой ленты новый патрон и стреляную гильзу из ствола… Стреляные гильзы подаются в выходной канал…

Он сам, лично присутствовал на окончательных испытаниях. Вместе с пьяным от счастья и опоздавшим с этим на два года, но до потери пульса влюбленным в тот момент в Таис Шкурятиным писал доклад императору о готовности и скорострельности – те самые 600 выстрелов в минуту, которые, может, и решили потом если и не все, то многое.

Владислав мучался виной, пытался отказаться от графского титула. Эти воспоминания… такие давние, но больные! И нет более златокудрого красавца и друга Шкурятина – в шестидесятом погиб самым нелепым образом, рухнув с коня и оставив после себя сына, который был и есть до сих пор под плотной императорской опекой.

Нет более и Лазарева Михаила Петровича, ушли Карл Васильевич Нессельроде и его жена... Но им на смену пришли его люди, которых называют сейчас "константиновцами" – Саша Головин, Оболенский Дмитрий, Врангель, Толстой, Рейтерн, Мансуров, Головин Николай... Люди, которым он верит, а они в свою очередь собирают вокруг себя тех, на кого также можно положиться.

Следующее письмо заставило сцепить зубы.

«… вот Вы уверены, как и мой Сергей Фадеевич, что дальность стрельбы будто бы ограничена длиной ствола орудия. Удлиняя, мы якобы подвергнем его деформации под тяжестью собственного веса, а еще будто бы внутренняя резьба станет изнашиваться от выстрелов. Но если уже существует практика рассверливания ствола под карабин, значит можно рассверливать и цельную отливку орудийного ствола? Сделать собственно ствол, по которому движется снаряд и укрепить его цилиндрами либо кольцами на всей длине, либо на отдельных участках, где напряжение особенно огромно – создать укрепляющий кожух. Со временем можно будет изъять нарезной ствол из этой оболочки, которая, мне кажется, должна состоять из стали разной вязкости и прочности… и поменять либо освежить резьбу…»

Кажется ей – пробрало морозом кожу. Боже мой...

«… ведь провокацией, могущей привести к началу войны, может стать что угодно. Все, что может быть воспринято, как факт оскорбления русского императора – та же передача турками ключей от Вифлеемского храма Рождества Христова в руки католического духовенства…»

«… но с полной отменой крепостной повинности возможно будет ввестиобщую воинскую повинность со службой, к примеру, в сухопутных частях в три года, а на флоте в четыре либо пять – со льготами для единственных сыновей или того же духовенства. Вы представляете себе мощь такого мобилизационного ресурса?..»

Уже сделано – нет более крепостничества, и сроки службы совпадают.

«… а вот и напрасно Вы так полагаете, Николай Павлович! Хотя правы в том, что возможностей для постройки флота у японцев нет – угля, металла, тех же верфей. Но Япония метит на наши территории – острова и даже дельту Амура. Великобритания даст ей первые корабли, как и своих флотских инструкторов. И далее закупки кораблей также будут продолжаться, но уже теневым образом. Великобритания станет поставлять их японцам в убыток себе не из альтруизма, а против нас. Что с этим делать и как предотвратить в будущем усиление Японии, я не знаю…»

«… и это всегда было – война идет за проливы, что бы мы не проводили в основание идеи – дружеская помощь братскому народу Болгарии, оскорбленные чувства верующих… все это не имеет права на жизнь, когда речь идет о жизненных интересах вверенного нам государства. А в 53 году, с объявлением нам войны, конфликт станет открытым. Турецкие корабли придут в Синопскую бухту с целью доставить порох и свинец горцам имама Шамиля, а также высадить десант и захватить Сухум-Кале. Павел Нахимов уничтожит их – такие действия оправданы и логичны. Но это и станет якобы поводом для вступления Великобритании и Франции в войну на стороне Турции – "синопская резня". И так, и эдак плохо – не так ли? Так вот… еще до того, как война ими будет объявлена нам, в Синопе будут присутствовать два английских паро-фрегата. Они уйдут оттуда безнаказанными, что только увеличит самомнение бриттов. Наши паруса не успеют за ними – штиль! Но вот если в походе будут участвовать наши паро-фрегаты! Отрицательная реакция налюбые наши действия уже запланирована, повод для начала войны в любом случае изыщут. Утопив же англичан, мы останемся в своем праве – агрессия без объявления войны с их стороны должна быть наказана, не находите? Хотя Вы считаете так же...»

Больше Константин вынести не мог! Убрав бумаги в сейф, он вышел из дворца пройтись, на пороге втянув в себя влажный туманный воздух. Все это требовало полного переосмысления. Почему молчал отец?! Почему он молчал об этом?!

