Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Соавторы: Тамара Шатохина,Ольга Крючкова,Сергей Савинков,Марина Павельева,Мила Крымская,Савинков Сергей,Анастасия Мельникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 240 (всего у книги 348 страниц)

Глава 11

Аккуратно положив на стол бумаги, он присел, потерянно уставившись перед собой.

– Не следовало вам спешить, – раздалось сбоку и Костя растерянно моргнул, поднимая взгляд.

– О чем вы сейчас? – прозвучало хрипло, и он осторожно откашлялся – все не получалось полностью прийти в себя.

– Рвение к службе похвально, но с дороги желательно бы отдохнуть. Ступайте и приходите уже завтра. Плохо выглядите… отчаянно бледны, Константин Николаевич, – поднялся Корнилов из-за стола, обеспокоенно интересуясь: – Вам совсем дурно?

– Благодарю, но я здоров, это всего лишь момент, – провел рукой по влажному лбу Костя, – скажите лучше… с каких это пор российский флот подчиняется предписаниям из Штутгарта?

– О чем вы? – удивился Корнилов, засовывая листы обратно в конверт: – То же самое, почти слово в слово, было потом в министерских указаниях, но так мы выиграли время – в Керчи только несколькими случаями и обошлось. А карантинное патрулирование, вспомните – еще до вашего отъезда обсуждалось, как обязательная мера, так что следовали мы исключительно гигиеническим рекомендациям, что себя оправдало.

– Простите… по-видимому, я действительно устал, – глубоко вдохнул и выдохнул Костя.

– Наши расстояния кого угодно измотают, так что ничего удивительного. А Виктор Арсеньевич, очевидно, отправился к вам с багажом? Вот и вы ступайте. Жду вас только завтра.

– Виктора Арсеньевича более нет с нами, – жестко потер Костя ладонями лицо, – упокоился на погосте Тихвинского монастыря. Как-то нужно сообщать об этом его невесте.

– Холера? Нет, не должна бы, раз Тихвин… – помолчав, заключил Корнилов, – иная хворь или же несчастливое стечение обстоятельств? Мои соболезнования, Константин Николаевич, помню каким замечательным службистом и человеком был ваш адъютант. Жаль его… и Царствие небесное, – перекрестился старательно.

– Случилось несчастье, вы правы, но об этом потом, – неохотно пообещал Константин, – с Михаилом Петровичем я столкнулся в дверях – он спешил, а потому и доложился совсем кратко, но был приглашен к ним вечером. Вы там будете, Владимир Алексеевич? Есть разговор, не хотелось бы повторяться.

– Буду, раз надо. Екатерина Тимофеевна всегда нам рада. Ступайте и отоспитесь, все остальное потом…

Уличная прохлада освежила голову. Взяв вначале курс в сторону гостевого дома, куда сразу с воды отправился с багажом и сейчас обустраивался Баташев… Костя резко развернулся и направился к дому, в котором жила с родителями невеста Ахтырцева.

Шагал, изредка отвечая на воинские приветствия и старался думать исключительно о тяжелой обязанности, которая сейчас предстоит. Тянуть с этим точно не стоило – о его приезде быстро узнают, влюбленная девица станет волноваться, ожидать жениха, наряжаться для него… Старался думать об этом, подбирал слова, глушил в себе…

Потому что думать о письме было невыносимо.

Вдруг разом к нему вернулось все то, что прочувствовал еще в тот раз. Тогда понадобилось время, чтобы разобраться в себе. Сейчас… возвращаться в это не хотелось, но поделать с собой он ничего не мог, понимая сестру – и он также совершенно не знал Таис. Она показывала в себе только то, что считала нужным, остальное таила, прятала, как от чужого… Доверия не было, открытости и душевной распахнутости в его сторону – также. Зато время от времени всплывало что-то непонятное, а потому неприятное и даже заставляющее опасаться – сейчас он отлично понимал Ольгу.

А он весь наизнанку перед ней… открыт, как парусник ветрам. Он же… видел только фасад, а что там – за ним? Тайны, странности и несоответствия… непонятное мельтешение теперь.

