Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Соавторы: Тамара Шатохина,Ольга Крючкова,Сергей Савинков,Марина Павельева,Мила Крымская,Савинков Сергей,Анастасия Мельникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 262 (всего у книги 348 страниц)

Глава 37

– Сережа, – смеялась я сквозь слезы – ты неверно все понимаешь. Да и я не так давно поняла, с опытом – любовь бывает настолько разной! Настолько, что, не умирая совсем, не исключает следующее, не менее сильное чувство. Там я с головой окунулась… безо всякой уверенности в общем будущем – его просто не могло быть. И та любовь была прекрасной, но и горькой тоже. С тобой же я получаю так много! Надеюсь, что и даю… с тобой я дома, и дом этот там, где ты. Не сравнивай – ты совсем другой и замечательный, ты – весь мой! А я только твоя.

Когда его вдруг повысили в звании, мы с пониманием улыбнулись друг другу – Костя.

А следующий месяц принес очередное звание, которое звучало очень забавно – из унтер-офицерского звания «боцман» Сергей перешел в следующую категорию – боцманмат. Ну… пускай и боцманмат – Бог с ним! Главное, наметилась тенденция и я решилась отослать свое письмо в Санкт-Петербург. Теперь можно, теперь Костя не даст в обиду.

Император же…

Близился 1850 год, времени оставалось в обрез. Следовало наладить диалог, и именно так – в переписке и почти на равных. Ну не мог он не заинтересоваться моими «предсказаниями» – ни один человек не смог бы остаться к такому равнодушным. И даже если делает вид, что снисходит… да и Бог с тобой, золотая рыбка! Только желания исполняй.

Казалось бы, мне пора уже было перестать удивляться, но на излете лета произошло одно немного странное событие – ни много ни мало, но записку с просьбой о визите написал господин Брюллов. Тот самый Карл Павлович. Из-за проблем со здоровьем он уезжал лечиться на теплые моря, что было не самым лучшим решением, на мой взгляд – не стоило так резко менять климат с больным сердцем. Выглядел мужчина при этом действительно неважно, а причиной визита было якобы желание написать портреты наших детей.

– У меня уже есть несколько карандашных набросков, – показал он рисунки с лицами чужих малышей, – но мне советовали в натурщицы вашу дочь, – вперился он взглядом в Настино личико.

– Отчего же, я совсем не против, – потерялась я в связи с таким знакомством, – прошу вас на террасу.

– Я пишу быстро, не волнуйтесь – надолго не займу… полный портрет Львова Александра Николаевича в красках был написан мною за три часа. Карандашный набросок займет и вовсе минуты.

Так и получилось. О сроках готовности речи не шло, раз стоял вопрос здоровья. Одежду также художник обещал сочинить сам. И портрет Настеньки собирался писать сам.

– Ваш сын будет хорош в костюме английского матроса, но его я поручу, скорее всего, ученику…

Мы распрощались. Он спешил и выпил только прохладного чая, а я так и не поняла толком – кто советовал нас, когда? Допрос показался неуместным. Еще ждала бы портреты… но рассчитывала на это дело не особо.

С новым званием свободного времени у мужа стало не то чтобы сильно больше, и даже не в том дело, что теперь физически он не так выматывался. Здесь другое, наверное, что-то из подсознательного – возвращалась вера в лучшее, появилась уверенность в будущем? Без понятия. Но вылилось все это в огромный душевный подъем, странным образом реализованный им через секс – пусть и с опозданием, но для нас наступил настоящий медовый месяц. Теперь близости было много. Экспертом в этом деле я не была, но каждой ночи ждала, как откровения – у мужа не существовало стиля или вернее сказать – особенности поведения в постели. Бывало по-разному, но… хороший получался кирпичик в здание семейного союза.

Тогда же как-то утром я написала первые свои стихи. Почему о зиме – неясно, но похоже было на вальс:

Песня острого зимнего ветра, хрустящего синего льда,

Скрип пушистого снега, ползущей поземки слюда.

Гулко лопнет, не вынеся стужи, деревьев кора

И затянет морозным узором все окна с утра.

