Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Соавторы: Тамара Шатохина,Ольга Крючкова,Сергей Савинков,Марина Павельева,Мила Крымская,Савинков Сергей,Анастасия Мельникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 256 (всего у книги 348 страниц)

Глава 30

Серьезный разговор назревал. Я понимала это, но старательно уходила от него. Самой казалось, что делаю это незаметно и грамотно, а оказалось – она просто не спешила. Присматривалась и делала выводы.

Наступил праздник Ивана Купала – уже повернуло к вечеру, и мы готовились идти на берег пруда. Там скоро должны были начаться традиционные гуляния с хороводами, кострами, песнями и опусканием на воду венков.

Давно, еще до покупки родителями имения, запрудили ручей, и долинка между холмами превратилась в проточное озеро. С покатым лугом со стороны усадьбы и густым лесом на той стороне – там начинался большой лесной массив.

Место живописное, погода прекрасная, настроение лучше некуда... праздник уже почти удался.

Поправив вышитые рукава, я крутнулась перед зеркалом и синий сарафан вздулся пузырем. Короткая коса хлестнула по лицу и упала на плечо. Сегодня все мы будем в образе, хотя принять живое участие в народных гуляних в планах не было. Прыгать через костер так точно. А вот новых впечатлений и эмоций хотелось – незаметно я подсела на это дело и буквально упивалась ими последние дни. Их хотелось все больше и больше – будто зависимость такая. Прекрасно осознавая это, я все равно... повышала и повышала градус.

– Хороша, – ровно раздалось от двери, – поди, Алена и дверь крепко прикрой. Дальше мы сами, – присела на креслице у входа маменька, запирая меня таким образом, как в пыточной. Обреченно сев на кровать, я послушно сложила руки на коленях.

Все я отлично понимала.

– Зачем ты делаешь это, Таисия? – тихо спросила она.

Я пожала плечами – а хрен его?.. опять же. Делаю и делаю.

– Живу?

– Будто с ума сошла… и его свести хочешь. Еще только явился, жрал тебя взглядом… пальцы в кулаках, желваки играют... Он мужчина, Таисия, зачем ты с ним это делаешь? Ты знаешь очарование своего пения. И разговоры эти умные… грудь вздохами вздымаешь, взгляды из-под ресниц…

Я пораженно уставилась на нее – да какая на хрен немка? Русская она до мозга костей! Даже акцента нет. Но претензии? Даже если они обоснованы...

– Ту же картину наблюдаю у вас с Тушиным! – отвернулась я.

– У нас все решено, а ты?.. Он не понимает твоей игры, влюблен, вдруг станет просить руки – что мне отвечать?

– Откажешь, да и все, дел-то... – тихо признавала я свою неправоту.

– Ты творишь, а отдуваться мне?! – сжала она перильца кресла, – я понимаю тебя – не сомневайся. Бросил любимый муж и ты испытываешь свои чары, желая увериться, что они не утеряны. Неужели тебе не жаль его? Но как скажешь… откажу. Имение там никакое, а боевые офицеры нищи все… разве же я не помню? На последние небось подарки брал, а то и заимствовать пришлось. Но, если хочешь, Тая, то иди за него. Новгородка также на мое приданое куплена и счастлива я здесь была. Но ты ведь не даешь ему надежд, взглядом на расстоянии держишь! Как это понимать?

– Мама, два дня всего прошло. О чем тут можно вообще... – блеяла я.

– Не надо! – рыкнула она, – разговор этот назрел. Я хочу ответов, Таисия – нравится он тебе, влюблена ты в Сергея Фадеевича? Объяснись.

Блин… растерянно смотрела я на нее.

– Ладно, попробую, – помолчала, глядя в сторону и медленно заговорила: – Мне, мама… хорошо мне и легко рядом с ним. Еще тогда я будто век его знала. Веселый, умный, понимающий, деликатный... Рядом с ним я настоящая и никакая это не проба чар. Грудь вздымаю? Волнуюсь я под его взглядом и живой себя чувствую, мама… и сама смотрю, потому что видеть его приятно – будто в то еще время вернулась и все у меня прекрасно. Я хочу отпустить все эти годы... и рядом с ним у меня получается. И я не играю, я просто живу – с удовольствием, свободно и легко. Не вспоминая, ни о ком и ни о чем не жалея, не чувствуя своей вины. Это так здорово – быть собой, отпустить себя на свободу. Хохот и беготня с детьми… и что нос вспотел, что лицо горит – я не боюсь, что нарушу, что осудят – ему все это нравится, мама. Он радуется мне – что бы не учудила, что б ни… – запнулась и покачала головой.