Константин вдруг замер посреди тротуара, будто наткнувшись на невидимую преграду. Ветер с моря рванул плащ-крылатку, заставил туже натянуть фуражку…

Делалось это самопроизвольно, мимо разума. На него вдруг лавиной понимания обрушилось все то, что давно должен был свести воедино. Так нет же – искал всему этому невинных объяснений, простых оправданий, а то и вовсе старался не замечать.

И то «шпионское» послание в том числе, спрятанное в бюро мама … невозможные рассуждения Таис, ее немыслимые изобретения. И даже то, что всё вокруг него вдруг так или иначе оказывалось связано с ней. Пускай косвенно и неопределенно, как то же испытание эфира в ее прежнем жилище, в Кавалерском домике… как способ спасения от холеры…

Было во всем этом что-то воистину противоестественное! То, чего быть не просто не должно, но и не могло. Сейчас он потребовал бы прямых внятных объяснений, но опять меж ними легли расстояния. Опять она… защищена ими и это раздражало, расстраивало, выбешивало!

Но он помнил тот раз, а значит и теперь спешить не стоило. Ни с чем не стоило спешить, следовало переждать и разобраться. Пускай и больно сейчас… пускай невыносимо обидно чувствовать себя недостойным доверия или же совсем чужим ей. Пускай лезет в голову совсем уж… что возможно его как-то использовали или же намерение такое есть в будущем – будь проклято его положение в обществе! Но спешить с выводами он не собирался, хотелось верить в лучшее.

Разговор с Наденькой получился тяжелым. Она ожидаемо сомлела и хорошо, что перед этим он предложил присесть. Одно успокоило – прошло довольно много времени, но примет того, что она ждет ребенка от Ахтырцева, не было. А именно так он понял предсмертные слова друга и его обеспокоенность – эти двое были близки. И он не осуждал их, ни в коем разе! Оказалось, что плотское способно напрочь отбить мозги, полностью затмевая разум. Ему ли не знать! Так что… похоже сложностей с беременностью удалось избежать, хотя и это он решил бы, организовав запись о церковном браке задним числом и обеспечив в будущем всяческое благополучие ребенку. Будто все и к лучшему… но было и что-то схожее с сожалениями – все же, оставь после себя кого-то Ахтырцев…

Когда девица пришла в себя, он поспешил оставить ее с родными – тягостно было видеть все это и переживать. Мать тихо плакала, обняв и баюкая бессмысленно глядящую в никуда дочь, отец застыл рядом молчаливым изваянием, младшие браться стояли в дверях…

– Отец и матушка капитан-лейтенанта Ахтырцева обеспечены за него достойной пенсией, о них не волнуйтесь. В вашем случае, Надежда Осиповна, также буду полезен, чем смогу, так что обращайтесь без стеснения – мне будет только в радость помочь вам или вашей семье. Могилу Виктора Арсеньевича легко найти на погосте Тихвинского монастыря, за ней там смотрят. Найдите в себе силы и живите дальше. Я вот нашел, – кивнув всем, он быстро покинул дом и направился к Графской пристани. Сбежав по ее ступеням, окликнул дежурную шлюпку:

– Братец, давай курс на сухой док, хочу взглянуть…

Взглянул.

По всему, все силы и средства, остававшиеся в распоряжении Лазарева, были брошены сюда – постройка самого дока была практически завершена, как и насосной станции. Сбоку на склоне, в противоположной от новых казарм стороне, возводились крытые склады – ровно, чисто, под линейку, как любил Лазарев. Корабельный лес, пиловка, снасти… хватило бы только места.

Стоя на возвышении, Константин прошелся взглядом по Малаховому холму и башне на нем – ответов по ней так и не было, но отец что-то подразумевал, изъясняясь в эту сторону неоднозначно. Скорее всего, уже проводились физические изыскания, в будущем способные объяснить и это тоже.