Бывали у нас и непонимания, размолвки. Я уверенно топила за равноправие в семье. В основном, чтобы взять на себя хотя бы домашние сложности. И, наверное, слегка передавливала в этом, а ему трудно было спорить со мной, сложно отказать даже в мелочи. Называл меня «мой адмирал» и целовал пальцы. Держался, выглядел уверенным и сильным… Боялся увидеть жалость в моих глазах или действительно принял ситуацию? Жалость будто бы оскорбительна для мужчин, а для женщин естественна – как дышать. Почти святое чувство, но разве им понять?

Еще будучи боцманом, Сергей как-то принес деньги, выложил их на стол и сказал, что завтра к нам будет гость – французский купец, с которым он знаком давно, через Костю. Очень интересный будто бы человек.

– Пошли купить красного вина и самого лучшего… пускай из Массандровских подвалов. И обязательно шашлык, Таис, тот – нежнейший. Что-то еще надо, но я не знаю… виноград, сыры? Раньше встречались лишь в ресторациях.

Я смотрела на монеты… жалование не слишком увеличилось и не предполагало такой суммы. Занял, скорее всего. И где-то я его понимала – первый «прием» в нашей семье, представление ее человеку, важному для него. Хотел, чтобы все было на высоте – я понимала, но…

– Что ты? Что такое, Таис?! – испуганно дернулся он ко мне – утирать слезы.

– Я, Сережа… по легенде я чуть беднее Рокфеллера – заявила об этом на балу, а ты в долг берешь. Сережа…

– Это мой гость, Таис, ты его не знаешь. Кроме того, что хлопоты…

– Наш гость, Сережа! Француз? Передам с ним письмо Фредерику. Наш это гость.

Я взяла с него слово не делать так больше. Деньги у нас были, и не Костины. Те мы отложили на случай непредвиденных обстоятельств. Но были еще и мои, и их было много. Многим здесь такие и не снились.

А владельцем Массандровских подвалов был граф Воронцов.

Настоящий расцвет крымского виноделия и начался-то с его приездом в Алупку, где до недавних пор велось строительство летней резиденции – диабазового дворца. А виноград рос в Крыму и при татарах, но не совсем тот. Воронцов закупил за границей саженцы элитных сортов и разбил огромные плантации на южном берегу. Больше того – недорого продавал их всем желающим заняться виноделием.

Дворец же… о, это отдельная история! В той жизни чудеса архитектуры были едва ли не в приоритете моих интересов, а значит, я знала об уникальном сооружении все, что только можно.

Диабаз – магматическая горная порода вулканического происхождения, близкая к базальту, и это необыкновенно прочный материал. Твёрдость по шкале Мооса составляет 6–7 единиц, что делает его даже более прочным, чем гранит и мрамор, прочнее, чем сталь. Диабазом, к примеру, выложена Красная площадь в Москве. Там это подходящий материал, а вот строить замки гораздо проще из гранита. Настолько проще, что из диабаза во всем мире построен лишь один – Воронцовский.

Михаил Семенович был масоном, владел крупным собранием книг, и среди редких экземпляров были в том числе древние рукописи – отнюдь не художественного содержания, надо полагать. Воронцов был мистиком чистейшей воды! А о диабазе в плане эзотерического и магического аспектов написаны целые тома. Каждый камень дворца и парка нес свое, тайное значение. Воронцов не просто изучал тайные знания – он претворял их в жизнь. Не забавы ради двадцать лет строили этот дворец якобы в точке пересечения энергии священных мест.

Строительство было закончено в 48 году, и как же я хотела увидеть это чудо! В той жизни не успела, не добралась.

Вино для гостя было куплено, да и вообще я постаралась.

Стол был накрыт на террасе, застеленной золотистого цвета циновкой и украшенной цветами в высоких вазах и легкими кисейными занавесями. К этому времени уже были куплены новые надежные кресла. Роскошная посуда – из моего приданого, как и серебряные приборы, скатерть и салфетки. Резные бокалы, выдержавшие долгое путешествие в Германию и обратно, сверкали хрустальной чистотой.

И я постаралась выглядеть просто, но изысканно – французы всегда были чуть более демократичны, чем прочие европейцы. А еще я понимала, что для Сережи этот гость очень важен. Почему – вопрос второй...