И правда – далеко зашло.

– Мне также Сергей Фадеевич приятен, иначе бы духу его здесь не было, – кивала маменька, настойчиво глядя на меня – ждала продолжения.

Все рассказать я не могла. Севастополь, где сразу и Костя и Сергей… без понятия, что это было бы. В принципе невозможная ситуация, непредсказуемая, а мне покой нужен, а не рваные нервы. Я уже, что называется, вкусила его – в Марьино и здесь тоже. Втянулась и дальше хочу жить спокойно. А если вдруг что случится, то преодолеть и забыть... понятно же, что жизни совсем без встрясок не бывает. Но сознательно подписываться на голые нервы, выживать опять психологически – спасибо, больше не надо!

Влюблена ли я в Загорянского? Нет, еще нет.

Но разреши я себе и, наверное – да… могло бы. Но уже иначе: спокойнее, увереннее, рассудочнее и надежнее. А сейчас я люблю себя рядом с ним. Привычно уже подняла латы, соорудила кордон и вовсю наслаждаюсь тем, что могу себе позволить здесь и сейчас.

Я жива, здорова и мне приятно мужское внимание. Помню, как хорошо бывает душе и телу… но запросто могла бы прожить сама, только с детьми. Так не дадут же! И Загорянский вполне себе вариант уйти с арены достойно, не насилуя и не ломая себя, выполнив заодно условие это дурацкое – с замужеством. Любовь, это прекрасно… но к ней должны прилагаться возможности, тогда и счастье станет возможно. С Сергеем у меня могло бы сложиться. Как в свое время и с Фредериком могло – он прав, но не срослось.

И сейчас не срастется, потому что – Севастополь!

А жалеть его не стоит, он тоже играет свою игру. Предсказуемую, продуманную, рассчитанную мужскую игру. И планы его для меня не секрет – он приехал за мной, дураку понятно. Рассказывал, как растет его корабль, как влюблен он в город у моря, что этой весной снял просторный дом... И тут вдруг стало обидно, я мигом надумала себе – так уверен, видит во мне легкую добычу? Так я ею быть не собираюсь!

Но я вижу – ему так же хорошо рядом со мной, и он нашел общий язык с детьми. За два дня всего нашел. Настенька легко идет к нему на руки, доверчиво обнимает за шею и ложится мордашкой на плечо... Дима тянется беседовать с ним – он уже начал задавать вопросы об этом мире, много вопросов. Я ревнивая мать и сторожила, присматривалась, но видно, что это не тактический ход – мои дети, лучшие на свете дети, ему и правда интересны.

И не объяснишь маме, что вопрос не в том – надо оно мне или не надо. Все проще и категоричнее – мне просто нельзя туда. И я подняла эти чертовы латы! И просто наслаждаюсь этим временем, пока оно еще есть. И не чувствую я за собой вины! Переживет, заслужил – ушел тогда, не оглянувшись. А я стояла, как дура, в спину ему глядела!

И если бы сама не создала нечаянно эту ситуацию, заглянув к его родителям, фиг бы он и сейчас здесь был.

И не месть это – зачем? Просто.

– Таисия, я старше и могу дать тебе совет, могу помочь принять решение. Давай все степенно обсудим, время у нас еще есть.

И, опять же – все правильно она говорит. Кто знает, что за новость привезет в этот раз Тушин? Может распоряжение «на ковер», а может сразу – под венец неизвестно с кем.

– Сергей служит в Севастополе, а мне нельзя туда, даже если бы решилась. Там Константин Николаевич, а он когда-то имел чувства ко мне и как поведет себя… как я поведу – один Бог знает. Или черт скорее… а еще один заход мне уже не простят. Я сама себе не прощу. Сергей не заслужил всего этого – прошлого моего, тайн этих… даже то, что я не вдова, хотя вины моей тут нет. Дай мне жить эти дни, мама, как я хочу! Мне хорошо, сейчас я почти счастлива… куцо, неправильно счастлива – для себя. Но чуточку еще, капельку – давай я побуду?

– Хорошо, – встала маменька, поправляя на себе русский наряд с шелковой душегреей: – Пускай само все идет… тогда и думать станем.

– А вот это правильно, это уже… – бодрая фраза застряла у меня в глотке, так она взглянула – пригвоздила.

Ну как так – улыбалась я растерянно, глядя на уже прикрытую за ней дверь. Я младше всего на шесть лет, а стою тут по стойке «смирно». И роли наши «мама-дочь», ну вот прям – железно! Ума у меня меньше или опыта?

Что, в принципе одно и то же, если речь о жизни, а не о понтах.

Сергей не запасся русским костюмом и был одет в темные штаны и рубашку – белую, форменную. Образ неофициальный, проще некуда, а чувство вдруг такое... неожиданно с сексуальным подтекстом – верх уже сня-ял… Я больная? Теперьтуда стану смотреть? Вежливо улыбнувшись ему, я отвернулась. И правда лучше придержать коней.

В начале июля ночи на Псковщине уже достаточно тёмные, хотя это период летнего солнцестояния, когда продолжительность светового дня максимальна – почти восемнадцать часов. Остальные шесть – все-таки ночь. Короткая, она падает резко, сумерки коротки, но очень красивы. С закатами в облаках и синим бархатом неба потом.

Мама дала отмашку зажигать купальские костры, а сама просто отошла на край луга и села там на огромное бревно. На мягкую подушечку, что подложил ей Тимоша. Мы – Миша, Сергей и я сделали то же самое следом за ней. Тимошка появился на барском дворе этой зимой – мать умерла, а с мачехой ему не повезло. И в один из дней отчаянный шустрый мальчишка кинулся за защитой к барыне. Та решила вопрос проще некуда – взяла пацана к себе.

Чем темнее становилось, тем ярче горели костры. Вначале трещали, потом пламя мощно загудело. До нас доносились веселые выкрики, смех. И если на той стороне – в лесу какая-нибудь пронырливая и наглая зверина типа лисы, ласки или хорька смотрела сейчас на шумных людей, то она видела и световые дорожки от костров на темной воде. Как плыли к озерному истоку девичьи венки с зажженными свечами. Как стихло на время на берегу – наблюдали за ними все, а сами хозяйки – затаив дыхание. Потом замельтешили в зоне сумрака белые пятна мужских и рукава светлых женских рубах… пары стали прыгать через чуть опустившийся к этому времени огонь. И прыгали по траве длинные тени, далеко разносились девичьи визги.

И песни само собой.

Я не фанат старинного русского фольклора – мелодии в основном монотонны и однообразны. Гармонь добавила потом драйва, но на это время в широкие массы гармошки еще не пошли. И сейчас на берегу свистела флейта, трещала балалайка и тихо ухал бубен. Но в основном просто пели – выводили старательно и тягуче.

А еще маменька выставила емкости с квасом и какое-то угощение в корзинах. И народ ел, пил, а может и не только квас, потому как смех становился все громче, прыжки через огонь все рискованнее – с визжащими девицами на руках.

Скоро совсем стемнело. Рубашка Сергея белела рядом – мы сидели на том же бревне, что и маменька. Он что-то понял по моему отстраненному поведению и не заводил разговор, не проявлял инициативу. Как и мы, слушал и смотрел на пятна костров, хороводы под заунывное пение, звезды, воду темнее неба... Забеспокоился, скорее всего, потому и молчал, соображая и пытаясь понять настолько резкую смену курса.

– Тая... а есть у тебя на уме что-нибудь «соответственно нашему собранию»? – хмыкнула маменька, ввернув ту мою фразу с помолвки.

– Собранию сейчас? – задумалась я. Не знала я ничего под старину, хотя… была одна вещь. И начинается она как раз a capella – без сопровождения, в народных традициях, когда первым вступает запевала.

Мама преувеличивала, как все мамы, наверное – не существовало очарованиямоего пения. Не так оно и очаровательно. Главный мой талант – умение попасть в момент настроения словами текста. А значит, правильно выбрать его и достаточно эмоционально передать, чтобы в душе отозвалось. А выбор репертуара у меня огромен. Сказочно богатый, можно сказать, у меня выбор.

– Сколько помню, ты всегда писала стихи, но не музыку к ним, – прошептала вдруг маменька.

Сердце дернулось и заколотило где-то под горлом. И жалость сразу – острая, горячая, как кипяток...

– Я и сейчас не пишу ее, мама… просто пою стихи, – вздохнула я глубоко, задышала – не хватало еще расплакаться.

И чтобы не думать о несчастной Тае и всей этой… несправедливости, я выпрямилась и сразу активировала режим forte, привлекая внимание всех без исключения на этом берегу. Народ замер, движение в темноте совсем прекратилось.

– Выйду ночью в поле с конём,

Ночкой тёмной тихо пойдём!

Мы пойдём с конём по полю вдвоём…

Выпевала бережно и старательно, сосредоточившись на модуляциях:

– …Сяду я верхом на коня

Ты неси по полю меня!

По бескрайнему… полю моему,

По бескрайнему полю моему…

Шевельнулось рядом белое пятно мужской рубашки и тихий горячий шепот коснулся уха: – Я люблю вас, Таисия Алексеевна.

Крепко зажмурившись, я вцепилась пальцами в бревно! До слез обидно! Да что за гадство… злой рок какой-то!

– Дай-ка я еще посмотрю

Где рождает поле зарю!

Ай, брусничный цвет, алый да рассвет

Али есть то место, али его нет… – упорно держалась я за действительность.

Но сидеть рядом с ним становилось невыносимо. Вскочила и голос мой заполонил всю округу. Плотно накрыл собой луг, пронесся над ним и увяз в густом лесу, родив слабое эхо. Испугал, наверное, сонных зверушек.

– Будет добрым год хлебород,

Было всяко – всяко пройдёт! Пой, златая рожь... пой, кудрявый клен...

Завершив, я расстроенно помолчала, глядя, как потихоньку оживает луг, и взяла маменьку за руку.

– Не поря нам домой? Устала я, мерещится разное.

– Да и то – поздно уже, – встала она, – а то досидимся… до русалочьих хороводов? – улыбалась, – хороший вечер вышел, жаль только господин Тушин не с нами.

Ага – ночью, в темноте, рядышком. И чтобы нашептывал… Понятно – жаль, однозначно.

– Потерпи, всего ничего осталось, – шепнула я ей на ухо. А она счастливо фыркнула.

Сергей молча шел за нами. Миша тихо бубнил слова песни, которые успел запомнить.

Я не подала виду, что что-то расслышала. Не хотела потому что слышать. Пришлось бы что-то ответить, а в нашем случае категорично и однозначно ответить. Нет уж! Пускай будут эти несколько дней впереди – прекрасные и горькие сразу. С чего вдруг я должна от них отказываться? Пускай отрабатывает... как положено.

И все продолжилось. Пускай и не так весело, как раньше, но очень... значимо, что ли? С длинными взглядами... пытался понять, наверное – и правда может мадама туговата на ухо и слов любви не расслышала? Со сдержанным дыханием, порывами сказать опять, повторить... на всякий случай – вдруг действительно проблемы со слухом. Я это дело красиво и непринужденно пресекала. От конной прогулки под благовидным предлогом отказалась, на качели с ним не пошла, любого уединения избегала.

Я твердо решила выжать из присутствия Загорянского все возможное. Все эмоции, всё настроение, всё то, о чем я может и сама не догадывалась, но в чем остро нуждалась.

Накануне свадьбы явился наконец жених.

В подготовке мероприятия он принимал исключительно финансовое участие. На мой взгляд, неправильно это, но раз невеста воспринимала, как норму…

Венчание было назначено после воскресной службы и логично, что с женихом прибыли в субботу его гости. С веселым изумлением я узнала среди них барона Корфа, того самого – круглолицего и приятного.

Это просто восторг был – такое шоу на постоянной практически основе! И что – отвалился Басов, отвалится Корф и следующим рейсом Доломанов явится? Но шутки шутками… я забеспокоилась, потому что выглядело это как-то отчаянно – как последний шанс, предоставленный мне Тушиным. Мол хватай, дура, иначе поздно будет.