Ахтиарская бухта ближе к выходу в море сейчас волновалась – Константин мысленно обозначил место, где ляжет мол, защищая акваторию от ветровых волн, течений и наносов. А вот если перенести его чуть мористее… не дугой, а с прямоугольным изломом, то сооружение это можно будет использовать еще и для размещения временных причалов и перегрузочных устройств. Места в самой бухте достаточно, но, если рассуждать в отношении карантина… Костя мысленно сделал зарубку в памяти – следовало обсудить это с Лазаревым.

Предлагать ему сегодня должность Морского министра он не собирался. Вначале следовало обсудить такую возможность с Екатериной Тимофеевной, она лучше разбирается в настроениях и состоянии здоровья мужа. Хотя, сколько ни отмерь судьба, завершить карьеру на столь значимом посту приятно было бы любому. Тем более, если пост этот честно выслужен. Но решать только семье Лазаревых. Он помнил состояние адмирала, как правило, обостряемое нервами, а их в Петербурге понадобится немеряно.

Перехватив пряной ухи в портовом кабаке, откуда пахнуло вдруг умопомрачительно вкусно и оказалось довольно чисто, он неспеша направился к гостевому дому. Новшество – массивный рукомойник в зале с мылом и чистой салфеткой, которые ему поднесли, навеяло опять…

Багаж внесли в его комнаты, чемоданы стояли нетронутыми, и Костя быстро разобрал их, развесив и разложив одежду и обувь. Сев за письменный стол, оглядел его, разложил письменные принадлежности и задумался…

Вызвав знакомого уже полового, занимающегося обслуживанием его нумера, отдал ему одежду в стирку и, пока готовилась ванна, сел писать письмо князю Воронцову, главнокомандующему кавказскими войсками. Кроме обстановки с холерой, интересовался судьбой князя Александра Барятинского и просил известить того о своем интересе. Письмо вышло кратким, только по делу.

Искать Баташева в гостевом доме не стал. Они заранее договорились, что представление того, как личного адъютанта, состоится на следующий день. На сегодня же он был совершенно свободен, как и Костя до вечера. Поспать до этого времени вряд ли получилось бы – упаднические мысли не давали покоя, так что он прилег в кровать с книгой. Из Петербурга привез несколько новинок, которые втиснула ему Ольга.

– Не гнушайся женскими романами, порой оно того стоит. В этом году читателю преподнесена целая россыпь шедевров… удачный год для литературы, но я рекомендую тебе лишь действительно достойные единицы. Удели им как-нибудь внимание… когда ненастным вечером затоскуешь там один. Вспомнишь обо мне тогда и не забудь поблагодарить потом, слышишь? – совала она в его чемодан стопку книг.

«Сорок пять» Дюма – роман, завершающий трилогию о гугенотских войнах, он принялся читать еще во время кишечной болезни Баташева, когда они застряли в подмосковном Клину. Даже читал тому вслух, но сам остался, в общем и целом, разочарован, потому что, как и все мужчины, любил определенность. Дюма же оставил финал открытым, предлагая читателям домыслить его, полагаясь на собственное знание истории.

Женские романы, от которых были без ума сестра, мама и все придворные дамы… и которые, вследствие небольшого тиража в Британии, были специально привезены в нескольких экземплярах для дома Романовых («Джейн Эйр» Каррела Белла и «Грозовой перевал» Эмили Бронте) он также оставил на потом – эмоций на сегодня и так было предостаточно. Так что для чтения была выбрана «Ярмарка тщеславия» Уильяма Теккерея – Ольга описала ее, как вещь уникальную, где писатель не симпатизирует ни одному из своих персонажей, что редкое явление в литературе такого жанра.

Но не успел он осилить и пары страниц, как в запертую дверь постучали… и так знакомо. Волнуясь, он распахнул ее и с улыбкой уставился на Максимилиана – не ожидал. С бутылкой очередного французского винодельческого шедевра в руке тот сразу же прошел в комнату и, оставив вино на столе, развернулся к шурину.

– Дай обниму… порядком соскучился по тебе, Кости!

– Ты ведь давно должен быть в дороге… или даже прибыть в Петербург – я говорил накануне отъезда с Мэри, – отстранился наконец Костя.