Жюстин Дюссюмье оказался очень обходительным и внимательным худым мужчиной с походкой человека, только сошедшего на берег после долгого пребывания на шаткой палубе. Лет так пятьдесяти, с роскошной шевелюрой и идеально-французским крючковатым носом. Сергею был подарен красиво украшенный «дерринджер» – похожий на бульдожка небольшой пистолетик, служащий будто бы исключительно для самообороны… Мне купец преподнес духи, а потом долго сокрушался и извинялся, понимая, что не угадал – запах был слишком сильным и резким. А я смеялась и хвалила подарок, хотя резеда била в нос не хуже нашатыря. Я тоже приготовила сюрприз, и во французском стиле – «Собор Парижской богоматери» уже был написан Дюма, и история эта ожидаемо пользовалась большой популярностью. Так почему бы не «Belle»?

Письмо к Фредерику было написано и опечатано. Оставалось лишь договориться.

– Ничего сложного, мадам – долина Луары? О, Франция так мала на самом деле! Я с радостью отвезу письмо сам, возможно, сразу получу ответ… – беседа за столом велась на французском – дань уважения гостю.

В России в связи со всеми этими революциями продолжала лютовать цензура, и было интересно узнать европейские новости.

Промышленный кризис, как следствие грянувшего два года назад финансового, продолжался теперь уже больше из-за политической нестабильности, но все-таки шел на спад. Пруссия в свою очередь не стала помогать вечному сопернику. Венгры побеждали и, скорее всего, даже если Австрия сохранит государственность под рукой Габсбургов, то все равно десятилетия еще не оправится от настолько ошеломительного поражения. Вюртемберг же не стал выжидать, как выжидала Пруссия – Вильгельм принялся за старое и уверенно собирал под себя карликовые графства и герцогства. Почему-то я была спокойна – король был скорее собирателем земель, чем агрессором. И ни в какое сравнение не шел с Бисмарком, который действовал бы «железом и кровью».

Я написала Вильгельму прекрасное письмо, как и Ольге с Горчаковым – не хотела терять этих людей. Дала свой новый адрес и, кратко расписав распрекрасную жизнь здесь, благодарила за поддержку в прошлом. Сработает ли почта в такой обстановке – Бог знает.

Хотелось верить.

И все у нас будто бы прошло «на ура», и вечер удался. Но…

Русская версия «Notre-Dam de Рaris» на мой взгляд была сильнее, а француз – купец не в одном поколении и, работая с Россией, язык наш знал. Когда с ужином было покончено, и мы пересели в кресла… я с гитарой, а мужчины с бокалами вина, не особо им, кстати, увлекаясь, под густо высыпавшими на небо и особенно яркими осенью звездами зазвучала «Belle»:

– Свет… озарил мою больную душу…

Впервые здесь я не сдерживала голос, и пусть простят меня те, кто устал за день и уже успел уснуть. Да и не так поздно было – осенние ночи ранние.

И то ли хрустальная чистота осеннего вечернего воздуха… но звучала я, как никогда раньше – голос летел вместе с гитарным перебором то горестно падая, будто в бездну, то возносясь в восторге к ночному небу:

– … Сон, светлый счастья сон мой – Эсмеральда,

Стон, грешной страсти стон мой – Эсмеральда!..

Француз встал… а ночь вдруг взорвалась аплодисментами. И доносились они с террасы соседнего дома – рассекретились мои молчаливые поклонники.

– … Стой, не покидай меня, безумная мечта!

В раба мужчину превращает красота.

И после смерти мне не обрести покой

Я душу дьяволу продам за ночь с тобой!

– Скрипок… как же не хватает здесь скрипок! – отложив инструмент, выдохнула я.

Аплодисменты все продолжались, и француз крикнул туда: – À nous, à nous!

Твою ж… какой – к нам?! Я растерянно оглянулась на Сергея – он с улыбкой пожал плечами, протягивая ко мне руки.

– Франция… в любом случае, это совсем ненадолго, не переживай, – шепнул на ухо.

Двери были закрыты, окна детских выходили на противоположную сторону. Я прислушалась – в доме тишина… и немного успокоилась. А компания в составе девятерых человек – мужчин и дам тоже, действительно нагрянула к нам. Ужинать отказались, но вино мужчины дегустировали. Юноша восточной наружности, совсем молодой еще и в форме татарского эскадрона, преподнес мне несколько поздних роз, похоже, сорванных где-то здесь же. Они поранили его руки шипами, но парень держал лицо.