«… экспедиционный корпус неприятеля составит 62000 человек. Это десант, который высадится подле Феодосии – там удобный пологий берег. 89 боевых кораблей, из которых 54 паровых. У нас 14 парусных линейных кораблей, из них паровых 11. И это будет, Николай Павлович, никуда от этого не деться. Есть точные сроки, есть исходные данные, есть понимание полного нашего отставания в промышленности по причине крепостничества, воровства и дурного руководства. Что мы можем противопоставить? Ничего! Мы не готовы побеждать, но мы и не можем быть побежденными!

Задайте штабную игру, как задал ее в свое время Сергей Фадеевич, и пусть умы Вашего уровня решают – что именно следует предпринять, чтобы не случилось осады и гибели Севастополя. Случись то, что случилось, и я не уйду отсюда – стану сестрой милосердия при раненных, отправив детей в тыл. Но! Что-то не так и с Вашим Генеральным штабом, раз после битвы при Альме российские войска, получив по морде… фигурально выражаясь, так и не смогли прорваться к Севастополю на выручку. В центре Крымского полуострова стояла 300-тысячная русская армия! И стоял Севастополь – год стоял! Так и не дождавшись помощи… правда, тогда это был еще Меншиков, который и не подумал двинуться к месту высадки вражеского десанта. Сейчас – Лазарев. Возможно, уже не те люди командуют Вашими войсками, и надежда теперь есть? Я знаю, как было, но не верю, что так будет… Как так случилось, Николай Павлович, что русская армия в миллион человек общим числом не смогла отразить агрессию семидесяти тысяч? А все потому, что в России всего три ружейных завода, стрелковая подготовка на примитивном уровне – мало патронов. Офицеров не учат командованию прицельным огнем. Какая тут война на равных? Вы довели Россию до ручки, господа!..»

Константину казалось, что он уже седеет... прямо во время чтения. Страх дикий – за нее! И восторг сумасшедший – за нее! Он и дышал-то сейчас с трудом.

Все дело в том, что отец поверил ей. И он сейчас верил.

А она верила в них, в победу.

У отца оставалось всего несколько лет. Он помнил эти сумасшедшие годы, когда все военное руководство охватила буквально горячка. Штабные игры, совещания, движение во всем – аксельбанты летели с генералов, как осенние листья! А в эпицентре – женщина. Его женщина когда-то… Совершенно без страха и чувства самосохранения.

Отец понял, услышал… слава тебе, Господи – истово перекрестился император Константин.

Стоя в сквере у Зимнего, хрипло смеялся – горло пережало... подняв лицо к пасмурному Петербургскому небу и подставляя его освежающей осенней мороси. Боже мой! Боже мой...

Проливы так и не открыты, Россия все еще заперта в Черном море, но и Крымской не случилось. Только потому, что отец поверил Таис. Он ей поверил! А Нессельроде решил провести обманную дипломатическую тактику. Грамотно организованная якобы утечка информации – и Великобритания в 53-м узнаёт вдруг о новом скорострельном оружии русских. О том, что мелководное балтийское побережье на подходах к Санкт-Петербургу защищено управляемыми минами и более непригодно для высадки десанта. О новых оружейных заводах узнает, о пушечной стали и вооруженных ею русских паро-фрегатах. О минных полях, якобы!.. установленных на крымском глубоководье. Хотя куда там? Мины в Черном море годились только для земляных заграждений – о чем сразу и объявил ему Артемий Заверюгин. Нет еще способов использовать их в черноморских глубинах – лишь на мелководье.

Но грамотно довели куда надо еще и то, что готовыи ждем. И что все!.. абсолютно все удобные для высадки десанта места в Крыму оборудованы огневыми точками с теми же пулеметами (600 выстрелов в минуту) и прикрыты татарскими эскадронами, честью рода присягнувшими российской короне.

И Нахимов пошел в экспедицию к Синопу – отцу хватило выдержки никак не регламентировать его действия. Единственно – было велено ему, сыну, ввести в состав действующей эскадры паровые фрегаты с экспериментальными образцами пушек. Необстрелянных и неопробованных толком на кораблях – времени не хватило. Но капитан 3 ранга, а ныне контр-адмирал Загорянский смог – не было больше английских пароходов. Как и не было больше турецких кораблей возле Синопа.

«… на полную следует использовать то, что еще нет международного средства связи – телеграфа. Использовать, как неоспоримое преимущество…»

Использовали – исчезли пароходы, и все тут. И англичане не трусы – отнюдь. Просто они разумны и осторожны.

Татарские же отряды…

Не особо Константин в них верил, к этому призывал и Миша Дубельт – скользкие личности. И дело не в конкретных людях – здесь поколения, века… Не привыкли работать сами, не привыкли служить – служили им. Требовалось время, а еще – Михаил Дубельт как еще одно секретное оружие. С его удивительной способностью убеждать, находить аргументы, взывать к мужской чести и национальной гордости. Говорить долго и красиво, уметь так же красиво слушать и дарить нужные подарки…

Друг, в свою очередь, сделал все, чтобы добиться благонадежности или хотя бы нейтральности со стороны татар. Нашел рычаги давления на каждый из правящих родов, поманил честной выгодой, объяснил итоги, исходя из противного содействию империи.