– Выпьем, – не спрашивал, но утверждал зять: – Ты полагаешь меня лентяем и бездельником, верно? Но это далеко не так. Я списался с инженером Обуховым и выписал его к Рождеству из Вены. Он заинтересован и, если прежде собирался подвизаться на уральских заводах, что раньше было оправдано… то сейчас согласился, что на своем предприятии у нас будут полностью развязаны руки. Место у меня есть, будем строиться и лить русскую сталь. Кроме того, веду переписку с Аносовым – заметь! Кости, он уже предпринял попытки производства стальных орудий… но, кажется, я уже говорил тебе об этом. Мы с ним мыслим в одном направлении! – поперхнувшись, зашелся он вдруг кашлем, прикрывая рот платком: – Прости…

– О чем ты… – загрустил Костя, внимательно всматриваясь в лицо зятя: – Не помогли черные пески? Выглядишь неплохо… загорелым. Но еще похудел.

– Не сравнивай до них и сейчас. Чувствую я себя значительно лучше… а поставим завод – и жду к себе Аносова, может и вовсе переманю его. Двигаясь наощупь, как он, легко плодить и множить ошибки, мы же станем действовать совместно с физическими лабораториями, недавно созданными твоим отцом. Я уверен в успехе! – поднял он бокал с рубиновым напитком, – за него! Не смотри так – пока не поставлю тебе на форты стальные дальнобойные пушки, уйти не посмею. Кстати… Александра Федоровна писала мне и просила приезжать как раз в связи с вопросом моего здоровья. Тебе больно вспоминать, но… принц Фридрих Вильгельм Гессен-Кассельский?

– Бывший муж Адини… помню ли я его? Память в порядке, Максимилиан… особенно я помню их счастье, когда однажды он приехал тайно от сестры. Она ворвалась в зал вместе с Низи и Мишей, а принц стоит под дворцовой елкой эдаким… большим подарком для нее и широко улыбается, – и себе грустно улыбнувшись, сделал глоток из бокала Константин: – Тогда я хотел такой же любви… так что с ним? Что там принц?

– Через год после смерти жены Гессен-Кассельский построил в Петербурге больницу для чахоточных больных.

– Да, помню – отец передал туда церковную утварь из приданного Адини, – кивнул Костя.

– Женское императорское патриотическое общество использует эту больницу, как место для испытания нового средства от чахотки. Может у меня и не совсем она… Мандт великолепный диагност – это все признают, пускай и не умеет лечить. Он утверждает, что у меня поражены легкие, а это сродни чахотке… или очень похоже. Не знаю! – резко поставил он бокал на стол, – но говорят, там уже есть успехи. Лечение тяжелое, едва ли не сквозь муки, но есть многие случаи исцеления – какой-то мох… настой из него.

– Так почему ты еще здесь? – оживился Костя, – да ты присядь.

– Налью еще вот… а тебе? – опять наполнил он свой бокал.

– Мне сегодня к Лазаревым, серьезный разговор… так ты поэтому едешь сейчас, а не к Рождеству?

– Еще Мэри написала, – криво улыбнулся Максимилиан, а потом и горько рассмеялся. Закашлялся опять.

– Говори уже. Что? – сел Костя напротив него и, взяв за руку, крепко сжал ее.

– Ты также ничего хорошего от этого не ждешь и прав – мне необходимо ехать, чтобы соблюсти приличия… Мэри ждет ребенка. Не от меня, как сам понимаешь. Я нужен, как оправдание сему факту.

– Прости, Макс! – еще раз крепко сжав руку зятя, Костя вскочил и подошел к окну, – Прости… Ты смирился, спокоен вижу? Ну, почти что… Намерен признать его своим? Так не может продолжаться, но я не знаю, что тебе советовать. Развенчание, развод…

– Признаю своим, а как иначе? – действительно удивился герцог, – развенчание, развод… они допустимы, но решиться на подобный скандал невозможно – последствия уничтожат не только репутацию и разрушат семейные связи, но и поставят меня в положение изгоя. Но и это не главное – есть условности, нарушить которые нельзя – мой мужской позор, кроме всего, станет еще и позором Дома Романовых, а это уже иное. В конце концов, мы вместе уничтожаем свою семью, только Мэри женщина и последствия к ней более беспощадны. Не сомневайся – свой долг я исполню.