– Хасбулат Мансур-оглу, – представился, а я покачала головой, жертвуя салфетку из набора – проколы затронули сосуды, и на светлую циновку блестящими темными каплями падала кровь.

Дурдом. Такого я этим вечером точно не планировала. Гости просили спеть еще – повторить, но настрой ушел, да и нельзя так чувствовать постоянно – сердце не выдержит.

– Разве что в утешение получившему ранение, – ломаться было неловко, и я спела. А лучше бы язык себе откусила.

– Хасбулат удалой, бедна сакля твоя…

Восторги постепенно улеглись, новые гости ушли почти сразу, а за ними и Дюссюмье.

Настолько бурный успех был неожиданен, но, если подумать… «Belle» вещь необыкновенно красивая и чувственная. И что с того, что основную музыкальную тему я выпевала голосом? Все равно же прелесть.

Дальше жизнь наша пошла, казалось бы, по накатанной. Но я зареклась устраивать концерты на террасе, да оно и само… неважно, что Крым – осень в октябре чувствовалась уже и здесь.

Казалось бы, эмоциональная встряска осталась в прошлом и постепенно забылась бы, но…

Даша собралась по осенние травы. Те самые, которые засыпающие, а значит самые сильные. Я уже немного разбиралась в них и решила составить ей компанию. Да и была задумка – в Севастополе, как лечебное заведение, устроен был только флотский лазарет с карантинным отделением.

После того, как были приняты противохолерные меры, в России были введены должности санитарного врача (подозреваю, что лет так на сорок раньшетого срока), что положило начало общей санитарной организации. Но вот что именно входило в его должностные обязанности – неизвестно, так что обстановка в лечебном заведении оставалась для меня неясной. А так хотелось привести ее в соответствие с клиникой Земмельвейса в том виде, как я ее оставила! Я знала, что следует делать и как, но опять же – кто мне даст сделать там хоть что-то?

И я придумала – мы с Дашей сделаем несколько образцов мазей… в частности ту, которой лечили Сережины руки, и я пойду с ней к тому же Корнилову. То есть – демонстрация возможностей как предлог завести разговор на медицинские темы и разрекламировать свою компетентность в этом деле. Дальше можно будет привлечь офицерских жен, возможно, даже создать филиал Патриотического женского общества. Чего доброго, и первый институт сестер милосердия открыть. Планов у меня было громадье – та же высшая школа, куда будут переводиться дети матросов, подающие особые надежды. Я даже с радостью пошла бы работать учителем.

Мы говорили накануне с Сергеем, и он был не против похода в холмы, только просил не уходить далеко, оставаясь в пределах видимости города.

– Больше всего волков в ущельях Чатыр-Дага, там множество пещер, где они устраивают свои логова. Это далеко отсюда, но, когда в преддверии зимы овец угоняют с высокогорных яйлы, в поисках легкой добычи волки разбредаются по всему полуострову. Видели их и вблизи моря. Далеко не ходите, и возьми оружие, а лучше бы с вами пошел мужчина. Марс – обязательно.

– Ни один мужчина не выдержит… а револьвер слишком тяжелый, Сережа. Лучше я обольюсь духами, что подарил Жюстин – они, как химическое оружие.

– Есть и такое? – весело удивился муж.

– Ну, ты сам сказал, что это ужасно, – пожала я плечами.

– Возьми дерринджер, – предложил муж.

В результате я отправилась в поход за травами с Дашей, «бульдожком» в кармане и Марсом.

Но дело в том, что ирландский волкодав – он волкодав и есть. Его генетика и характер не предполагают агрессии к людям. Порода эта вообще отличается миролюбивым отношением к человеку. А потому и к мужчине, быстро свернувшему с каменистой тропы и поскакавшему к нам на коне… подхватившему меня подмышки и бросившему животом на конскую холку, отнесся спокойно и даже приветливо. Попрыгал вокруг нас и бросился к истошно визжавшей Даше, чтобы поиграть и с ней тоже.