И не спросишь же... как раз ему сейчас до меня.

Я ждала.

Знакомилась с гостями, развлекала их умными разговорами, водила плечиком, щебеча с Корфом – «творила» по маменьке… и искала взглядом Загорянского. Но он как-то быстро нашел общий язык с нашим жандармом и не особо реагировал. И вот это уже было обидно.

Перед сном я закрывала окно и увидела, как эти двое возвращаются с пруда. В распахнутых на груди рубахах, с мокрыми волосами. Поджарые оба, Тушин чуть выше. Что-то сосредоточено обсуждают почти безо всякого выражения на лицах… вообще не угадать, о чем речь. А за ними трусит по тропинке мокрый Марс.

Сзади подошла мама, молча встала рядом.

– Смотрю, мам... и завидую – сама искупалась бы.

– Я говорила с Аркадием о Загорянском, – заявила она.

– А Тушин здесь при чем? – удивилась я, – ну хорошо – говорила и ладно, потом расскажешь. Тебе вставать завтра… трудный день.

– И ты ложись, не страдай здесь.

– А я похожа на страдающую? – поразилась я, – глупости, все у меня прекрасно.

– И я рада этому, – легонько похлопала она меня по плечу.

Мы разошлись спать.

Глава 31

Сельская церковь была сложена из потемневших от времени бревен и крыта тесом, но выглядела еще крепкой. И убранство внутри – оклады икон и резьба иконостаса мягко отливали золотом, покровицы, воздухи и пелены – золотное шитье по шелку и бархату… облачение священника, розовая парча, на которую ступили брачующиеся, завесы царских врат, хоругви и сверкающий крест на церковной маковке – все это выглядело новым, свежим и праздничным.

Венчание вдовцов, как оказалось, имеет свои особенности. Венцы, например, возлагались не на головы, а держались на плечах. Произносились немного другие молитвы и песнопения. У меня, как человека не особо в теме, впечатление сложилось… если таинство нашего с Фредериком брака носило торжественный характер, то повторный брак представлял собой скорее просьбу или даже мольбу о разрешении свыше на еще одну попытку стать счастливыми.

А еще сегодня я увидела огромную разницу между заключением брака по любви и просто официальной церемонией. И странно было не заметить то, что так бросалось в глаза – отношение мамы и Тушина друг к другу.

Может дело еще в том, что все время до свадьбы он не терся рядом с невестой, наоборот – максимально отдалился. Мера, как я поняла, вынужденная – от греха, но в итоге решение это выглядело очень правильным.

Теперь короткая разлука уже позади, годы одиночества тоже… я радовалась за них.

Плотный, горячий воздух в «бальной» зале окутывал гостей смолистым ароматом свечей и нагретого воска. К нему примешивались запахи еды из столовой, свежесть живых цветов, резковатый, бодрящий дух берёзового дёгтя, а также сложный, пряный шлейф духов дам и одеколона кавалеров. И да, среди всего этого великолепия, конечно же, чувствовался запах разгорячённых танцами тел, который не мог до конца перебить даже парфюм. Даже ядреная, мать ее, «Персидская сирень», в которой кто-то похоже искупался.

Побаливала голова, и я не представляла себе – что там за брачная ночь получится, когда невесте похоже даже улыбаться уже трудно?

Я тоже устала, и все бы ничего – суетный день клонился к вечеру, в окнах потихоньку темнело и скоро можно будет отдохнуть. И тут я услышала разговор Загорянского и сухопарой волоокой девицы, строящей ему глазки. Мужчина подробно отвечал на вежливый формальный вопрос о расстояниях, которые он преодолел от Севастополя до этих мест. И он рассказывал – подробно и глядя при этом на меня:

– Безусловно – расстояния значимые. Но я сопровождал в Санкт-Петербург Его высочество Константина Николаевича, а значит к нашим услугам были услуги фельдъегерской почты – лучший экипаж и самые быстрые лошади.

– Ах-ах… – млела девица, – а правда ли, что Великий князь всегда так мрачен и сердце его закрыто?

– Константин Николаевич прекрасный командир и сердце свое напоказ не выставляет, – смазал тему Загорянский.