– Но ты расстроен.

– Само собой. Это последняя черта, дальше уже ничего для нас невозможно. Но есть в этом и хорошее – теперь у моей совести полностью развязаны руки, – усмехнулся Максимилиан.

– За цинизмом не укрыться, – вздохнул Константин, – когда выезжаешь? Или тянешь время назло ей? Но Мэри… ты же ее знаешь.

Макс знал, конечно… и он тоже знал свою сестру. Невысокая и хрупкая на вид, она никогда не скрывала свою силу. Как духовную, так и телесную – легко гнула пальцами не только серебряные ложки, но и железные пруты. Очередным таким сейчас был ее муж. Но и без него она бы справилась и нашла выход, просто Макс – самый короткий, наиболее удобный. И его, похоже, совсем не жаль.

– Жаль… с тобой я видел Мэри счастливой. Но… Олли не досталось любви, Адини – долгой жизни, а Мэри, похоже – ума, – вздохнул Костя.

– Императрица счастлива на всех троих, Кости… нужно уметь быть счастливым. Не знать только того, чего не желаешь знать, не ведать того, что помешало бы быть счастливым. А я, Бог даст, вылечусь и продолжу строить вполне степенную карьеру, – салютовал герцог бокалом.

– Тогда еще каплю… а не желаешь ли новых книг? – вспомнил Костя, – Ольга навязала мне несколько новинок этого года.

– Она еще там, я застану ее? – заинтересовался зять, – А ты как… говорил с ней?

– Уже не застанешь. И – нет, я не посмел говорить, Макс. Возможно, она как раз по примеру мама старается уметь… пытается быть счастливой. Пока справляется. Я вмешаюсь только если она сама попросит об этом.

Глава 12

– Ах ты ж… моя прелесть! – зачарованно вырвалось, пока я разглядывала синий бархат тента, художественного плетения корзину, ручку с деревянной накладкой и колеса со спицами наподобие велосипедных.

Не то, чтобы бархат – практично, но… хотелось пищать от радости и прыгать до потолка!

– Александр Михайлович, дорогой! Как, откуда это у вас?! – быстро подошла я к Горчакову, замершему в дверях гостиной: – Простите… и здравствуйте! Очень рада видеть вас… безумно рада вам, – протянула я мужчине обе руки, подавив порыв кинуться к нему на шею.

Мягко пожав их, он пожал плечами, улыбаясь: – Полагал, это вы мне расскажете – откуда. Внутри имеется пакет документов, думаю, что и объяснения все там. Знаю лишь, что посылка из Пруссии и для вас, Таисия Алексеевна.

– Из Пруссии… я патентовала изготовление детского экипажа. И, кажется, догадываюсь...

Костя... Костя, Костенька... улыбалась я, как дура.

– Изготовление патентовать невозможно, патентовали вы идею, изобразив ее пример, теперь же следует патентовать сам предмет в том виде, как он есть.

– То есть, если в патентном бюро кто-то оказался бы нечист помыслами… – додумывала я.

– Он мог бы воспользоваться вашими чертежами, чтобы патентовать совершенствования. Надумаете сделать изменения, следует взять патент и на них.

– Понимаю. А я ведь еще кое-какие чертежи необдуманно… впрочем, благодарю вас! – крепко пожав, потрясла я его руку, – Отобедаете со мной? У нас сегодня свинина, тушеная на немецкий манер с кислой белокочанной капустой.

– С удовольствием. И на крестника взглянул бы.

Дальше я дала распоряжение Эльзе и пригласила гостя прогуляться в саду, пока накрывают стол.

– Будем мешать здесь.

– Простите за этот вопрос, но почему такая… почти аскеза, Таисия Алексеевна? – когда мы вышли, указал князь взглядом на дом.

– Зимой здесь тепло – почти и не топим, разве от сырости. Наверное, маменькина немецкая практичность все-таки во мне есть, да и… простой дом не вызовет зависти и агрессии толпы в случае чего. Как вы полагаете обстановку в Вюртемберге? Есть ли зачатки революционных настроений?

