Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Соавторы: Тамара Шатохина,Ольга Крючкова,Сергей Савинков,Марина Павельева,Мила Крымская,Савинков Сергей,Анастасия Мельникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 242 (всего у книги 348 страниц)

Глава 14

Душевная боль и раны всегда страшнее телесных, те хотя бы видны. Внутренний же мир штука настолько хрупкая и тонкая… впервые, пожалуй, я настолько держала себя «в узде», боясь нарушить тот хрупкий баланс, который эти двое построили и удерживали в себе, идя по жизни уже врозь.

Какими силами, какой ценой? Я видела Барятинского на той свадьбе и сейчас – он справился и дальше намерен справляться со своими чувствами. И может для него хуже раскаленного стекла в руке – отказаться ее видеть. Или время все-таки лечит и от любви в том числе?

Насколько хватит моей выдержки и благих намерений, я и сама не знала, поскольку явно же я человек настроения. А сейчас и тем более.

Я могла бы рассказать ему о фиктивности брака Ольги и причине, по которой она пошла на союз с Карлом. Скорее всего, это польстило бы и даже толкнуло на поступок… но какой? И потом, тогда мне пришлось бы выдать тайну Карла – никто в здравом уме не поверит, что красивые и здоровые молодые люди не делают вещей естественных и даже необходимых для продолжения рода.

Но имела ли я такое право?..

Возле Нового замка не наблюдалось того столпотворения карет, что в прошлый раз. Экипажи спокойно подъезжали к парадному входу и, оставив там пассажиров, неспешно отъезжали, давая место следующим. Очередь похоже иссякала – я подъехала в числе последних гостей, так что и ждала недолго.

Воспользовавшись помощью молодого лакея, с каретной ступеньки я сразу шагнула на ступень парадного и остановилась, словив странное ощущение – что-то здесь было не так. Знакомый шум отъезжающего экипажа, лошадиное фырканье, тихий цокот копыт… Отдав свое приглашение пожилому, солидного вида мужчине в дворцовой ливрее, я внимательно огляделась, не спеша войти во дворец и стараясь понять…

Величественный дворцовый комплекс в стиле позднего барокко все так же обнимал собой дворцовую площадь, светились окна Мраморного зала, бросая световые блики на влажную от тумана брусчатку… слишком яркие, пожалуй, блики. И световые пятна фонарей… в туманной свете сумерек они выглядели неестественно яркими для этого времени суток. А свет их отдавал голубым неоном.

Твою же…

Скользнув в прорезь теплой накидки, рука потянулась к горлу, наткнулась на меховую опушку… дышалось трудно, бросило в жар. Я скинула с головы опушенный лисой капюшон и дернула застежку. К декольте прихлынул холод, а заодно и мозг включился.

Первые электрические фонари были установлены в Париже в ознаменование открытия Всемирной выставки. И случится это в 78 году. А в семьдесят девятом Эдисон представит миру первую электрическую лампочку. И свет ее будет теплым, желтоватым. Тогда что за гадство здесь творится?!

– Прошу вас, фрау Гогенлоэ-Ингельфинген? – слегка склонился передо мной мужик в ливрее.

– А… да, благодарю вас. Простите, а это что – новые газовые фонари? – сделала я удивленные глаза.

– О нет… но об этом будет объявлено королем – сюрприз.

Господи! Ну неужели правда – эфир?

– Где я могу освежиться перед приемом? – чувствовала я, как резко повлажнели подмышки.

– Вас проводят, – кивнул мужчина девушке в крохотном белом переднике на форменном ливрейном платье и отвернулся к следующим гостям.

Обтерев себя влажной теплой салфеткой, сильно пахнущей лимоном, я еще постояла с голым торсом. Высыхала, пока девочка, извернувшись, подшивала мне новые подмышники… Потом еще плеснула в лицо ледяной водой, чувствуя, что понемногу прихожу в себя. Не совсем понимая уже – с чего такая экспрессия, почти ментальный удар?

Прошел год… почти полтора. Задание ученым было поставлено – конкретное, четкое. Еще при герре Людвиге, Царствие ему небесное, был тот разговор – с упоминанием эфира и аккумуляторов. Ученые работали все это время – с Вильгельмом особо не забалуешь. А у нас тогда что, в России?