– Ах-ах… как же он прав! И как правы вы в своей прямоте, – изо всех сил старалась девица, для приличия прикрывая зубы веером.

– Теперь он станет занимать пост в Морском министерстве под началом Лазарева Михаила Петровича… а, скорее всего, и возглавит Российский флот в недалеком времени – пост военного губернатора Севастополя им уже сдан, – было доведено до меня целиком и полностью.

Он замолчал, девица что-то еще щебетала, а я отвела взгляд, понимая – это мама. Рассказала Тушину о моих метаниях, а тот – Загорянскому.

Я не злилась. Странно было бы, пусти она все на самотек – можно было сразу сообразить. Человек она деятельный – чего я ждала? С Тушиным они уже одно – две души, два уха… нет у нее от него секретов и так только правильно. К кому еще ей обратиться за советом и помощью раз сама не справляется? И я не справляюсь.

Но уже немного зная нашего жандарма, как человека… все-таки не посмел бы он лезть в чужие по сути отношения – не принято здесь так. По-родственному сколько угодно, но вызывать постороннего мужчину на разговор о личном? А он вызвал Сергея на разговор – ни в коем случае не наоборот… может как раз вчера вечером на пруду и поговорили.

Значит, не совсем корректное вмешательство похоже было вынужденным… Тушин уже что-то знает? Ну не на каторгу ж меня погонят в самом деле! А Загорянский значит принял решение говорить со мной. И говорить с ним придется.

Не зря с утра мне тревожно. Думала – просто волнительно, а оно вона как.

Я поискала взглядом барона, который Корф… зачем он вообще здесь? Знаки внимания оказывает, но как-то робко. Не умеет или не старается? Найдя Мишку, кивнула ему на выход – нужно выйти на воздух и подумать. И тут без сопровождения никак.

Мы с братом прошли на террасу, где курили и общались мужчины, потом осторожно спустились по ступеням в сад.

– Комары уже вышли на охоту, – прервал молчание Миша и вытянул из кармана флакон: – У меня здесь гвоздичный настой.

– Давай… – стянула я перчатки и сунула их брату в карман. Осторожно спросила: – Ничего, что выдернула? Танцевал бы еще. Дай щеки и шею тебе натру…

– Вернусь. Ты хотела говорить или помолчим?

– Хороший ты, Мишка…

Комары звенели вокруг, но не трогали. Звуки музыки медленно стихали, скрытые садовыми зарослями и расстоянием. Дорожка, посыпанная обновленной перед свадебным торжеством каменной крошкой, белела под луной и ровно ложилась под ноги.

Нам встретились две пары – пожилые супруги похоже и двое мужчин, что-то бурно обсуждающих. Мы вежливо раскланялись с теми и другими.

– А пошли куда подальше? На тот же пруд, – предложила я.

– Давай. Светло как…

Луна пошла на убыль, но еще оставалась полной. Я шла и думала. Все следовало осмыслить заново, но информации категорически не хватало.

Костя в Петербурге – здесь, рядом. И что? Все равно мы, как две планеты движемся по своим орбитам. Все, как раньше, а его молчанию я сейчас только рада – избавил от метаний и необходимости что-то решать. Мы с ним – позади, теперь только я, дети… и Загорянский?

Сейчас я уже не боялась, что встречу в Севастополе Костю. Боялась теперь другого – что получится, как с Фредериком. Когда чувства к другому человеку еще живы и ты не способен дать то, чего от тебя ждут. А сейчас от меня таки ждут. И крестами обменяться не вариант, да я и сама этого не хочу.

– Как ты пишешь стихи, сестренка? Можно научиться... научишь?

И Мишка отвернулся, застеснялся.

– Девиц очаровывать собрался? – грустно улыбнулась я. Эх, молодость!

– Нет, просто... ожидал, что и сегодня ты что-то исполнишь. Не хочешь, устала?

– Сядем, Миш? – присела я на то самое бревно у пруда.

Здесь было тихо, а если бы дом не возвышался над долинкой, то тишина была бы совсем полной – только комариный звон и цикады.

– Слушай тогда. Только я тихонечко, ладно? – запрокинула я голову к небу, привычно уже прикрывая веки…

– Когда вода всемирного потопа вернулась вновь в границы берегов,

Из пены уходящего потока на берег тихо выбралась… любовь.

И растворилась в воздухе до срока, а срока было сорок… сороков…

И чудаки – еще такие есть! Вдыхают полной грудью эту смесь

И ни наград не ждут, ни наказанья. И, думая, что дышат просто так,

Они внезапно… попадают в такт… такого же неровного дыханья…

Только чувству, словно кораблю, долго оставаться на плаву,

Прежде чем узнать, что "я люблю" – то же, что дышу или живу… – сглотнула я комок, вставший в горле.

– Тая… – прошептал брат, – продолжай, прошу!

– И вдоволь будет странствий и скитаний, страна Любви – великая страна!

И с рыцарей своих для испытаний все строже станет спрашивать она.

Потребует разлук и расстояний, лишит покоя, отдыха и сна…

Я чувствовала, как текут по щекам слезы.

– Я поля влюбленным постелю, пусть поют во сне и наяву!

Я дышу – и значит, я люблю! Я люблю – и, значит, я живу...

– Михаил Рихардович, прошу вас, – раздался из темноты за спиной взволнованно, но решительно, – оставьте нас с Таисией Алексеевной для разговора. Будьте где-нибудь поблизости, не уходите.

– В мыслях не было! – сердито вскинулся Мишка, – вы помешали нам, Сергей Фадеевич. Таисия, мне отойти?

– Да, Миша, как раз хорошо, что так получилось, – повернулась я к темной фигуре и похлопала по бревну рукой: – Садитесь здесь, рядом.

Он сел, мы помолчали. А потом я решила, что говорить сразу и по существу будет и короче, и честнее.

– У меня дети, Сережа.

– Прекрасные дети, – шевельнулся он рядом, – для меня они неотделимы от вас.

– Дети, Сережа… они не от мужа. С Фредериком у нас был договорный… нет, не так – фиктивный брак. Если вы поняли, о чем я.

– Отчего же? Французское fictif, то есть мнимый, вымышленный или условный. Понятие, не оставляющее вопросов.

– Так уж и не оставляющее, – скептически пожевала я губами, – а чьи они спросить не желаете?

– Все настолько прозрачно, Таисия Алексеевна, что спрашивать я не стану. Хотя признаюсь – только сейчас все и сложилось для меня… все моменты, фразы, нежелание говорить о вас. А я все лез с расспросами, мне нужно было знать о вас хоть что-нибудь. Просто упоминание вашего имени вслух, возможность говорить о вас… Тот вечер в аллее-берсо, наши перепалки до этого… согласитесь – прекрасное было время. Уже тогда я все понял о себе.

– И просто ушли, – кивнула я.

– Не просто… Я и сейчас небогат, но тогда был откровенно нищ. В отпуске отправился в столицу, чтобы решить вопрос о выплате надбавок к жалованию. На месте не добиться – только откладывают и обещают. Это так называемые «дровяные» и «угольные», Таисия Алексеевна. Просить вашей руки, а по сути вовлечь в проблему своей нищеты… согласитесь – было бы не по-рыцарски. Я не был уверен, что смогу достойно содержать фрейлину императорского двора.

– Видели бы вы мои «дворцовые покои». Сильно же вы сглупили тогда, Сергей Фадеевич, – отметила я, – я согласилась бы, сделай вы предложение. И средства имелись… хотя вы могли и не знать о приданом, которым императрица обеспечивает фрейлин.

– Рассчитывать в этом на вас?! – поразился он.

Опа… тихо изумилась я.

– А вы смотрю – за махровый патриархат? Чтобы мочь не только с позиции силы, но и с помощью финансов диктовать своей женщине? А я вот за равенство в браке! В разумных пределах понятно, но кошелек только общий и неважно откуда на него упало. Вы лишили себя, а может и меня счастья только потому, что я женщина? И где здесь логика? Та самая, которая железная, мужская?

– Тогда вы, кажется, назвали железной женскую? – слышно было, что улыбался Загорянский.

– А получается, так и есть. И чего вы добились? Для мужчин важно чувствовать свое превосходство, я понимаю, но не настолько же?

– Все вы говорите верно, но…

– Не пойди в рост ваша карьера, и вы поступили бы так же.

– Скорее всего, – согласился он, – но я верю в судьбу. Или пускай даже чудо. Зачем вы навестили моих родных? Я воспринял это, как знак. Как разрешение видеть вас, Таисия Алексеевна.

– Да просто хотела узнать о вас, раз оказалась рядом. Я тоже не забыла вас, вы понравились мне тогда.

– Простите меня, – вздохнул он, – не осмелился – боялся разочаровать, не мог и вас сделать причастной к той нищете, в которой существовал сам.

– Да чего уж теперь – вздохнула я, – вы совсем меня не знали. Может там и не о чувствах было, а на контрасте с «ах-ах»… наличие мозга в женской голове, я уже заметила – впечатляет.

– Жаль, нет времени добиваться вашего внимания и расположения, как положено… я смог бы доказать.

– Не нужно вам времени, – качнула я головой, – я сама боюсь вас разочаровать. Не уверена ни в чем.

Загорянский осторожно коснулся моей руки.

– Вам не надо забывать его, Таис, я прекрасно понимаю, что не получится. Может потом, через время. Этим нельзя управлять – знаю по себе. Но давайте просто жить дальше. Вместе, стараясь друг для друга.

– Давайте просто пойдем спать, – встала я с бревна, – Миша, ты где?! Пойдемте к дому, Сергей Фадеевич.

– Утро вечера мудренее? – усмехнулся мужчина, – вы правы. Но время имеет значение.

– Вы что-то знаете? – насторожилась я, – Тушин вчера говорил с вами. По мне уже принято решение? И кто там… кем решил осчастливить меня Николай Павлович?

– Неизвестно. Но вы правы – похоже решение принято.

– Я сама спрошу, хорошо, – взяла я брата под руку, только сейчас вспомнив, что мои перчатки у него в кармане.

Загорянский шел рядом и помалкивал.

А я понимала, что вряд ли сегодня усну. Буду вспоминать каждое наше слово, анализировать и соображать. Вспоминать пальцы на моей руке и его запах, тепло чужого тела рядом. Надо ж… как втянулась в реалии! Без перчатки кожа чувствительнее в разы.

Главное, нужно завтра отловить Тушина и прижать его к стенке. Что-то он обязательно знает.

Промучившись почти до рассвета, я все-таки уснула.

Второй день свадьбы отмечали скромнее. Среди гостей уже не было людей в возрасте – или устали вчера, или порядки здесь такие. Теперь стол был накрыт в саду и получилось что-то вроде пикника. Или непринужденного фуршета. Старше сорока здесь, кажется, никого и не было.

Не знаю, планировались ли потом танцы, но среди прочих развлечений было упомянуто и буриме. Вообще все эти шарады, живые картины, фанты, «чепуха» – иногда к буриме относили и эту игру: участники записывали несколько строк или строф и передавали листок партнёру для продолжения, оставив видимыми только последние из них. Или можно было начать рисунок какого-либо существа, подвернув листок так, чтобы партнёр видел только часть изображения (ту же голову), и дорисовать остальное.

Такие игры требовали от участников умения импровизировать, рифмовать, но главное – шалить и дурачиться, а иначе и смысла нет начинать. Буриме я не хотела пропустить – помнила тот раз… и после мы несколько раз играли в эту игру – в Штутгарте.

Но сначала я отозвала в сторонку Тушина, потому как выдержка Загорянского похоже летела к чертям! Видеть мужика, измотанного ожиданием «утра, которое мудренее» или такой же бессонной ночью, как у меня, было даже больно. Потому что взгляды его говорили, а на лице было написано. Я не решалась присмотреться и понять – что на этот раз.

– Не могу сказать имени вашего будущего мужа – мне оно неизвестно. Но Орлов подходил узнать, когда вы освободитесь. Имеется в виду – после этих праздников, – не счел нужным юлить отчим.

– Я ценю ваше мнение, Аркадий Архипович… даже странно, что это случилось за столь короткое время. Николай Павлович намерен выдать меня замуж, чтобы «обезопасить» таким образом сына… с чего эти опасения – ума не приложу, но он вбил себе в голову и уже не успокоится. К чему я… выйдя замуж все равно за кого, я выполню это его условие?