Горчаков помолчал, глядя на меня с нечитаемым выражением... но потом кивнул с улыбкой:

– Простите, что редко навещаю, почти и забыл уже, как неожиданны ваши мысли. Некоторое напряжение существует, Таисия Алексеевна, но оно всегда возникает во время государственных трудностей. Либералы под началом некоего Фридриха Ремера и сейчас используют его, как аргумент против консервативной, по сути своей, политики короля, – медленно шли мы по дорожке к каретному сараю, в котором громко возился сейчас Ганс – ворошил под крышей сено.

Настороженно замерев вначале, но определив потом природу звука, Горчаков опять расслабился и, предложив руку, повел меня обратно – теперь уже в сторону дома.

– А из Франции не было вестей? Муж пишет кратко и, боюсь, приукрашивает… я всерьез боюсь очередной революции, – призналась я.

– И зря, ничего ее не предполагает.

– Напрасно вы так думаете, – стал мой голос напряженным. Бесило, что приходится снова действовать вот так – намеками, догадками. Когда-нибудь он поймет, что я была права, да что толку-то? Хотя... толку, если даже поймет сейчас? От нас ничего не зависит.

– Уже развивается финансовый кризис, за которым всегда следует некая… депрессия с целым набором неприятных последствий, Александр Михайлович. Особенно сильно это ударит как раз по большим государствам, в том числе Франции, где революция у людей в крови. Хорошо, что наш король предпринял меры, чтобы сгладить причины для нее в своей стране, – расстроенно заключила я, понимая, что – бесполезно. Всегда убедительны только начальство и факты.

– Вы о прошлой угрозе голода? – кивнул с пониманием мужчина, – но у Его величества был опыт по этой части и значительный. В апреле 16 года, в год его коронации произошло извержение вулкана в Голландской Вест-Индии, что привело к тому, что весной и летом в Европах не было ни одного места, где не бушевали бы штормы, не шли дожди или град. Этот год называют «год без лета», первый снег в Вюртемберге выпал в октябре и лежал всю зиму, что удивительно для этих мест – согласитесь… Вследствие этого везде случился неурожай, а зимой ожидаемо разразился голод. Чтобы облегчить его, королем был установлен предел цен на продукты, запрещен их вывоз и ввезено большое количество зерна… введена общая бережливость. Голод удалось преодолеть благодаря королю и королеве, их политика была направлена на улучшение положения всех слоев общества. Ничего удивительного, если те же меры он повторил прошлой осенью. Странно другое – что его примеру последовали не все.

Я остановилась, потрясенно глядя на него… твою ж мать!

– Что такое, Таисия Алексеевна? – стал обеспокоенным мужской голос. С вопросом всматриваясь в мои глаза, Горчаков поправил указательным пальцем круглые очки, делающие его трогательным и почти беспомощным на вид. Обманчивое впечатление… А я – дура.

– Я-а… полагала, что это к моим советам король прислушался, – крушило меня разочарованием, – дело в том, что я-а… – отчаянно мотнула я головой, – и еще в разговоре с ним я как-то обозначила свое отношение к объединению Германий, как категорически отрицательное.

– Имеете право на свое мнение, но, видите ли… В октябре 20 года в Лондоне была опубликована «Рукопись из Южной Германии». Она содержала обзор исторического развития и призыв к дальнейшему объединению малых стран Германии в пользу четырех центральных государств – Баварии, Саксонии, Ганновера и Вюртемберга, которые вместе должны были стать противовесом Пруссии и Австрии. Предполагалось, что Вюртемберг получит Баден, княжества Гогенцоллерн-Хехинген и Гогенцоллерн-Зигмаринен, а также Эльзас. Король всегда был за то, чтобы сжать Германию в кулак… пока только таким вот образом, но потом, полагаю, мог бы пойти и дальше.

– Разве это была его рукопись, его заявление?

– Потом стало известно и довольно быстро, что имя автора и редактора книги было вымышленным. Настоящий автор Фридрих Линднер и тогда он был кем-то вроде личного помощника Вильгельма.