Крепкие мужские руки прижали меня к конскому телу, в ребра слева больно уперлось седло. Я не успела даже испугаться – растерялась… насколько нелепым было то, что случилось. Конь скакал, меня трясло, мужчина что-то приговаривал на татарском. В шоке я даже пыталась что-то понять, различая отдельные слова – может, это ко мне:

– Курыкма сабыр ит... бернинди… рус түгел...

Что привело меня в себя, так это то, что по бедру тяжело хлопал тот самый дерринджер. А еще зверски болел передавленный собственным весом живот. Корсет, давно уже ощущавшийся частью тела, сейчас врезался во все, во что только мог врезаться. Сунуть руку в карман не получилось бы – кто ж даст? Извернувшись, как гадюка, я нащупала курок через ткань, прижала оружие к крупу коня для устойчивости и курок дернула, всеми пальцами нажав где-то внизу рукояти… Все это за какое-то мгновение, не особо надеясь на результат – просто от отчаяния.

Грохот выстрела перекрыл набирающий силу раздраженный мужской голос. Конь громко заржал и сильно дернулся в сторону… нас спасло то, что двигались мы куда-то вверх по склону, а значит, не вскачь.

Сидя на земле, я успела достать из дырявого кармана оружие и нацелить его на Хасбулата.

– Ты думаешь, что творишь? Еще шаг, и стреляю в живот!

Он понял, услышал. И в себя уже, похоже, пришел. Поднял обе руки, будто успокаивая, сделал шаг назад, второй. Кожа на лице юная, шелковая, усы молодые… дурак какой, Господи – трясло меня.

Задержала дыхание, когда, подойдя к коню, он положил руку ему на холку, постоял так… Животное мелко дрожало, держа одну ногу на весу – я прострелила колено. Парень достал из ножен большой тесак… я крепко зажмурилась.

Глухое падение, тяжкий стон… повесив голову, дурной джигит уходил по склону. Даже седло не снял.

Понимая уже, что вся фигня в принципе закончилась, я стала думать… Спонтанное решение, оно же может восприниматься, как ошибка, аффект? Я не хотела огласки. Была даже против того, чтобы об этой глупости – иначе не назовешь, узнал муж. Но понимала, что есть Даша. А ей мои желания, в принципе, всегда были по боку. Она вообще не то чтобы слишком со мной считалась. А так-то оно вообще – посмеяться и забыть. Я отделалась синяками, пострадал только конь. Правда, это было совсем не смешно – животное было жаль.

Отходняк накрыл, только когда оказалась в безопасности рядом с мужем.

– С-сережа, я не должна больше петь? Я не буду… но я же ничего больше не умею! – плакала я, крепко прижимаясь к своей константе и якорю: – Ладушко, надежа, сокол мой ясный, – несло меня на эмоциях.

– Тая…

– Пожалуйста… только без дуэлей, Христа ради! Там просто мальчишка.

– Он мужчина, восемнадцати лет.

– Но он же все понял… внял он, Сережа. Жалеет страшно, что связался с суровой вооруженной теткой… божечки…

Я запомнила эту ночь, как апогей и перигей. Я замаливала грехи и топила свой страх, а он… что он, я не знаю. Но эта ночь… это было сильно. Когда глубоко пофиг – слышат нас или нет, думают плохо или наоборот. Мне было фиолетово, мне было страшно. А еще я поняла, как дорог мне этот человек, этот мужчина. Как боюсь я за него. И я уже готова была отказаться от пения и стихов в принципе, хотя считала своим долгом донести людям все, что помню – не уверена уже была, родится ли Алексей Пешков и станет ли Максимом Горьким, к примеру. А Высоцкий, Цветаева… а как звучал Боярский в «Собаке на сене»? "Сталь покоряется покорно..." А "Солнышко лесное", "Прощание славянки"? А тот же гимн, который Александрова? Чтобы при первых же звуках волоски на теле вставали по стойке смирно... не "Боже, царя храни", а гимн Свободной России! Вот только она должна стать свободной.

И еще куча гениальных произведений, куча талантливого народа – родятся ли они после того, что я здесь натворила? А если родятся, сформирует ли из них жизнь то, что вылепила тогда?

И только я гарантированно остаюсь прежней. Только я помню и знаю!

Сережа рано утром убыл на службу, а я места себе не находила. Теперь я добиралась к нему на верфь на Морионе – жеребце вороной масти в красивых белых чулках на передних ногах. Его подругу звали Леди – классическое имя, подчёркивающее элегантность и утончённость, но мне больше нравился жеребец.

Муж нашелся там, где и должен быть – не на дуэли. От сердца отлегло.

Возвращаясь домой, плакала от счастья, дороги перед собой не видела… а потом задумалась.

– Даша, я стала ужасно плаксивой. Даша?

– Дело наше такое – бабье, – спокойно кивнула она.

А я присела в кресло и рассмеялась. Нет, не факт, конечно…

Но имя Валерия означает – сильная, здоровая, крепкая. Таисия же – «принадлежащая Исиде». Богине, олицетворяющей материнство, женственность, супружескую верность ипло-до-ро-ди-е.

А если так, то что уж?..

Я затаилась и ждала. Не так месячных, как завершения вопроса с удалым Хасбулатом, чтоб его!

Но прошел день, второй… Сережа вел себя как обычно, и потихоньку стало отпускать. Похоже, обошлось таки? Хотелось в это верить.

На третий день закапризничал Дима. Не желал делать гимнастику под началом Ильи Ильича, плохо ел.

– Здравствуй, князь ты мой прекрасный! Что ты тих, как день ненастный, опечалился чему? – поинтересовалась я.

– Говорит она ему, – продолжил мой четырехлетка и полез на руки обниматься. И защемило так… почему-то опять стало страшно. За него, за себя, за все, что сейчас имею. Я так дорого заплатила за свое тихое счастье!

– А давай что-нибудь веселое споем? – предложила вредине.

– Давай! – обрадовался ребенок, – просто я устал.

– Ну-ну...

Он не говорил и не писал по-английски и по-французски. Знал пока только русские буквы и чиркал потихоньку их на бумаге. Во флотской типографии уже печатали пропись, образец которой я составляла добрых десять дней – разлинованные листы, косой наклон, образец написания вначале строки. А потом, чего доброго, сообразим и тетради в клеточку на двенадцать листов, а еще – в линейку. Насколько легче будет недорослям!

Я хлопала в ладоши и пела: – Тридцать три коровы, тридцать три коровы, тридцать три коровы – свежая строка... Тридцать три коровы – стих родился новый, как стакан парного молока!

Димка хохотал и приплясывал по-своему, по-цыгански – мелко перебирая ногами. Устал он! Я и себе встала напротив.

Ото входа на участок послышались шаги, а потом возглас:

– Прошу прощения... Таисия?! – замер на дорожке к дому Дубельт. Михаил Леонтьевич.

Я замерла, медленно опуская приподнятые было юбки. Откуда этот-то здесь?

Мужчина перевел потрясенный взгляд с меня на сына. А там его уменьшенная копия. И – понимание в глазах. Еще бы!

И взгляд сразу такой – обличающий.

Все переживания последних дней мигом истаяли перед опасностью сиюминутной.

Я решительно шагнула...

– Михаил Леонтьевич, своим видом вы компрометируете князя Шонурова-Козельского, принца Гогенлоэ-Ингельфинген. Прошу хотя бы сейчас исполнить свой долг и не появляться рядом с нимникогда. Ни при каких обстоятельствах!

– Таисия… Алексеевна, – трудно проталкивал он слова сквозь глотку, не отводя взгляда от Димки: – Обещаю. В свою… очередь, прошу передать Сергею Фадеевичу, что дуэль невозможна, так как Хасбулат Мансур-оглу сын Тимера выслан из Кырыма… Крыма то есть. Советом старейшин я уполномочен извиниться за него и узнать цену его проступку. Ваше слово?

– Мое, – задумалась я, – тогда это достаточно большой участок земли с видом на море, но на возвышении. У реки или ручья, недалеко от города. Собираюсь поставить там дом.

– Передам ваши пожелания, – скрипнул мужик зубами, – Таисия… Бога ради… простите, если это возможно!

– Ни малейшая тень не должна пасть на Димитрия Фредериковича.

– Не падет. Прощайте, – бросив последний взгляд на сына, мужчина четко, по-военному развернулся.

– Прощайте, господин Дубельт.

– Кто это... мама? – смотрел Димка в спину удаляющегося мужчины.

– Господин был ко мне по делу, – будто очнулась я и крепко сжала подергивающийся мизинец на правой руке. Обморок от излишка драматизма не грозил, но с нервами нужно бы полегче.

Дима называл Сергея папой – папа, подражая Настеньке. А уж откуда она это взяла?.. Я даже толком не успела задуматься, как мои дети должны называть отчима. Они решили этот вопрос сами, и я не собиралась ничего менять. Потом, когда подрастут, обязательно расскажу им о Фредерике. Возможно, а скорее – обязательно, мы с ним увидимся, и я представлю этого мужчину, как их родного отца. Так надо.

Сергею я объяснила, когда он вернулся: – Они откупились от дуэли, Сережа. Я сказала цену.

– Таис! – отрицательно качнул он головой.

– Сережа… я хотела передать Фредерику подарок – Настенькину коляску. Она выросла из нее, а у них маленький ребенок. Но потом подумала, что можно же выписать для них коляску из Пруссии – новую. Да и пора бы узнать, как там дела с бизнесом, что я, собственно, и сделала – написала и к ним, и в Вюртемберг тоже. И у нас с тобой тоже будут дети, значит, коляска еще понадобится. А дуэли ну никак в историю с детьми не вписываются. Дело мужское, конечно…

– Дети... будут дети? – шептал Загорянский, притягивая меня к себе и прижимая к сердцу. Уютно устроившись на его груди, я слышала, как быстро-быстро оно бьется.

– Обязательно будут. И я согласилась на участок земли под строительство дома. Все равно Хасбулата на полуострове уже нет – сослали куда-то там.

Мы с ним еще немного пообнимались и пошли ужинать – все было в порядке вещей. Есть мужчина и женщина в браке, будет со временем ребенок – это порядок, норма. Ничего… даже если он уже есть – правильное питание наше все, я справлюсь.

А дом…

Я будто уже видела его – роскошь, продуманную до мелочей. Не ту – с позолотой, драгоценным деревом паркетов и блеском бесценных тканей. А роскошь, приятную глазу, роскошь удобства и качества. Я млела когда-то от фахверка, сейчас же создавала в уме идеальный классический дом. Светлый, полный воздуха, в нежных идеально сочетающихся красках. С видом на море и огнем большого камина.

Дом супругов Кокораки я посетила одна и еще летом, Сергею тогда было совершенно некогда ходить по гостям.

Там было хитро сделано отопление – из подвала по системе дымоходов. Так устроены в китайских домах каны – когда печной огонь греет сам камень стен. А еще в дом подавалась вода, участвуя в канализации. В парке мне понравился небольшой идеально круглый пруд с родниковой водой и рыбой. А вот окна хотелось бы побольше, да и само строение попросторнее. Чтобы было где собрать гостей – того же Нахимова с женой. И петь с ней Хава Нагилу. И пускай бы София Кокораки с мужем прибыли с ответным визитом. С этой женщиной действительно приятно было иметь дело.

Женсовет у себя собирать… или ладно – пускай будет Патриотическое общество.

И чтобы детям простор, их друзьям. И Марсу, который валенок – добрейший валенок. И хорошенький домик для Даши и Ильи Ильича. И конюшня для Леди, Мориона и их детей. И мягкие качели. И мангал с крытой беседкой. Сад с моими любимыми яблонями, а еще персиками. И чтобы рояль для Настеньки. Сережа тоже с удовольствием играл бы – умеет, но говорит – подзабыл.

А освещение чтобы – эфиром.

Мечтать и планировать я всегда любила. Это держит в предвкушении и напряжении, настраивает на нужную волну и приятно будоражит.

Слишком много хочу? Да нет, не так уж и.

Деньги нужны? Я толком и не знаю-то – сколько их у меня. А если не хватит, то просто нужно поставить себе целью заработать – монетизировать можно любую идею. Те же наручные часы, офицерский планшет... да мало ли что еще вспомнится вдруг и по случаю.

Не так это все и сложно. Главное мое желание и задача по-прежнему не в этом.