Великобритания не решилась.

Сейчас Костя видел всю картину, понимал все последствия того, что… если бы не Таис! И не знал, как сейчас к ней относится. К той, что однажды вошла и сказала ему:

– Просто я безумно хочу вас, – и сбросила капот, оставшись в тех сумасшедших панталончиках с вышивкой и кружевами.

Сейчас хотелось кричать в низкое Петербургское небо – как?! Как я мог потерять ее? Что бы она ни была – дьявол, Бог? Зачем потерял ее, как мог?

«… Николай Павлович, это всегда было и будет – стоит только России приподняться (мы ведь победили Наполеона), и Великобритания сделает все… абсолютно все, чтобы опустить нас обратно на землю, лишив международного влияния, а с ним и торговой выгоды. Перепишут историю, сделают наших родственников нашими же врагами, черное назовут белым... Не сомневайтесь – наш первейший враг всегда был и будет – не турки и не французы, а бритты. Потому как хитры, беспринципны, умны и видят в нас угрозу, а мы слабы на самом деле при невообразимых просторах и природных богатствах, не сплочены. Но самое страшное – когда на врагов работают будто бы свои же люди, когда в своем Отечестве имеет влияние и диктует власти пятая колонна.

Простите Вы меня, Николай Павлович – дуру грешную… горько, горько осознавать, что только и можешь – говорить без гарантии быть услышанной. Но знаете что? Я вижу в своем появлении здесь руку Божию. Земля – наша планета… просто она смертельно устала. Устала от постоянных войн, от отсутствия морали, от грязи в виде огромных мусорных гор и пятен нефти в океане. Когда рак уже как простуда – повсеместно, когда нет никаких гарантий, что кормишь своих детей чистой едой. Дожди с неба – и те кислотные. Удобное, но и плохое время предстоит человечеству, когда не то что трудиться физически – думать лень, и машины считают за нас, думают за нас… но самое страшное – вполне возможно, что смогут и решать за нас.

Вы боялись эфира? Да Бог с вами! У зверей только зубы и когти, человек же вооружен умом, а это гораздо страшнее. Не будет эфира, и появится атом и атомные бомбы, которые сносят одним ударом миллионные города, а потом еще десятилетия люди умирают от последствий заражения.

Я не просто так здесь, Николай Павлович. И Вы здесь не просто так. Надо выжить, предотвратить, предупредить, спасти… и для начала Россию. Как ни крути – владычица морей сейчас Великобритания. Мировое господство принадлежит ей. А мы где-то там – далеко в хвосте. Если Господь управит, и Крымской войны, в которой России победить просто невозможно, не случится… то знайте – это только отсрочка. Мы им, как кость в горле, и всегда будем…»

– Ваше императорское величество, простите, но… вам не нужна помощь?

– Нет, братец, нет… – очнулся от мыслей Константин, взглянув в глаза кавалергарду и будто вернувшись в реальность из иного времени.

Отчего молчал отец? Как вынес все это… и только сходство Анастасии с Адини подломило его. Насколько сильно зависит сильная личность от личного? Почему так важно нам – людям… и даже обличенным самой высокой властью, все это... да те же воспоминания? О женщине, которая однажды пришла и подарила себя… а потом спасла и не просит ничего взамен. Рожает, растит сыновей, пишет песни, преподает в школе и продолжает любить яблоки.

«… все меняется, а порой уже настолько изменилось, что я не рискну больше давать Вам советы, тем более с претензией и в ультимативном тоне. Но я так надеюсь на Вас, мужчин! Николай Павлович, Константин Николаевич, а также муж и сын мой… сыновья. Надеюсь и верю в Вас.»

Осенние тучи прорвались, наконец, густым дождем – уже не тихой моросью.

Вспомнилось время, когда вот так же мок – на Финском заливе и в полном отчаянии.

Сейчас его не было. Он больше не станет прятаться от прошлого. И не за любовью – ее достаточно в его жизни, а по дружбе и с огромным уважением может когда-нибудь напишет:

– Таисия Алексеевна, возможно, не совет, но ваши соображения в связи с..?

Волосы стали совсем влажными, по щекам стекали дождевые капли. Император вздохнул и направился под крышу, домой – в Зимний. Там волновались о нем и ждали. И ожидали в сейфе еще десятки непрочитанных писем Таис.

А в ушах звучало то – из благотворительного концерта. Внушало надежду на лучшее будущее и давало силы жить, решать, преодолевать:

– И проснусь я в мире невозможном

Где-то между будущим и прошлым… – звенел в ушах девичий голос.

Костя усмехнулся, качнув головой – что ты такое, Таис? Кто же ты есть, любимая?

Два часа на часах, день ненастный не нашего века,

Смотрит девушка с пристани вслед кораблю.

И плечами поводит, озябнув от ветра.

Я люблю это время, безнадежно люблю!..