Бело-бежевый мраморный зал был наполнен гостями, но прошлой толчеи и близко не наблюдалось – сейчас здесь находилось человек сто, может сто пятьдесят, но не больше. Помещение традиционно украсили высокими елями и пальмами в кадках. Перед большим парадным камином гости оживленно общались, собравшись группками. Порхали веера, слышался деликатный женский смех и тихий гул низких мужских голосов. Вторую половину зала занимали изысканно убранные столы, оставляющие широкий проход от входной двери.

Как и принято, еды подано еще не было и, кроме скатертей в пол и салфеток, обнимающих крохотные еловые веточки, их украшали только хрустальные емкости со спиртным, цветы в вазах, фруктовницы, хлебницы и персональный столовый фарфор. Градация его по цвету присутствовала согласно табличкам с именами приглашенных.

Соседний зал в этот раз не был задействован – освещение в нем оставалось тусклым, три широких остекленных двери туда были закрыты. Тяжелые люстры по-прежнему стекали с потолка, бликуя хрусталем, но свечи зажжены не были. На всем протяжении балкона, опоясывающего бальный зал, с него свисали небольшие шары и от них шел как раз-таки теплый желтоватый, но достаточно яркий свет. Скорее всего, стекло светильников было чем-то окрашено.

Руки подрагивали, и я раскрыла веер – хоть какая-то им работа.

Поискав взглядом и найдя Горчакова, направилась к нему, вежливо здороваясь с немногими знакомыми или молча, с приклеенной на лице улыбкой, огибая незнакомых гостей.

– Александр Михайлович, вы нужны мне, – прозвучало излишне напряженно, а потому и слишком громко. На нас оглянулись.

– Есть известия из России, – широко улыбнулась я в ответ на взгляды и заработала веером. Он замельтешил перед глазами любопытных... и стало неинтересно? А я увлекла посла к мраморной колонне и требовательно уставилась на него. Но теперь говорила тихо, почти шепотом:

– Фонари. И лампы здесь – вы это заметили? Эфир, Александр Михайлович, Вильгельм нашел способ его применения. А мы? Что слышно об этом из России?

– С праздником вас! А почему вы знаете обо всем этом, Таисия Алексеевна? – оглядев светильники, наконец заговорил Горчаков.

– Простите… и здравствуйте! С праздником вас, очень рада видеть, – быстро пробормотала я нужные слова и отчаянно заглянула мужчине в глаза: – Откуда знаю? Да потому что сама выдала эту идею еще в Петербурге, в разговоре с Его императорским величеством. Идеи, мысли… только на них я и способна. Не особо и рассчитывала, кстати, на успех, но вы только посмотрите! – плыли в глаза злые слезы, – они сделали это! Швабы сделали это, а мы тогда что? У вас есть что-то об этом из России?

– Полагаю, что раз так, – указал он взглядом на светильники, – все и приурочено к приему, чтобы мы известили об этом Россию. Раз вы так уверены… я-то полагал, что светильники имеют газовую природу.

– Да какой там! – опять зачастила я с веером.

– Подайте фрау воды, – велел мужчина проплывающему мимо лакею.

Выпив воды и вернув бокал, я печально улыбнулась: – Что-то несет меня… но как же за державу обидно, Александр Михайлович! Что за инерция такая… тяжелая, что же мы всё тормозим – так явно и последовательно? Ведь задача была поставлена одновременно… тогда что так?

Горчаков поправил очки и оглянулся вокруг, заодно раскланявшись с кем-то в толпе. Вздохнув, подумал еще…

– Не совсем владею ситуацией по данному вопросу, но в целом… извольте сравнить масштабы держав, Таисия Алексеевна, а отсюда происходит и количество задач в них. Есть первостатейные и самые неотложные. По-видимому, данный вопрос не самый больной. Не берите в голову, – отразили его очки эфирные блики, – отдыхайте. Сегодня вы прекрасны, и наряд ваш также выше всяких похвал.

– Да какой там… сегодня я зла, как собака, – прошипела я, – начинаю гордиться тем, что во мне немецкая кровь. И обожать Вильгельма – он гениален, Александр Михайлович! Как правитель, король просто гениален!

Тишина упала на зал бетонной плитой – буквально удар по ушам. Мы с Горчаковым оглянулись – по проходу мимо столов уже шел король, а за ним и свита. И он смотрел на меня. Улыбнулся краем рта и слегка так… поклонился, будто благодаря за признание своих заслуг. Он услышал. Конечно же, как и все здесь – он слышал… будь проклят мой голос!