– Он уже тогда готовил почву… мнение, – заключила я разочарованно.

– И заинтересован в создании «Третьей Германии» из небольших государств, неподконтрольных Вене и Берлину, – согласился Горчаков, – и он вполне способен справиться с этим… за годы его правления из условно объединенных мелких княжеств и разнородной сельскохозяйственной страны королевство превратилось в конституционное государство с хорошо организованным управлением.

– Рада за него, – отстраненно кивнула я, – полагаю, обед уже ждет нас…

Все то время, что мы обедали… потом я снесла вниз Димку, чтобы показать его крестному уже подросшим и, к сожалению, капризным – слюнки текли изо рта постоянно, он пихал в него кулачки и ныл… я чувствовала себя не в своей тарелке.

Не обидно было и не смешно от самой себя – я чувствовала себя дурочкой, в который раз возомнившей черт те что. И которую с любопытством наблюдали, потешаясь.

Накинув теплую шаль, вышла проводить князя. Экипаж ожидал его на улице. На каретной дверке тускло бликовал, отражая неяркий свет дня, гордый двуглаво-орлиный герб Российской империи.

– Вижу, вы расстроены, Таисия Алексеевна. Не представляю себе, чем именно, но, определенно, виной тому мой визит, – пристально смотрел на меня сквозь очки посол.

– Ваш визит опустил меня с небес на землю и спасибо за это… – чуть замешкалась я, но потом решила ответить честно: – Я полагала, что причиной особого отношения ко мне как раз услуга, оказанная королю, но теперь не знаю, что и думать.

– Мужской интерес? – просто поинтересовался Горчаков. Отеческий возраст давал ему такое право.

– Точно нет. Он не ухаживал и не добр ко мне, скорее снисходителен. Многое прощает, даже странно… многое позволяет и, я бы сказала – всячески отмечает меня, Александр Михайлович. И будто бы я напоминаю ему Екатерину Павловну, но это же не так? С ее портретом у меня ничего общего.

– Вы непохожи. Но образ мыслей… возможно король видит в вас себя и это кажется ему странным. Да и для каждого из нас это странно, Таисия Алексеевна, потому что круг ваших интересов… чрезвычайно широк, скажем так. Но разве это плохо? Не расстраивайтесь, пользуйтесь монаршим благоволением пока это возможно – как правило, оно капризно. Ну и… не хотелось бы выручать вас как-нибудь потом. Постарайтесь больше не привлекать к себе излишнего внимания… с этим у вас и так хорошо, – пошутил Горчаков.

– Ох, если вы еще не заметили, Александр Михайлович – юмор не моя стезя, – я проводила его до самой кареты и там тепло распрощалась.

Она уехала, улица осталась пустынной – окраина, частная застройка. Дождавшись, когда экипаж скроется с глаз далеко внизу холма и тяжело вздохнув, я вернулась в дом, положила на дверь засов…

Разговор с Горчаковым оказался полезным.

Им и закончилась, надеюсь, моя лихорадочная, почти истеричная активность с целью повлиять на политические течения, устройства и настроения местного монарха. В который раз я понимала, что знать что-то не означает быть умнее всех. И сколько еще раз мне дадут это понять? Хватит уже!

Нет, я не совсем опустила руки, но, скажем так, успокоилась. Спокойно написала мадам Нессельроде, спокойно же анализируя обстановку в Европе и, в частности, во Франции, чему поспособствовали якобы письма мужа оттуда. Предположила там сильнейшие народные волнения в середине зимы и даже возможность очередной революции – пускай ее! Авторитет мне пригодится.

Детская коляска была испытана уже на следующий день. Я сшила матрасик и набила его мягким сеном. В одеяло под малыша подложила клеенку, пеленку, низкую подушечку – все, как положено.

И это было спасение.

Сидя в туманном саду рядом с сыном, почти сразу уснувшим на свежем воздухе, я соображала… что может еще и то, что с похолоданием мы лишили его прогулок, а не только зубы виноваты в том, что он закатывал концерты.

