Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Соавторы: Тамара Шатохина,Ольга Крючкова,Сергей Савинков,Марина Павельева,Мила Крымская,Савинков Сергей,Анастасия Мельникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 234 (всего у книги 348 страниц)

Глава 3

Мы возвращались обратно по лесной тропе, и я судорожно вспоминала… на ум приходили новые факты в пользу того, что я права – доказательства того, что я так настойчиво пыталась донести до Кости.

Что еще Вильгельм Завоеватель привел гонимых отовсюду евреев на остров и заявил британцам, что эти люди его личная собственность и обижать их нельзя. Больше того – заставил проводить все финансовые операции через них. И эта система пережила многих британских правителей – грамотное банковское управление дало свои результаты. Крохотная когда-то Англия стала Великобританией, распространив свое влияние на половину мира. Кредитует сейчас, кстати, громадную Россию, которая богаче ее в разы.

Но я шла, думала… и решила, что не буду этого делать, потому что не все так однозначно. И у октябрьской революции тоже было достаточно других предпосылок – три проигранных войны, последствия безграмотных реформ, недовольство самодержавной властью и ее слабостью.

А еще я поняла, что опять же… опять я взялась за свое и пытаюсь на что-то влиять, успеть вложить свои мысли в голову человека, от которого что-то может зависеть.

А он шел впереди, нес моего ребенка и сосредоточенно молчал. Не делился своими трудностями и даже не сказал мне кто тот человек… хотя понятно, что его попутчик или сопровождающее лицо.

И он прав – бессмысленно втягивать меня во что-то там… что-то там объяснять. У нас слишком мало времени, а действительно помочь я могу только одним – дать ему желанную передышку. Помочь отойти душой от предыдущих потрясений или даже просто неприятностей, разрешить забыться возле себя ненадолго.

– Костя! – позвала я, – ты расстроен? Я очень люблю тебя… все будет хорошо, слышишь?

Он замедлился… остановился и стал оборачиваться ко мне. Но я обняла его за пояс со спины и прислонилась к ней щекой.

– Просто попроси его молчать о нас. И все будет хорошо?

– Ты не грязная тайна, Таис, хотя может казаться – я вожделею тебя и только… речь о твоей безопасности, – все-таки развернулся он ко мне и, уронив альпеншток, обнял правой рукой, потянувшись к губам: – Долго же ждал от тебя этих слов…

Еще через два дня он уехал, и я сразу засобиралась обратно в Штутгарт. В хлопотах сборов отошли на второй план переживания по поводу очередного расставания. А еще я выспалась наконец.

Не знаю, как в психологическом плане, но физически Костя не отдохнул. Расставались два измотанных донельзя человека – похудевшие, с темными кругами под глазами и воспаленными от недосыпа глазами. Всю эту неделю на сон у нас уходило хорошо, если часа три в сутки.

Позволить себе оторваться в постели днем было уже невозможно – включился ум, а с ним и все взаимосвязанное.

И отказаться от ночных встреч было нельзя. Накрученные за день ожиданием – взгляды, слова, касания… ночью мы будто с ума сходили, отдаваясь тому, что оказалось сильнее нас. Та самая непреодолимая химия, когда привыкания к ее проискам еще не наступило… тот самый набор виноватых гормонов – они уверенно брали свое.

Пробравшись ко мне около полуночи, незадолго до рассвета Костя уходил, а меня вырубало сразу, стоило коснуться подушки и только необходимость покормить ребенка заставляла потом от нее оторваться. А утром опять приходил он и терять хоть минуту на что-то еще – тот же сон, казалось немыслимым кощунством – их у нас оставалось все меньше.

Обедал и ужинал Костя где-то в городе, но завтракал у нас – Эльза по моей просьбе стала готовить сытный завтрак, и чтобы много его.

– Как ты относишься к немецкой кухне? – вежливо поинтересовалась я еще вначале, после первой нашей ночи.

– Говорят, она дурна, но я не согласен – проста скорее и не изобилует соусами. Прекрасно отношусь… как и к любой еде, главное предназначение которой – насыщать, – отвечал он, глядя мне в глаза, что, казалось бы, и нормально при разговоре.

Но я, как оголодавшая чокнутая нимфоманка, слышала совсем другое. Непроизвольно вычленяя из контекста отдельные слова, видела в них намек... Краснела, как дура и прятала взгляд. Несмело взглянув опять, видела потемневшие мужские глаза с расширенным зрачком, сдерживаемое дыхание, стиснутые в кулак пальцы… Низ живота наливался теплой тяжестью, дыхание сбивалось, я комкала салфетку, глядя беспомощно…

– Ты мало ешь. Уже сыт… или может?.. – срывался голос.

– Никогда не буду сыт… до конца. С тобой это невозможно, – еще усугублял этот засранец…

Нас спасли приличия.

Нам нужны были эти дурацкие нормы, пускай и соблюдаемые им в силу воспитания и на уровне искусственно привитых инстинктов. Просто чтобы выжить нужны были. Не существуй этих ограничений в его голове (я их не видела), и мы довели бы друг друга до полного истощения.

Зная природу того, что с нами происходило, противостоять этому я не могла и дело не в том, что «тело предавало».

Наслаждение существовало на каком-то высшем, недоступном моему пониманию уровне. На первом месте была физиология и с ней все было просто – ошеломительно и потрясающе. Но вот дальше… дальше меня плотно крыло настолько огромной благодарностью, такой нежностью несказанной и чем-то еще… таким же сильным, но уже не поддающемся определению.

Близость с любимым человеком оказалась штукой необыкновенной и отказаться от нее уже казалось чем-то не просто невозможным, но и преступным.

Он чувствовал так же.

– Костя, что мы с тобой творим? – почти в отчаянии спросила я однажды.

– Не знаю… но только это и мог дать всем нам Господь, а иначе… иначе чада его не плодились и не размножались бы с таким удовольствием и готовностью, – улыбался он в темноте.

Юмор… и его мы призывали в оправдание себе, как и божественный произвол. Но вопрос о «плодиться» был поднят и понятно – требовал досказанности:

– Таис… если случится ребенок, сразу дай мне знать, – стал напряженным его голос.

– Не случится. Я знаю, что для этого делать, уже делаю. Даша подсказала, а она травница, так что… хоть об этом не переживай, – успокоила его я, веря своим словам на все сто.

В Штутгарт возвращались, как и раньше – под охраной двух вооруженных конных, но в наемном экипаже. На козлах рядом с кучером сидел соседский работник – тот самый, что помогал Эльзе рубить дрова и таскать воду. Узнав от нее, что мы уезжаем, этот крепкий молчаливый мужчина напросился в попутчики – ему тоже зачем-то нужно было в Штутгарт. Я не отказала.

Помог он и с разгрузкой вещей по прибытию.

Мой пряничный домик не то, чтобы отсырел, но затхлость в долго остававшемся закрытым помещении чувствовалась. Я сразу ушла в сад с ребенком, пока Эльза и Даша поднимали рамы, проветривали, рассредотачивали вещи и гоняли пыль.

У нас здесь тоже созрели яблоки, хотя урожай их нельзя было сравнить с предыдущим. Старинные народные сорта всегда склонны к нерегулярному плодоношению. И хорошо, если здесь небольшая корзина наберется – соображала я. О том, чтобы сообразить пастилу или повидло, насушить ли – в этом году речи не шло. Не яблочный… отсюда и непомерные цены – изо всех сил старалась я занять мозг посторонними мыслями.

Жрала тоска.

Смысла продолжать находиться в Вюртемберге я не видела. Я вообще его не видела больше ни в чем, кроме сына. Сладкой маленькой гирькой он повис на мне, лишая свободы и мешая планам, а ведь я столько могла бы!

Хотя бы живо участвуя в работе клиники Земмельвейса. Даже без специального образования смогла бы поднять ту самую статистику выживания рожениц и больных на недосягаемый этому времени уровень. Организовала бы начальную медицинскую подготовку в школе для девочек – Ольга планировала, но так и не сподобилась. Просто не знала, что следует преподавать, в чем еще роль женщины в медицине, кроме как подать воды и вытереть пот с лица больного или обмыть его. То же понятие о стерилизации, о доврачебной помощи при ранениях… Да и просто культивировала бы понимание того, что к больницам нужно относиться, как верующие к храмам.

Умная и хорошо образованная для своего времени, Ольга все-таки страдала излишним женским романтизмом, присущим этой реальности. Доброта и снисходительность, сердечность и простота в общении прекрасные качества, но еще в ней была склонность к философствованию, что подстегивало эмоции до восторженных или резко отрицательных. В ней все еще жила эта легкая наивность, как продукт воспитания девиц этого времени, заставляющая не просто искать во всех людях идеальность, но и требовать ее. Обижаться и сторониться их, если вдруг не соответствуют.

Я в эту пасторальную картинку не вписалась, это уже понятно. И тогда подключилось опять же – местная наивность, выискивая причины в высоком – мистике, сверхъестественности и прочей паранормальщине. Так проще и в женских романах описано.

Это выглядело наивно, как и многозначительное когда-то от Натали Бороздиной: творческие простои мол естественны для любого пиита – порой капризная муза лениво дремлет. Остальные фрейлины с пониманием кивнули, принимая загадочный вид и оставляя меня в некой прострации… Еще какое-то время я ждала смешков или хотя бы улыбок, но – хрен вам.

Она сказала это всерьез.

Я сидела в саду, тупо грызла яблоко и понимала, что то ли грянул кризис… то ли пришло время подвести итоги.

Этому времени я не принадлежала и за год не случилось ничего, что способствовало бы моей ассимиляции в него. Ожидание ребенка и его рождение скорее стали причиной выжить и продолжать выживать.

Свое любопытство к этому периоду истории и его обитателям я насытила, новизна уже таковой не являлась и порядком приелась. Переменой мест, уверена, ничего было не исправить. Нет, в принципе можно, но только если переезжать в новое и обязательно прекрасное место хотя бы раз в месяц. А значит дело не в этом – дело во мне.

Не хватало главного – уверенности в будущем и больше того – даже ясного видения его у меня не было.

Не было ощущения стабильности. Своей крыши над головой… хотя это почти невероятная роскошь – иметь отдельное, только тебе принадлежащее пространство… как и некой суммы на счету в банке оказалось недостаточно, чтобы чувствовать себя надежно.

Костя тоже не стал для меня тем самым якорем и спасательным кругом. Наши редкие встречи в прошлом и в будущем… я и сейчас так понимала единственно возможные для нас отношения… не способны были дать мне гарантию спокойствия. Наоборот – следом за ними всегда подступали тоска и отчаяние. И если бы не Димка… если бы не гирька моя…

– Барышня… ужо и справились мы, – мрачно доложила Даша.

– Ага, прекрасно, – подхватила я корзину со спящим ребенком…

Чертежи «детского экипажа», как и копию патента на сие сооружение (все важные документы я взяла с собой от греха) забрал у меня Костя, ничему не удивляясь и только уточнив ряд нюансов. Знаменитого в будущем имени Carl Zeiss, на отказ которого я пожаловалась, он не знал, но в целом обещал подумать… не предпринять что-то там, но и то хлеб. Не мне, так кому-нибудь… не сейчас, так когда-нибудь потом.

Мясорубку свою – очередной прожект, я ему не демонстрировала. Усугублять не стоило, да и перспектив здесь я видела гораздо больше. Чем и решила заняться сразу по приезду, чтобы не сойти с ума, потому что, отоспавшись наконец, ударилась в рефлексию. Скучала и страдала в соответствии с правилами этого времени, принятыми у настоящих, «чувствующих» девиц и дам.

Втянулась в это дело по полной и много плакала. Был потерян интерес ко многому… да почти ко всему, кроме ребенка. Депрессия приближалась семимильными шагами и с приходом поздней осени все это во мне только усугубилось бы.

Движение – жизнь, да и новых впечатлений хотелось. Но прогулка по Штутгарту со слингом чувствовалась неправильной. Получилось бы в духе «по городу слона водили». Да и…

Проезжая по городу к своему дому, я не чувствовала радостного узнавания – Штутгарт нравился мне, но оставался чужим.

Было дело – я выезжала в Питер по особенным дням, чтобы познать его со всех сторон. Случались прогулки, когда ливень стеной и в хрустящие морозы, в аномальную жару и унылой осенью, когда листва уже облетела. Но всегда я находила в этом городе очарование.

Поздней осенью кованые решетки оград смотрелись особенно рельефно и прекрасно гармонировали с ажурным плетением ветвей за ними… Ливень наполовину скрывал очертания старинных зданий, делая их похожими на старинные акварели… иней на плетении ветвей и оград дарил ощущение зимней сказки...

Питер, как и Штутгарт, также бывал отстраненным и холодным, плотно затянутым в туман. Но он всегда доминировал… и над природой тоже. Туман в нем мягко стелился, а не топил в себе.

Сейчас бы, казалось, я полжизни отдала, чтобы загадать желание, глядя на Семимостье… седьмого июля и в семь вечера.

Как-то в начале сентября… пара недель прошла со времени возвращения в Штутгарт, я решила наконец, что у каждой женщины бывают минуты слабости. А значит все у меня в пределах нормы и пора заняться делами – тем же патентом на мясорубку.

Но не тут-то было…

Димка вдруг закапризничал, выплевывая сосок, а еще бесконечно какался. И паника накрыла меня с головой. Я нюхала обосранные пеленки, грела и массажировала детский животик и по том исходила в ужасе перед возможностью инфекции. Но температуры не было, какашка пахла привычно, а значит болезнь не подтвердилась.

Само собой, я кинулась с расспросами к Даше и ужаснулась в очередной раз. Оказалось, что для прикармливания в это время использовали рожок – отпиленный коровий рог длиной сантиметров десять, полый внутри и с продырявленным острым концом. Чтобы молоко вытекало медленно, на отверстие натягивали «соску» из куска коровьего вымени, размягчённого в солёной воде – ее Даша назвала «коровьей титькой».

И что – вот это?.. При том, что молока у меня хоть залейся?

Голод не тетка – решила я – а иногда он даже лечит. Проголодается, съест и какашку.

Подействовало.

Почти сутки ребенок плакал и мурыжил нас, плевался и не спал толком… но, наконец, жадно заглотил сосок и потянул в себя молоко. Кривился и морщился, но ел, а я… я медленно прозревала, покрываясь холодным потом. Потому что процесс кормления стал ужасно болезненным для меня. Казалось, чувствительность соска и кожи вокруг увеличилась в разы. А это уже не случайность, это уже система…

Верить не хотелось.

Я уложила сытого ребенка на ночь и улеглась сама. Уснула. Среди ночи проснулась, будто пнули и затряслась в беззвучном плаче – я беременна. Твою мать… я опять беременна!

Хотелось умереть. И я почти решилась – закрыть глаза, и чтобы – все! Отдохнуть наконец от всего. Но гирька моя… Фредерику он на фиг не нужен.

Утром я позвала Дашу, немного помялась, подбирая слова… и спросила прямо:

– Даша, ты знаешь способы избавиться от тягости на ранних сроках?

Это было актом величайшего доверия к ней с моей стороны. Несмотря на явное порицание ею моего поведения и ответы через губу, относилась я к ней по-людски и сейчас просила совета, в котором жизненно нуждалась. На что моя Даша плюнула в пол, молча развернулась и ушла.

Я еще подождала – может за травками?.. Но потом, увидев, что она молча занимается обычными повседневными делами, поняла, что она давно уже не моя Даша.

Я присела в кресло и сидела в ступоре. В гостиной первого этажа. Ничего не чувствуя – совсем. Переваривая ситуацию. Адаптируясь к ней и осознавая.

А дальше случилось просто случайное, постороннее. Ни коим боком не касаемо ситуации – Мурка принесла в зубах живую мышь. Доставила, как трофей, чтобы отчитаться в достижениях или в выполнении служебных обязанностей. Я не помню, как взлетела на стол… не помню, как орала…

Наверное, с этим и наступил предел чему-то там во мне.

Утром на следующий день я отправилась в Российское посольство в Штутгарте и попросила аудиенции у князя Горчакова. Повезло – он был на службе и принял меня приветливо, можно сказать – обласкал. И просьбу мою исполнить обещал, как и заехать при случае проведать крестника.

Вернувшись домой, я позвала Дашу.

– Мне осточертело, Даша. Проще говоря, в твоих услугах я больше не нуждаюсь. Ты настолько токсична… поясню – ядовитая особа, что сложности, которые предстоят мне без тебя, на решение мое не влияют. А потому – иди на хрен, Даша! Меня ты посылала в то же место… молчаливо правда, но множество раз, а я просто устала, – спокойно смотрела я в лицо человека, так и не ставшего близким мне: – У тебя есть выбор – едешь домой, а значит на родину-матушку к детям. Напишу тебе хорошее письмо к маменьке, оплачу дорогу и не только. Послезавтра от нашего посольства отбывает курьер – быстро домчит. И второй вариант – раз так обожаешь Фредерика, иди жить в его дом, ключи у меня есть. Вернется из Пруссии, а может и уже… не сильно ему надо – извещать меня о таком, и станешь со всей радостью ему… прислуживать. Видеть тебя больше не хочу! Нервничать мне нельзя, а ты ходячий триггер. Ступай, собирай свои вещи. Можешь взять мой чемодан. Справишься, дай знать – отправлю тебя к посольству, перекантуешься там сутки – ничего страшного. Все на этом! – встала я и вышла из гостиной.

Поднялась на второй этаж и перенесла к себе Димку. Кое-как перетащила из комнаты Даши его кроватку, не боясь надорваться и выкидыша – как Бог пошлет, а там… на хрен всех! Выживем.

Я не знаю, что чувствовала. Ничего и все сразу. Было плохо, и в то же время чувствовалось облегчение – я избавилась от этой совести ходячей и приняла решение рожать, если выношу… опять же – как Бог даст.

Жопа, конечно.

Грубо, но только такой вариант определения ситуации и соответствовал нынешнему эмоциональному фону.

Злиться на Костю не было причин, все случилось в тот раз – самый первый. Могло быть тогда как-то иначе? Вряд ли. И никто здесь не виноват. А то, что получилось, как в той песне – сладку ягоду ели вместе мы, горьку ягоду я одна… так на то она и классика.

Нет, к нему у меня претензий не было. И извещать его о беременности я не собиралась – будет только хуже. Как и все мужики, он непредсказуем в этой их странной логике – натворит…

Вниз я больше не спускалась, готовилась ко сну. Пока не найду постоянную няньку, нужно было учиться справляться самой. Барчук капризничал, будто чувствовал.

– А если по жопе, ваше сиятельство? – рыкнула я.

Кстати, и об этом тоже… княжеский титул нам до сих пор так и не подтвердили, хотя ребенку уже пятый месяц – еще один повод расстроиться.

Димка вытаращил глаза на мой окрик и расплакался. Топило виной и орать хотелось – от ситуации этой, от безысходности проклятой!

– Сейчас, хороший мой, сейчас мама включится… – рыдали мы уже на пару.

Держала сына на руках и успокаивала его. Он пах сладким и нежным… бесконечно родным счастьем пах. Так пускай будет еще одно – от любимого человека. Удивительное дело – генетика. Как обязательно и даже неотвратимо перенимаем мы черты родителей! И будет у меня кусочек Кости…

Успокоились оба в конце концов.

Ночью я долго не спала, хоть и устала – одолела бессонница. До полуночи смотрела в потолок, разглядывая тени на нем, пятнышки и трещины. Чтобы не думать, искала похожесть с чем-то, мысленно дорисовывая недостающее. В щель между шторами пробивался лунный свет. Потом резко стемнело и ветер усилился. Через час он уже бушевал, нашептывая в дымоход свои ночные сказки.

Мое попадание вначале и походило на такую сказку, но вот потом… Меня затрясло, по щекам лились слезы, и я не знала, как это остановить. Не представляла, что с этим делать, как жить дальше?

На кровать ко мне вспрыгнула Мурка, гибко потянулась и тихо мяукнула. Я схватила ее и притянула к себе. Затаилась сразу зараза и притихла… Бывшие дворовые коты всегда благодарные и добрые. В той жизни я не завела кота по той причине, что наслушалась историй о дорогих питомцах.

И то ли кошачье урчание убаюкало… снились мне петергофские белки, их мягкая шерстка и хитрые мордочки, а потом лес и ночная тропа в нем… страшная и красивая сразу.

Глава 4

Покормив утром ребенка и поменяв ему пеленки, я собрала их в ком и спустилась на первый этаж. На кухне суетилась Эльза, увидела меня и привычно приветствовала коротким книксеном. Даши не было видно.

– Нужна теплая вода. Хочу помыть малыша и выстирать пеленки.

– Сей минут, фрау Таис, несите его, налью тепленькой в корытце, – засуетилась женщина.

Голова болела немилосердно, глаза тоже… даже свет из окон их раздражал. И на душе тяжело. Нужно перетерпеть какое-то время, потом станет лучше – это понятно. Тогда и приму окончательно новую реальность, поищу в ней хорошее, а может даже найду его.

– Даша… где она?

– Во дворе, Фрау Таис, – не оглядываясь, присела опять Эльза.

Прислушавшись к ребенку… наверху пока было тихо, и шаркая подошвами, как старая бабка – с душевными куда-то девались и физические силы, щурясь на свет, я ступила за порог.

У дома на большом чемодане сидела Даша. Оглянувшись на звук открываемой двери, медленно сползла с него и, опустив голову, встала передо мной на колени…

И будто под колени эти меня саму ударили – рухнула. Думала – кризис уже случился. Что пускай постепенно, медленно, но дальше уже как-то выплыву.

– Господи, за что… за что ты меня – сюда?.. – затрясло меня опять. Сидя у порога, я выла, схватившись за голову, обливаясь слезами и сморкаясь в уписанную пеленку: – Что я такого сделала… плохого… за что мне это, Гос-споди-и-и? Почему сюда… за что-о?! Капельку… капельку счастья всего… грамочку, крохотку… за что ты… меня? Сдохла бы… лучше сдохла бы с концами… и все. Это ужас! Ужас, ужас…

На улучшение пошло только через неделю.

Лютый депрессняк, накрывший с головой, и казалось безо всякой перспективы на просветление – двигалась и говорила с трудом, ела через силу, пила тоже… в какое-то утро он отпустил. Проснулась и поняла, что в голове больше не напихано ваты, руки-ноги понемногу слушаются. В общем и целом, уже была в состоянии жить дальше.

Несколько дней вместе со мной страдал и ребенок. Или вредничал. Я пробовала свое молоко раньше и сейчас тоже – оно стало не таким сладким, приобретя едва уловимый солоноватый вкус. Это или что-то еще… но и животик малыша мучал. Любые разговоры о прикорме я пресекла на корню и оказалась права – вскоре все вошло в привычную колею.

Во время моего отсутствия, скажем так, им занималась Даша. Я только поворачивалась куда она велела, придерживая сосок… на этом мое участие в ребенке и заканчивалось.

Но вот я проснулась тем утром…

На улице было пасмурно, но будто не к дождю, а так… тучи тащились потихоньку, еще только набираясь своих дождевых сил. И тепло еще было, но уже не по-летнему, так что на плечи я накинула шаль и потихоньку пошла в сад. Присела рядом с Дашей на скамью, заглянув в корыто – укутанный, там спал мой ребенок. С коляской что-то надо было решать – не дело…

– Даша, я уже объясняла тебе и не раз, ты сама наблюдала нас – с Фредериком не настоящий брак. Он дал моему ребенку имя, а я, в свою очередь, помогла ему… и не в меньшей мере, поверь, а то и больше. А Константин Николаевич очень знатный человек, я далеко не ровня ему. Вот так… а чувства у нас есть. У Фредерика тоже кто-то есть – женщина, и я вот позволила себе. Если ты продолжишь осуждать меня и всячески это показывать, то дальше мы не уживемся, Даша. Я благодарна тебе за все, но впереди у меня очень сложное время. Близким мне человеком ты не стала – разве Фредерику, его ты любишь. Так что… прислугу вместо тебя я всегда найду. И она не станет держать на меня зла… или обиды, хотя не представляю – чем я могла тебя обидеть? Мне и так плохо сейчас… так еще и твой молчаливый бунт. Это неприятно, это давит и только усугубит в дальнейшем мои трудности. И этот срыв тоже был из-за тебя, а еще когда-нибудь... может случиться так, что ты со своей ненавистью станешь последней каплей… чего доброго. Подумай хорошенько. Я не стану гнать тебя, но сама подумай – оно тебе надо?

Женщина рядом со мной вздохнула и еще сильнее, до побеления сцепила руки на коленях.

– Грехи на вас… нельзя так, – просипела сдавленно.

– Да куда ж без них, раз мы живые люди? Ну… ни к чему новому мы не пришли, – встала я.

Даша подхватилась тоже – быстро, нервно. Да на хрен сдалось! Горбатого могила исправит, так и будет тянуть из меня нервы.

– Грех дитё в себе травить, хуже и придумать нечего! – заговорила она быстро.

– Минута слабости случилась! – развернулась я к ней, – а ты – плеваться вместо того, чтобы поддержать и поговорить. Ну да – какой там? Ты же каждое слово для меня с усилием из себя вытягиваешь. Да ты и до этого меня не любила. Твой долг маменьке, если он есть, я прощаю. Так что думай не о нем, а о себе – где тебе самой будет лучше. Жизнь одна, Даша, а ты человек свободный. Пожалей меня и себя тоже, реши уже что-нибудь.

– Позвольте с вами и барчуком остаться, барыня, – застыла она в низком поклоне. Невысокая, худая… дура! Господи, неужели это рабское в принципе неистребимо?

– Ну, раз меня до барыни повысили… никак не могу препятствовать, – и впрямь решила я ничего не менять.

Ребенка я доверяю ей безусловно, а остальное пусть идет, как идет. Включу тогда барыню – давно пора… вряд ли Даша посмела бы плюнуть в ноги маменьке.

Но согласись она тогда помочь, и я точно выпила бы… травки? Явно же есть специальные народные средства. Я где-то слыхала только об акации – плод ею травили, но и мерли бывало тоже. Ядовитая штука. С рук Даши я бы приняла все, что угодно... несмотря ни на что, ей я доверяла.

Сейчас, хорошо уже подумав?

Как бы ни уговаривала я себя, но беременность эта очень невовремя. Я не восстановилась после прошлой, это подорвет здоровье… комплекс витаминов и минералов для беременных придумают лет эдак через полтораста. И хорошо, если малыш родится здоровеньким, если меня на него хватит. Но и это не все – еще одна гирька… двое детей спутают меня по рукам и ногам. Какого-то просвета, выбора, более-менее светлой перспективы для себя я больше не видела.

И в будущем, боюсь, больше не подпущу здесь к себе мужчину, просто не смогу – чревато это. В самом прямом смысле. Даст Бог – выношу, отстреляюсь второй раз и больше ни-ни! И Костя тоже… он – тем более. Ко всем прочим прибавилась еще одна причина поджать хвост, не подставляясь больше течной сукой, сорвавшейся с цепи.

Я жалела. Сейчас я очень жалела, что так непродуманно подхватила небрежно брошенные мне судьбой крохи ворованного счастья.

О разговоре с Фредериком вообще думать было тошно.

Сев за стол, закусила кончик ручки. Начинать нужно с малого, расписав самые неотложные дела – привычка к краткосрочному планированию уже имелась, так не будем от нее отступать.

И почти целый день я писала, писала… план ближайших действий, письмо к маменьке, зондируя возможность переезда. Писала мадам Нессельроде – о возможном и очень скором экономическом и финансовом кризисе, связанном с акционированием строительства железных дорог. Писала Фредерику в Пруссию о том, что нужно встретиться и поговорить.

Через два дня ближе к обеду курьер доставил мне записку из Нового замка – меня требовал к себе Его величество Вильгельм. Ну что? Прочла… и стала готовиться к высочайшей аудиенции назавтра в шесть утра – ну, а как иначе?

Гадать о причинах и поводах этого вызова не было смысла. Бояться очередных неприятностей тоже. Бо льших, нежели уже имею на этот момент, я не предполагала.

Одеваясь с помощью Даши, я рассматривала себя в зеркале. Легкий загар спасал, а иначе выглядела бы совсем блекло – молочно-розовый цветущий оттенок, которым восхищался Костя, ушел с кожи. Пышущей здоровьем я больше не выглядела, но в принципе… бледность и легкая синева под глазами, похудевшее лицо с четко очерченными скулами делали внешность более аристократичной что ли?

С нарядом особо не заморачивалась – простое бархатное платье. Из украшений только серьги и фрейлинский шифр. С ним было чуточку спокойнее, хотя-я… даже присутствуй здесь Ольга, защитой она стала бы чисто символической – самодержавие здесь… автократия, диктатура… абсолютная монархия, мать ее!

Карета из дворца прибыла минут за сорок до срока, так что пришлось подождать на тех банкетках второго этажа, где мы когда-то ждали аудиенции вдвоем с герром Людвигом. Воспоминание это вызвало грусть… было жаль его и жаль упущенного – возможно бесед с ним. Может он рассказал бы о российской кампании двенадцатого года… хотя кому нравится вспоминать поражения?

Присев в глубоком книксене, почти реверансе, я встретила появление короля и его спутников. Этих людей я не знала – двое мужчин в среднем возрасте выглядели скорее, как простые коммерсанты, нежели придворные.

Знакомить их со мной король не стал, только сделал пригласительный жест в сторону знакомой уже личной столовой, быстро окинув меня взглядом – от гладкой прически с пучком на затылке до края платья.

Промолчала и я, следуя куда велели. Перепады настроения у Его величества случались и ничего против них я не имела, отнеслась с пониманием – сама подвержена. Да и он живой человек.

– Сегодня у нас – Франция, – кратко прокомментировал Вильгельм уже накрытый стол. Как обычно, за завтраком королю не прислуживали.

– Умм… – глубокомысленно заметила я, обозревая угощение.

– Вы опять удивите нас своим аппетитом, фрау Гогенлоэ-Ингельфинген? – сухо поинтересовался король.

– Вы так это сказали, Ваше королевское величество… – пожала я плечами, – будто когда-то я оставила вас голодным.

Дурацкая привычка возвращалась ко мне каждый раз, стоило приблизиться к этому человеку. Или же – каждый раз, когда он порол чушь. Вот так – нечаянно, прорывалось мое удивление этим фактом.

– Кх-мм… приступим, – пригласил король, кладя на расписанную золотом тарелку плоский кусок омлета, фаршированного жаренными шампиньонами, прикрытыми его румяным краешком.

На свою белую, как снег, тарелку – градация, куда ж без нее?.. я смело положила омлет, хорошую горку салата Нисуаз в его аутентичной версии – ломтики помидора, перышки лука, анчоусы – все это заправлено оливковым маслом. Запах не отвратил, рыба с помидорами мне зашла.

Сразу принялась за еду, чтобы успеть. Завершили пир эклеры… здесь их называли "любовная косточка" – Liebesknochen, или "заячья лапа" – нasenpfote. Первое звучало лучше, но тоже – так себе… Ела я быстро, но аккуратно, не скрывая, что получаю удовольствие от еды. Когда король отложил салфетку, поблагодарила:

– Все было очень вкусно, но эклеры, это просто нечто!

– Попрошу вас в кабинет для разговора, фрау Гогенлоэ-Ингельфинген. Малый дамский стол велю накрыть с… эклерами, – чуть повысил он голос.

Уверена – кто должен был, тот услышал.

Мужчины в строгих черных сюртуках сразу удалились, поклонившись и поблагодарив хозяина за приглашение и вкусный завтрак. Мы же прошли в кабинет, где ничего не изменилось с тех пор, как я здесь была. Сев за свой стол, Вильгельм разрешил присесть и мне. Мы еще помолчали, будто он чего-то ждал… малого женского стола?