Пусть и с опозданием следуя примеру остальных дам, я буквально рухнула в низкий книксен, прикрывая пылающее лицо веером. Рядом тихо смеялся Горчаков:

– Подобное признание дорогого стоит… король неважно изъясняется, но неплохо понимает русскую речь. Воистину, этот вечер он запомнит надолго. Как один из лучших – не сомневайтесь, Таисия Алексеевна, – подрагивал от смеха его голос.

Дальнейшее происходило под знаком последующего заявления короля и четкого понимания мною поражения России – Вюртемберг запатентовал использование эфира для освещения улиц и помещений.

Разочарование просто убивало. И еще одно я понимала…

В Россию возвращаться уже нельзя – там меня четвертуют. Такой способ казни существовал и поныне, назначен был декабристам, но потом Николай смилостивился – заменил его повешением. Меня же расчленят, не жалея… За каким хреном я вылезла со своей инициативой при немцах? Мадам Нессельроде умнее в разы… опыт столетий значения не имеет, если дан он идиотке и дуре.

А потом случился еще и разговор с Ольгой.

Я была не совсем в порядке, как и почти все последнее время. Эмоциональная нестабильность контролируется, если есть ее понимание и сила воли, и в основном я справлялась – с той же Дашей, хотя иногда хотелось ее прибить. А я даже голос не повышала. Но сейчас негатива резко прибавилось, сейчас меня топило разочарованием, я давила в себе злость. Особенно лютую – на себя, еще на тормоза-императора и короля с его ехидными взглядами, жизнь такую… растакую! А потому и не особо фильтровала базар, как говорится.

Собираясь на прием, я окончательно отказалась от корсета, во всяком случае, до родов. В этом платье с рукавами-фонариками и небольшим шлейфом меня уже видели во дворце, но мы с Дашей слегка освежили его, приукрасив золотыми кружевами, подаренными мне Фредериком. Прическу украшала фероньерка, а глубокое декольте – внушительный Сашин крест, вполне отвечающий ей относительно эпохи употребления.

Ольга выхватила его взглядом моментально.

– Вы уже освятили крест, Таис? Но, скорее всего, я зря об этом спрашиваю. Конечно же – да.

– Отчего же – зря? Это подлинник, Ольга Николаевна. Крестами мы с братом обменялись вот только намедни. Нынче он гостит у меня проездом на воды в Баден.

– Александр Иванович… и он гостит у вас, я понимаю, – медленно кивнула она, отворачивая лицо и будто кого-то там рассматривая, на что-то отвлекаясь: – Так отчего же вы не сделали и ему приглашение на прием?

– Болен он, Ольга Николаевна, не до приемов ему, – устало пожалела я не так о своих словах, как о тоне, которым было сказано – будто и она в чем-то виновата.

Окулова смотрела на меня, как на вошь, над которой уже занесен гребешок.

– И что же случилось с князем, отчего он так болен? – похоже решила Ольга больше не играть в безразличие.

– Неустроенность полевых лагерей и возлияния, как и положено у мужчин – чтобы снять напряжение после боя. Жирная и часто исключительно мясная пища... подагра у него, Ольга Николаевна – болезнь королей. Ходит с трудом, с палочкой, – набежали вдруг слезы в глаза, и я трудно сглотнула, отчаянно взглянув на Ольгу: – Ранен в ногу. Постарел сильно… Даша подтвердила подагру, назначила диету. Угрозы для жизни нет – все не так страшно, не так плохо… но, как же я ненавижу эти войны, бунты, революции! Простите – нервы проклятые, – достала я платочек, промокая глаза.

Она сделала то же самое. И ничего – переживет… продолжала я злиться на все на свете.

– Дорогая, – почти неслышно подошел Карл, – мы должны быть рядом с Его величеством. Сейчас пригласят к застолью…

Дальше было оно – застолье. Скромное, нужно признать – перемен блюд было не так много. Я тоже что-то ела, сидя почти в самом конце зала – на время отъезда мужа исключена из свиты? Ожидаемо. Ну, мы люди не гордые…

Возле ёлки, сидя у разожженного камина, меня ожидал Саша, спать не ложился. Умиротворенное выражение лица, спокойная улыбка мне навстречу, плед на коленях… Приятно, когда тебя ждут.

Здесь был мой дом, его тишина и знакомый запах. Сейчас я жила совсем другими чувствами и эмоциями – сочувствие, благодарность, уважение к способности держать себя в руках, когда так плохо… Порыв, наверное? Эмоциональный всплеск опять? Но я подошла и коротко обняла его со спины, быстро чмокнула потом в макушку. Он легко пожал мою руку, не оборачиваясь.

– Сочельник…

– Некрасиво получилось, пришлось уйти и оставить тебя. А сочельник уже закончился, Саша, – взглянула я на часы, – с праздником тебя! С Рождеством! Ты не голоден, поел?

– И весьма недурно. Посидели с твоей Дашей у елки, просил составить мне компанию и объяснить кое-что, – улыбался князь, – суетная она и заботливая. Даже слишком, пожалуй.

– Она вольный человек, лекарка. Там, в больнице… но не будем сейчас о грустном. Сегодня я видела Ольгу и смолчать о том, что ты здесь, не смогла – не простит потом. Не спеши сбегать, – усмехнулась, заметив, как он напрягся: – Сюда она точно не явится. Не сказала бы – могло и случиться. А так – нет.

– Как она?

– Ровно... она. Высокое рождение настоящее проклятие, – заметила грустно, – хорошо – я сама себе хозяйка.

– Отчего же ты, а муж тогда? – улыбался брат.

– А муж у меня хороший, Саша. Несчастный, жизнью битый, родными недолюбленный, но человек неплохой. Умный, заботливый, красив опять же… боюсь за него – сейчас во Франции, а там неспокойно.

Он слушал меня внимательно, выглядел чуть лучше и зрачки-предатели говорили о том, что сильных болей сейчас нет. Кивнул задумчиво...

– Я уеду завтра, в Бадене уже должна ждать партия двуствольных штуцеров, закупил их как раз во Франции и за свой кошт, хочу вооружить охотников полка.

– Охотников… это – стрелков?

– Стрелков, пластунов.

– Расскажи… там очень страшно? – попросила я, – горцы жестоки.

– Жестокость? – задумался он, – горцы люди чести, Тая… своеобразной, но воюют они по строгим правилам, защищая свой жизненный уклад. Он враждебен и чужд нашему, но так уж сложилось – набеги и грабежи важная часть их культуры и обычаев. Это задевает имперские интересы, но для них только так и возможно – набеги способ показать свою удаль и молодечество.

– А еще способ увеличить достаток, – присела я рядом, неотрывно глядя на каминный огонь – и правда на пламя можно смотреть бесконечно.

Переодеваться в домашнее было лень, да и разговор не хотелось прерывать. Но перчатки я сняла – неспеша, палец за пальцем. Нарушаю, не нарушаю... Он-то, скорее всего, просто прятал так свои шрамы, а я у себя дома. Дома можно.

– Верно. Джигит, проявивший удаль в удачных угонах скота и захвате невольников у соседних народов, в глазах своих считается авторитетным человеком. Они проводят жизнь на коне в постоянном риске, и вне набегов и походов уже не считают себя полноценными мужчинами. Но есть там люди, почитающие некий кодекс чести – «къонахалла», особенно в высоких, дворянских родах. И нет для тех, кто ему следует, ничего важнее этого. В чем честь для настоящего къонаха? Соблюдение норм дворянского этикета, кровная месть каждому, кто покусится на жизнь и честь членов рода… А еще люди чести не имеют права совершать набеги с целью наживы, им разрешается только защищать свою землю и народ.

– И они защищают ее от нас? Немного странно, знаешь ли… вместо того, чтобы всех привлечь к этому учению. Хотя чем они будут жить, если придется прекратить набеги? Похоже на лицемерие, тебе не кажется? Нет, Саша... в моем понимании смелость еще не есть честь, – прошептала я.

– Горцев смелостью не удивить, но къонахом ты станешь лишь тогда, когда в спорной ситуации в сердце побеждает милосердие. Человек чести никогда не причинит боли и страдания детям, бережно относится ко всему живому… Я знал там людей, которые, прежде чем срубить дерево, гладили его ствол и винились перед ним, как перед мыслящим существом, объясняли ему для какого полезного дела его потом используют – так их учили отцы… И закон гостеприимства для къонаха священен. Не сумевший защитить своего гостя обречен на позор и презрение. Поэтому жизнь и свобода гостя для него дороже собственной жизни. Нет, Тая – горцы не страшны, во многом они понятны, а в чем-то и достойны уважения, достойны быть друзьями, только нужно суметь убедить их, что ты друг. Или что ты сильнее по воле Аллаха.

– Ты обязательно сумеешь, – отвела я взгляд от каминного пламени, взглянув на будущего наместника на Кавказе, сумевшего в будущем пленить Шамиля и замирить горцев.

Он невесело кивнул.

– Плоха не жестокость – она может быть оправдана… плоха подлость. Я едва успел тогда из Польши к свадьбе Ольги Николаевны. Так случилось – был в Варшаве проездом и внял просьбе о помощи – там случилось очередное восстание, и я возглавил отряд в пятьсот казаков. И разбил их, Тая, отбросив в прусские границы – они заслужили эту кару и жестокость также. Там всегда ждешь нож в спину, там за честь почитают свой гонор. Когда-то они вырезали почти три тысячи русских душ… – сжал он пальцы в кулак, – подгадав время, когда шла пасхальная служба. Безоружных, женщин, детей – резали всех подряд. Суворов ответил подобным же образом. Никто не считал потом их жертв. Не только горцы – все мы жестоки. Война жестока, жизнь неласкова…

Откровенный, пускай и тяжелый разговор, надежный уют своего дома, почти семейный вечер. И очарование прирученного огня... скорее всего, оно еще с тех времен, когда наши косматые предки спасались возле него в пещерах. Вспомнилось вдруг прошлое Рождество – с Дашей и Фредериком. Как он там… защемило сердце. Наверное, я расслабилась, расчувствовалась и вдруг потянуло сломать молчаливый запрет, нарушить границы. Личные. Жестко очерченные для меня вчера.

– Почему ты не хочешь видеть ее, Саша?

– Сестрица… – выпрямил он ноги. Осторожно, скованно. Нахмурился недовольно, тяжело вздохнул.

– Хорошо, отвечу... Я и сам не отдал бы дочь тому человеку, которым тогда был. Отец не хотел для меня военной карьеры и будь он жив, ее бы не случилось. Вот его слова, Таис – у нас и так много куртизанов и декорированных хвастунов… Он мечтал видеть меня агрономом или финансистом и оказался прав – лейб-гвардия сделала из меня того самого куртизана, – ухмыльнулся невесело, – я оказался не готов служить, но слишком нравился женщинам. Романические похождения превзошли интерес к учебным занятиям. Постепенно небрежность в учении переросла в небрежность на службе. В дисциплинарной полковой книге множились записи о взысканиях за многочисленные «шалости». Я заработал репутацию неисправимого повесы и кутилы. В конце концов, рассказы о кутежах и романических похождениях докатились до слуха самого императора, и он выразил большое недовольство столь легкомысленным поведением, что и было немедленно мне передано. Пришлось крепко задуматься над исправлением пошатнувшейся репутации. Тогда я впервые испросил разрешения – на Кавказ.

– Вовремя осознал. Но Ольга? – напомнила я.

– Одна из жертв чертовского обаяния князя Барятинского, – горько усмехнулся он, – уже потом, хлебнув войны и крови, получив почти смертельное ранение в бок… узнав настоящую цену жизни и тому, что есть главное в ней, я со всей полнотой оценил и свои чувства, и всю свою глупость, и немилосердие в отношении Ольги. Если и был у нас с ней мизерный шанс, что навряд ли, то и его сгубил я сам. Богатство, достоинство рода, высокий титул… все это было перечеркнуто моей репутацией.

– Но сейчас, Саша… – потерялась я в этом потоке самобичевания.

– Сейчас же я достаточно умен, чтобы не испортить ей жизнь. А теперь дай и мне покопаться в твоих ранах... Таисия, дочь Алексеева, урожденная дворянка Шонурова, – взял он меня за руку и крепко сжал ее: – То же самое я советовал и Константину Николаевичу – оставить тебя и не портить тебе жизнь. Не знаю, как далеко у вас зашло – о его чувствах к тебе я понял не из откровений, но во многом их наблюдая. И мне также знакомо подобное смятение чувств, я еще помню себя таким же, да только общего будущего у вас нет и быть не может. И спроси я, уверен – он не смог бы внятно нарисовать его, потому что такой возможности нет в принципе! Ни единой… ни шанса!

– Я знаю… знаю, Саша, – поежилась я от его тона, – и он ничего не просил мне передать?

– Просил навестить тебя проездом и узнать благополучна ли ты, – осторожно освободил он мою руку, – на водах Бадена я буду месяц-полтора – более время не позволяет, но затем опять с ним увижусь. Полагаю, он будет подробно расспрашивать о тебе – обо всем, о каждой мелочи.

– Скажи – вполне благополучна, хожу на приемы. Все у меня хорошо, все просто замечательно, – сухо подтвердила я.

– Он сын императора и многое сможет. Полон сил и планов, и он… увлекает за собой, Тая, у него блестящее, большое будущее! Так не режь ему крылья. Что же до тебя… выберешь чувствами, а не разумом и тогда впереди лишь позор. Будь благоразумна, сестрица. Я хорошо понимаю вас – тебя, его... но будь благоразумна, – погладил он меня по голове, нечаянно задев фероньерку.

Я потянулась к нему, склонив голову: – Сними, там сложно закреплено, не хочу будить Дашу.

Аккуратно сняв со шпилек, Саша протянул украшение на ладони.

– Подарок Ольги, – заметила я.

– Прости… явился совсем без подарков – не уверен был, что все же хватит духу. Людей своих оставил в гостевом доме, велел и мне снять комнату. Но ты и твой дом… Димитрий и Даша – я рад, что сделал это. Независимо от того, служишь ли ты Ольге, Тая. Если смогу заехать… или же с Бадена, но обязательно сделаю вам подарочек.

– Если считаешь это обязательным… – оживилась я, вспомнив рассказ Кости: – Моя просьба может показаться странной, но подари тогда револьвер Кольта с боезапасом, Саша. Время сейчас неспокойное. И себе такой же найди обязательно… чему ты радуешься?

– Забавно… сие оружие вскоре обяжут носить каждого русского офицера – слухи уже ходят. Я постараюсь, обязательно, – улыбался князь.

Князь. Саша Барятинский, наместник и покоритель Кавказа. Судьба щедра для меня на личности, нужно признать это и перестать роптать уже, что ли? А проще – выделываться.

– Благодарю. И за заботу, и за щедрость, братец, – встав, чмокнула я его в висок:

– Еще несколько минут и пойдем спать. Хочу спеть тебе… говорят, что у меня хороший голос, но сейчас не о нем – прислушайся к словам. Здесь скорее аллегория, но ты поймешь... обязательно поймешь.

Взяв в руки гитару, ласково провела пальцами по струнам… Зажимая лады, испробовала несколько аккордов – для самых простых, состоящих из трех нот, достаточно трех пальцев. Но дело не в простоте или сложности исполнения – я подбирала схему, мысленно настраиваясь на мелодию. Мне по-прежнему было проще подобрать ее на слух, чем читать по нотам. Привычно прикрыв веки, вступила тихо, почти шепотом:

– Ночь и тишина, данная навек,

Дождь, а может быть, падает снег…

Всё равно, бесконечно надеждой согрет,

Я вдали вижу город, которого нет…

Где легко найти-и… страннику прию-ут,

Где, наверняка, помнят и ждут.

День за днём, то теряя, то путая след,

Я иду в этот город, которого нет...

Открыв глаза, взглянула на брата, встретив прямой блестящий взгляд.

– Там для меня горит оча-аг,

Как вечный зна-ак забытых и-истин.

Мне до него последний шаг,

И этот шаг… длиннее жи-изни! – прикрыла я рот рукой, пережидая эмоции.

– Еще, далее…

– Кто ответит мне, что судьбой дано?

Пусть об этом знать не суждено

Может быть за порогом растраченных лет

Я найду этот город, которого нет.

Там для меня горит оча-аг… – оборвала я аккорд. Нет, это уже слишком на сегодня.

– Мой очаг, где бы он ни был, всегда будет гореть для тебя, Саша. Не думала никогда, что может вот так… и очень странно все это, согласись? Но мой очаг, Саша… а лучше зажги ты свой, наконец! Так много прекрасных женщин, будут дети… прости! Пойдем уже, спать пора. И хотя бы из-за меня ты не беспокойся – я и сама всегда знала...

– Я рад этому. Рад, Тая, хотя и нерадостен – хотелось бы тебе счастья. Но ищи его где-нибудь ближе, где-то рядом.

Уедет завтра. Костя, Фредерик, Саша – все уезжают. А мне держаться, ждать их, беспокоиться, рожать... Новость об эфире, предчувствие одиночества, что вскоре ждало меня опять – знакомое уже, постоянное, почти привычное. Песня, всколыхнувшая тоску по тому времени... там было и плохое, но хорошего больше, гораздо... мама.

– Все горазды советы давать, – тоскливо огрызнулась я, – прислушайся лучше к моему.