Сидела, дышала влажным осенним воздухом, поглядывая на ребро ладони, искусанное детскими зубками. Не до крови понятно, но грыз он настырно и даже яростно, сильно слюнявя при этом… и таки немного болезненно. Ничего другого, кроме чистой, вымытой с мылом руки, для прорезывания зубов я так и не придумала.

В следующие дни я выбралась в город и «освежила» патент на коляску, как советовал Горчаков, предупредив там заодно, что скоро приду с готовой мясорубкой (на всякий пожарный).

Пруссия, провинция Саксония… Из всего выходило, что Костя встречался с Бисмарком для разговора о кризисе и заодно попросил того помочь. Содержимое пакета документов дало понять, что Константину Николаевичу, как и мне, мало свойственна немецкая практичность, даже если процент немецкой крови в нем зашкаливал. Потому что за работу он не заплатил. Не пожадничал – не верю, просто не подумал… или его убедили, что вначале нужно ее обсчитать.

Письмо ко мне было от владельца фабрики по производству конных экипажей, где и сделали коляску – Альберта Нетерра из города Цайтц. Мой патент предлагали выкупить за полторы тысячи серебром (в переводе на русские) и это были очень хорошие деньги – содержание фрейлины Российского двора за год, но…

Но продавать я не спешила, помня, что в будущем рождение почти каждого человека в Европе капнет денежкой в карман производителя колясок. Нужно было думать… хотя в отдельном письме Отто настоятельно советовал предложение принять. Мол, я опередила Нетерра с патентованием идеи буквально на дни. Тот еще с сорок пятого года хотел заняться производством детских экипажей. Но вот же ж гадство… да?

Странное чувство… здесь уже не как с песнями, здесь я обворовала, получается, конкретного человека, которому придется взглянуть в глаза. Который идею выносил и выстрадал, вот только родить не успел.

Неловко хихикнув, я решила как-нибудь еще раз посетить патентное бюро или юриста и уточнить – реально ли уступить патент за процент от будущей выручки? Пусть бы мне капало, к примеру, процентов двадцать, но железно. Выручка с каждым годом будет расти. И непонятно было, как и кто будет отслеживать справедливость отчислений, когда я уеду. А когда-нибудь я уеду…

Но вначале я села записать замечания – техническая сторона сильна у немцев, так пускай подумают, как сделать, чтобы коляска складывалась. Пружинную подвеску для хорошей амортизации я запатентовала, а вот то, что коляску иногда нужно будет перевозить, как багаж, забыла.

Художественное плетение из прутьев на корзине можно заменить рамой с тканью от Макинтоша – как более дешевый вариант. А к более роскошной версии… как та, что у меня, можно сделать съемный непромокаемый чехол на случай непогоды. Я старательно вырисовывала для Нетерра вариант коляски-сидушки – как подарок от дизайнера, жест доброй воли.

И помнила, что реклама двигатель торговли.

Дочь Вильгельма от Катрин – также Екатерина, сейчас ждала ребенка. Насколько я помнила, должен был родиться Вильгельм II, будущий преемник бездетного Карла – очень демократичный, простой в общении король, часто прогуливающийся в центре Штутгарта с двумя собачками. Подданные обращались к нему просто – «герр король» и это он потом спонсировал создание «цеппелинов». Для него и не жаль… хотя моя коляска обошлась в кругленькую сумму в 35 российских рублей серебром.

Отослав деньги через банк, я просила фабриканта прибыть в Штутгарт для заключения договора, а до этого собиралась решить вопрос процентов, чтобы не продешевить.

С тех пор, как клиникой Земмельвейса заинтересовалась Даша, туда я не показывалась. Так совпало – уже не требовалось расхаживаться и отвлекаться, усилием воли подавляя в себе токсикоз – он ушел, оставив после себя только быструю утомляемость и тяжесть во всем теле к вечеру. К тому же шли зубы у Димы, и он давал нам жару… и оставить его на Анну я не могла, еще не доверяла ей настолько. А потому просто интересовалась иногда у Даши – как в клинике дела, как она сработалась с доктором? Ответы были разными: