Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Соавторы: Тамара Шатохина,Ольга Крючкова,Сергей Савинков,Марина Павельева,Мила Крымская,Савинков Сергей,Анастасия Мельникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 244 (всего у книги 348 страниц)

Глава 16

Это были единственные слова, сказанные мною в следующие пару недель – отек горла сделал речь невозможной. Я и поплакать толком не могла… как правило, в слезах горло передавливает, а это еще усугубляло ситуацию.

Ромашковое полоскание не помогло – очевидно, голосовые связки были ему недоступны. Чуть теплое питье немного смягчало боль, но я не особо переживала о голосе – отек спадет и когда-нибудь он восстановится, даже если и не в полном объеме… сейчас дело было не в этом!

Пулевое ранение чище, чем от ножа или штыка, так что многое зависело от того, куда вошла пуля и сквозное ли оно. Я знала сейчас одно – ранение в грудь не обязательно смертельно, Господь милостив, а Фредерик не заслужил такой подставы.

Просто ранен… мой муж где-то там обязательно жив, его выхаживают и лечат – опять поднялась ментальная заслонка или щит, что всегда прикрывал мою психику от особенно сильных потрясений. Я больше не могла воспринимать ситуацию трезво и в полном объеме – способность эта притупилась. Я тупила, да…

Умом понимала, но прочувствовать потерю была уже неспособна, запретив себе верить в плохое. К черту все пошли! Он жив.

Всякое у нас с ним было, но друг для друга мы сделали все возможное и расстались на время вполне себе мирно. Значит, буду сидеть на ровной попе и ждать его. Месяц, два… Я была против его смерти. Баба Яга – против!

Даша велела мне оставаться в постели – тянуло живот. Собственно, если существовала угроза моей беременности, то все, что я могла здесь, это спокойно отлежаться, попивая успокоительные отвары. Слова короля о гибели Фредерика доводить до Даши я не стала – не знала, как воспримет. Во всей этой ситуации хотя бы она должна была оставаться адекватной.

Вечером третьего дня после того митинга, во фрейлинские покои, где я отлеживалась, быстро вошла раскрасневшаяся Ольга, и я испуганно поднялась на локте. Но не о Фредерике, не подтверждение его гибели… она принесла другие новости:

– Я отказалась повиноваться королю во всем касаемо Малого двора. Вы моя фрейлина и только мне решать вашу судьбу. Не трудитесь отвечать, Таис… я знаю, что вы лишились голоса – прекрасного вашего голоса, – присела она на стул рядом с моей кроватью и сказала уже тише, будто размышляя:

– Уехать придется – он никогда не простит вам... Вы превзошли его, и все это понимают. Газеты пишут о вас, называя новой Брунгильдой, – хмыкнула она, – либо черной принцессой… а это уже о вашем вдовстве, Таис. Примите мои искренние соболезнования, мне действительно очень жаль, что так случилось, – осторожно пожала она мою руку.

А я только радовалась, что Даша сейчас таскает коляску по внутреннему скверу замка – привычная уже прогулка Димки перед сном.

Ольга продолжала:

– Однако же, сей факт явился лишним аргументом против французов – выстрел в спину их рук дело. И теперь ваша обида становится обидой всей Швабии, а ваша уверенность в короле – всеобщей уверенностью. Всё это будто и объяснимо, если хорошо подумать… всё логично вытекает одно из другого, но в то же время крайне трудно поддается пониманию, – потерла она лоб, как тер его в минуты раздумий Костя, – но так уже есть!

Я покачала головой, прикрывая глаза. На самом деле манипулировать людьми очень просто, если ты этому обучен. У меня же всё проскочило на страхе и эмоциях, просто повезло.

– Для вас ничего во всем этом хорошего – согласна. Я принесла газетные листки… не хотела тревожить ранее, Даша говорит – тянуло живот. А что – сейчас?

Я благодарно кивнула.

– И слава Богу! Но если вы уже способны, Таис… вынуждена буду просить вас участвовать в составлении идей к будущей медицинской реформе, раз уж от нее теперь никуда не деться.

Я улыбнулась и вытерла слезы.

– Сожалею… – тихо повторила Ольга, пряча глаза: – И жалею, что сама не вышла вот так! Но пускай даже хватило бы смелости… во мне нет нужных знаний, начитанности и вашей образованности, Таис. Отныне я займусь этим и займусь всерьез. Сейчас же… мы с Его величеством посетили клинику доктора Земмельвейса. Она, как и Тюбингенский университет, взята под охрану – журналисты и прочие любопытные будто с ума посходили. Дать ответы на вопросы о будущей медицинской реформе мы теперь просто обязаны. Что именно вы полагаете необходимым сделать в первую очередь? Вот перо, бумага и чернила… приступим?

Я делала наброски, а она просматривала их, соглашаясь со мной или споря. В конце пришли к единому мнению, но оно не было решающим, как я понимала… впереди дебаты в медицинском сообществе – до хрипа, сорванных голосов, а то и мордобоя. Но скромный донельзя Земмельвейс теперь вынужден будет отстаивать свои достижения! За его спиной теперь вся Швабия, жаждущая, чтобы о ее здоровье позаботились. За его спиной Ольга и король тоже, пускай и вынужденно.

Так-то мы не сильно и жестили – непреодолимых сложностей и запредельных трат реформа не предполагала. Основной упор делался на чистоту.

Предлагались строго регламентированные санитарные нормы для всех без исключения лечебниц. Вводилось обязательное хлорирование и прочая дезинфекция. А еще стерилизация – кипячение инструментов, перевязочного материала и обязательно чистота рук врачей… Приведение условий в больницах к уже имеющемуся образцу в определенные (божеские) сроки… периодические проверки после этого специально созданной комиссией… внушительные штрафы за прямые нарушения. Морги – вотчина специальных врачей-экспертов, лечащие – лечат живых. Анатомические театры – исключительно в учебных заведениях. Право на решающие манипуляции с пациентом и на лечение дает только диплом. Студенческая практика – под наблюдением наставника. Новые предметы на медицинской кафедре – курс микробиологии и антисептики (от латинского anti – против, и septicus – гниение). Школы медицинских сестер-помощниц… собственные прачечные и младший обслуживающий персонал при больницах – это все рабочие места в будущем. Затем – разумное содержание хлора при хлорировании помещений… приемлемое кормление больных и раздельные палаты для мужчин и женщин, специальные детские больничные учреждения и отдельно – инфекционные… специализация отделений – хирургия, к примеру, отдельно от терапии…

Я не настаивала – просто набросала тезисы. Что-то пройдет последующий отбор, что-то сочтут невместным. Что-то я забыла, а о чем-то просто не знала.

Ольга ушла, еще раз пообещав свою защиту, а я много думала потом. Рядом сопела во сне Даша.

С чего-то Мурка вдруг вспомнилась… Ее забрала Эльза, но строптивая тварина сто процентов удерет и опять прибьется к пустому дому. Что-то с ней было не так – еще ни разу она не принесла нам котят. Было жаль ее. И короля тоже жаль.

Я его подставила – не подумав, нечаянно, и сейчас чувствовала себя виноватой. Все-таки неплохой он, по сути, дядька, хотя и нервный. Так и не доведи Господь сидеть на такой должности – мало кто сможет. Жаль его… но случись еще раз, и я поступила бы так же.

В конце концов, наш Николай шагнул в самую гущу ревущей толпы во время холерного бунта – сам, один, без охраны. Кто мешал Вильгельму выйти на балкон, как сделала это в свое время Ольга? И пускай это было в той, другой истории, ну и что теперь? Не случилось и холерного бунта в Петербурге… ну и что? Никто не давал им волшебного пинка, это было решением личности. Может их пример подспудно и повлиял... и привел меня в итоге на этот балкон. А, скорее всего, так и было.

Я держала руки на животе и поглаживала его, успокаивая свою принцессу. Вот в чем действительно моя вина – за нее я испугалась с большим опозданием, вначале только за Димку с Дашей. Но всё я сделала правильно. Как там?.. Делай, что должен и будь что будет.

О Фредерике я старалась не думать. Получалось. Он точно жив, его где-то там лечат, а я буду ждать. Июнь, июль?.. мне нужно было это время. Чтобы родить и дождаться возвращения мужа. Всяко за это время что-то прояснится.

Когда Штутгарт уже значительно подуспокоился, мы вышли с черного хода, погрузились в закрытый экипаж и вернулись к себе домой.

Буйно цвели яблони, обещая богатый урожай и свежо зеленела трава в саду. А еще самостоятельно пошел на своих двух наш барчук... вернее, сразу побежал. Пришлось опять нанимать Анну – Даше было трудно гоняться за поверившим в себя Димкой, и с меня тоже догоняльщица сейчас была та еще.

К концу апреля нас навестил Горчаков. Радостно спеша к нему из сада, я натягивала на руки митенки, которые сразу вынесла мне Даша. И ничего подобного тому, что он озвучил, не предполагала:

– Таисия Алексеевна… король говорил со мной, и он полагает, что пора сопроводить вас в Россию. Что прикажете делать с этим? А я ведь предупреждал вас, – с укоризной смотрел на меня будущий канцлер Российской империи.

Я слабо улыбнулась.

– Не знаю, что будете делать вы, Александр Михайлович… я же в июне собираюсь рожать. А до этого ожидать здесь мужа – не верю в его гибель, – огладила я рукой складки светлого платья, – а король может говорить что угодно, но моему ребенку нужно имя и пока он не получит его, я с места не сдвинусь. Если же Вильгельм станет настаивать…

– Полагаю, что не станет, – покачал головой Горчаков, – я буду говорить с ним, попрошу для вас отсрочку. Но к июлю будьте готовы покинуть Вюртемберг.

– Я могу поговорить с журналистами…

– Это ведь разные вещи, Таисия Алексеевна. Кроме того, что вы невольно… я уверен в этом – невольно представили сомнению личные мужские качества Вильгельма, вы еще и вынудили его к неким мерам… Он явно имеет слабость к вам – не примите мое замечание за неприличное. Никому другому не было бы спущено с рук то, что сделали вы.

– Предотвратила революцию в Вюртемберге? – предположила я ровно.

– Это непростительно, поймите же вы! Вы посягнули на королевскую власть, противопоставили себя ей! – встав, закружил Горчаков по гостиной.

– Да понимаю я… – пришлось признать, – по всей видимости, Его королевское величество предпочел бы как раз революцию и свое противостояние ей, нежели чувствовать себя обязанным мне.

– Чувствовать вас разумнее и сильнее себя, Таисия Алексеевна… Ваш голос – он стал на октаву ниже, – резко сменил тему Горчаков.

– Он просто стал хриплым, Александр Михайлович. Я сорвала его, – отстраненно отметила я.

Это была потеря, но далеко не смертельная. Пару октав я потеряла, связки требовалось обучать пению с нуля, но я подозревала, что легкая хрипотца останется со мной навсегда. И не было у меня сейчас желания петь – я ждала Фредерика, беспокоилась и молилась о нем. Не знаю, что это было! Запоздалое осознание любви к нему – вряд ли… Но носить траур, смирившись с тем, что его больше нет, я не могла себя заставить. И сказать Даше не могла.

Еще 5 февраля родился будущий король Вильгельм II Вюртембергский. Празднование его рождения проходило не на должном уровне – никто еще не был уверен в бесплодности союза Карла и Ольги. А у меня все еще не было подарка для будущего короля-демократа. Но вот в конце апреля поступил первый скромный перевод из Пруссии на мой счет. А вместе с ним почти равный ему счет на оплату давно уже заказанной мною детской коляски в эксклюзивном исполнении. Она немедленно была отправлена по адресу проживания Фридриха и Екатерины Вюртембергских.

«Желаю вам прекрасных семейных прогулок. Таис Гогенлоэ-Ингельфинген» – гласила сопроводительная записка. Ответная с благодарностями порадовала – все-таки еще один голос за меня в королевском окружении.

Незаметно пришло лето.

Мне давно пора было начать носить траур. Смысла ожидать Фредерика не было изначально, но это было слишком больно – смириться, что его больше не будет… признать, что тело его, скорее всего, погребено в общей могиле безо всякого почтения… принять то, что некого теперь будет ставить в пример своим детям. Не с кем больше быть полностью откровенной и не на кого больше рассчитывать в трудностях.

Даже портрета его у меня не было!

В конце июня стремительными родами на свет появилась Анастасия, принцесса Гогенлоэ-Ингельфинген. Ее рождение было подтверждено и зарегистрировано.

Молоко пришло быстро, в тот же день и я опять кормила грудью, вспоминая, как ревновала когда-то Анну, кормилицу сына. Весь мой негатив к ней был основан на ревности и зависти – сейчас я это понимала.

Крохотная… может потому, что девочка или так сказались мои переживания, дочка быстро стала очень хорошенькой. Светленькая, голубоглазая, милая и очень спокойная девочка. Плоть от плоти и кровь от крови Константина Николаевича Романова, писем от которого я так больше и не получала.

Горько, больно? Нет – ожидаемо. Предсказуемо, логично и закономерно. Только и правильно. Но как же горько и больно гадство!..

Накануне моего отъезда из Вюртемберга Ольга вдруг привезла приглашение во дворец на прием – там меня ожидал Вильгельм.

Чего ожидать мне в этом случае, я не представляла. Зовут тупо пожрать – не вариант… а больше ничего в голову не шло.

Вместе с приглашением Ольга Николаевна вручила мне большую коробку с богатым траурным платьем.

– Примите, Таис, – кивнула на него крестная моей дочери, – здесь не подарок, но мои сожаления в связи с вашим отъездом.

Я приняла.

Оказалось – Вильгельм отдавал таким образом дань Закону о печати, который вынужден был принять под давлением.

Все остальные происки либерал-демократов и потуги повлиять на него и протолкнуть свои требования накрылись медным тазом после моего отчаянного выступления. Злясь на меня, однако же король нашел теперь силы послать всех слишком уверенных в себе товарищей куда подальше – правительство Фридриха Ремера так и не было сформировано.

А вот свобода печати уже имела место быть, и журналисты хотели знать – а что там новая Брунгильда? Как там поживает наша черная принцесса?

– Фрау Гогенлоэ-Ингельфинген и ее дети всегда будут оставаться членами королевской семьи Вюртемберга, – вещал Его величество, – к нашему великому горю наш племянник Фредерик цу Гогенлоэ-Ингельфинген погиб во Франции… Примите еще раз наши соболезнования, – напоказ целовал он мне руку.

А может и не напоказ. Может перегорело уже в одном месте и самцовое самосознание уступило наконец место здравому смыслу. Но упоминать моего мужа в своих целях точно не стоило. И теперь пришла моя очередь обидеться и взять от ситуации все возможное. Пусть помнит меня долго… еще дольше, и еще… вечно пускай помнит!

– А я, в свою очередь, прошу прощения у Вашего королевского величества за неподобающие аристократке горячность и непродуманность. Но в том моем положении – в прекрасное и даже волшебное время, когда в женщине растет маленькая жизнь… в годину бурную и опасную, я вдруг поняла несравнимую ценность для страны себя и вас и поспешила опередить… Еще и вас я просто не могла позволить себе потерять, – делала е Вильгельму прощальный подарок. Но и не только ему:

– Сейчас понимаю, что страхи мои во многом были надуманы. Я давно уже пришла в себя и ясно чувствую поддержку королевской семьи. Она и в том также, что доходы с предприятия, в котором я приняла живое участие, долго еще будут служить финансовой опорой мне и моим детям, – промокнула я глаза тем самым платочком в золотых кружевах, врученным мне когда-то Вильгельмом.

На закономерный в этой ситуации вопрос журналиста – о каком именно предприятии идет речь, я сделала краткую, но емкую рекламу литейным мастерским герра Штрауба и новому изобретению – мясорубке.

– Ваши жены станут гораздо меньше времени тратить на готовку и отдавать его мужьям. Это маленькое, но бесценное приспособление вскоре будет в каждом доме, на каждой кухне!..

– Не смею больше задерживать, фрау Таис, – поспешил распрощаться со мной Величество уже после, когда прием подошел к концу.

– Спасибо за все! – наконец проснулась во мне совесть, а еще – сожаления, – вы прекрасно относились ко мне, несмотря на мой несносный характер. Ваш подарок – браслет… глядя на него, я всегда буду с благодарностью вспоминать вас и ту нашу поездку к Катрин. Вспоминать вас, как хорошего человека и правителя, способного на понимание и снисхождение к женщине в прекрасном, но и безумно тяжелом положении. Не держите зла, Ваше величество… а я помню о вас только хорошее, только оно для меня и было.

– Ступайте, – отвернулся Вильгельм, но потом еще окликнул меня, уже вдогонку: – Ваш дом, фрау Таис… он уже продан?

– Пускай… а пускай он будет ждать Фредерика, Ваше величество? – подрагивал мой голос, – за ним… там за ним будут присматривать.

– Ступайте… – сквозило в его взгляде уже не раздражение, но понимание вдруг. И еще… жалость?

А я давилась слезами, сидя одна в карете и мысленно прощаясь с периодом жизни почти в два года. Пускай я недостаточно высоко ценила мужа, но и кроме него… в Вюртемберге я встретила и узнала воистину незаурядных людей! И Вильгельм в их числе – я не знала современного правителя, достойного встать с ним в один ряд.

Николай? Ему еще разгребать и разгребать в России. Масштабы страны много значат, согласна… но и тем не менее – долго еще мы неспособны будем сравниться по общему уровню жизни с нынешним Вюртембергом. А когда наконец сможем, то и швабы ведь не станут стоять на месте? Нигде не было сделано столько открытий, выросло столько умнейших ученых… разве что в Англии?

А мы все еще владеем рабами.

Нет, несмотря на неоднозначное отношение к королю, все-таки я чувствовала к нему огромное уважение. И благодарность за то, что позволил сделать рекламу в своих интересах. Он же сразу все понял. И все-таки позволил…

Отчетливое понимание того, что вся моя так называемая хитрость и мстительность есть не что иное, как выступление в рамках дозволенного и на остатках королевской снисходительности ко мне, заставило разреветься уже по-настоящему.

Дома меня встретила почерневшая от горя Даша, которая наконец все поняла, увидев меня в трауре. Незнание ею немецкого языка позволяло мне долго молчать о Фредерике, но уже не теперь. Теперь не просто могла – я обязана была рассказать. И рассказала.

И плакать я уже могла – горло позволяло. Вот и выли обе…

Багаж мне помогли собрать и отправлен он был отдельно, с охраной, которую предоставил Вильгельм. Меня, Дашу и детей должен был сопровождать служащий российского посольства, убывающий в отпуск. Но и еще два товарища – король доподлинно хотел быть уверен, что я таки убыла? Буквально – под белы рученьки…

Так все и было – следуя, где на карете, где посредством железной дороги, наше семейство доставили в балтийский порт Пиллау, где устроили на торговый корабль, идущий прямиком в Лугу. В трюмах он вез стальные бруски, какие-то станки и еще пиво в бочках. Просторные каюты были отданы пассажирам.

Устроившись в одной из них, мы распрощались наконец с сопровождающими лицами и получили небольшую передышку.

Все это проходило будто мимо меня… будто не по-настоящему. Я мало что видела в дороге – все внимание забирали дети и желание устроить их удобнее и безопаснее. Я так устала от всего этого – эмоций, сборов, пересадок, дороги, общения с чужими людьми… что мало осознавала себя. Двигалась и действовала будто в строгих рамках заданной кем-то программы, не позволяя себе лишнего. Только необходимое.

Когда обстоятельства позволяли наконец, я обводила усталым взглядом устроенное на отдых семейство и буквально падала рядом, засыпая почти мгновенно. От Даши многого не ожидала.

Вряд ли я стану вспоминать это короткое по сравнению с тем, прошлым, путешествие, как более легкое. Вышла я из него вымотанной в ноль – под конец, уже в Луге затемпературил Димка…

До маменькиного имения добрались светлым днем. Кучер нанятого экипажа позвал меня, чуть притормозив карету:

– Барыня, а вот и оно, знацца – ваша Новгородка. Господское имение получается…

Я выглянула – на холме, который нам предстояло обогнуть, за высокими деревьями виднелся краешек типичного дворянского особняка. Небольшого.

Глава 17

– Удивительная у вас способность – выбирать себе помощников, Константин Николаевич, – заметил Корнилов, проводив взглядом тихо прикрывшего за собой дверь сверкающего, как новый рубль, Баташева.

Оправившись от тягот водного пути, тот быстро пришел в свое привычное состояние – безукоризненное. Первое время Константин с любопытством наблюдал воздействие внешнего облика своего нового адъютанта на окружающих. Не дам, с ними все было ожидаемо, но – офицеров.

Через месяц пребывания Баташева в новой должности Корнилов глубокомысленно заметил:

– Стал ловить себя на том, что невольно стремлюсь соответствовать столичному лоску Петра Денисовича.

– И не вы один, Владимир Алексеевич – весь штаб ныне идеально причесан, начищен и подчеркнуто манерен. Со временем пройдет, – усмехнулся Константин.

– Согласен. Вытянут не все, но стремление похвально, изрядно дисциплинирует.

Поражала не только способность всегда выглядеть безупречно, но и колоссальная работоспособность этого человека. Трудно сочетаемые вещи – знал по себе, потому что, когда буквально утонул в службе, оставшись в Севастополе один, забывал рубашки менять ежедневно. Брился, только придя со службы – выгадывал утром лишние минуты для сна. И к следующему вечеру понятно – выглядел не так, чтобы совсем идеально.

Уставал немилосердно. Засыпал, едва коснувшись щекой подушки.

А все дело в том, что, приняв предложение занять пост Морского министра, Лазарев ускоренно передавал Корнилову командование над Императорским черноморским флотом, его стараниями считавшемся на данный момент лучшим парусным флотом мира.

Но «ускоренно» вовсе не означало «небрежно» или «в спешке». Поэтому Корнилов, ожидающий к декабрю адмиральское звание, и Лазарев практически постоянно отсутствовали, вначале инспектируя черноморские порты – спешили управиться до осенних штормов. Далее все ожидали инспекцию собственно самого флота, состоявшего из двух дивизий – 14 парусных линейных кораблей, 6 фрегатов, 4 корвета, 12 бригов, 6 пароходофрегатов и нескольких других, вспомогательных судов. Лазарев напоследок нещадно драконил всех и вся, не давая никому малейшего спуску. Люди не спали сутками, полируя выучку экипажей и приводя состояние кораблей в близкое к идеальному.

В некотором роде Константин и рад был заботам, отвлекающим от дурных мыслей. Время шло, давая увидеть ситуацию с Таис будто уже с некоего расстояния. Спустя месяц она уже перестала казаться такой странной – он искал и обязательно находил всем ее действиям объяснения. И пускай не всегда они створились между собой, все равно он радовался каждой своей «догадке», «озарению», каждому предположению, которое говорило в пользу Таис.

Той Таис, которая вылечила его душу всего за несколько дней. Той единственной, которая только и могла это сделать.

Теперь уже он мог вспоминать Ахтырцева не в агонии или гробу, а совместную службу с ним, его глубокомысленные замечания, манеру держаться… Не мог не вспоминать, потому что скучал по нему. Только делал это уже без пожирающего чувства вины и боли – неделя с Таис показала, что жизнь идет, нет – она всегда торжествует над смертью. Что помнить надо, но жить потерями не стоит – не получится долго. И ничего особенного для такого осознания его женщина не делала, только смотрела на него, смеялась, говорила с ним, любила его…

Каким угодно, но неблагодарным он не был. И любить ее не переставал. Однако ответы были необходимы, ему нужна была ясность и определенность, чтобы строить планы на будущее.

Но для того, чтобы писать к ней, задав свои вопросы, но не дай Бог не обидев Таис, нужна была передышка. Вся эта будто и упорядоченная, но жутко утомительная суета должна будет завершиться с передачей флота. И только тогда он способен будет сосредоточиться на чем-то кроме службы и спокойно обдумать текст письма… а вначале просто отоспаться.

В начале ноября Лазарев с семьей убыл в Санкт-Петербург. Перед этим в новом здании Морского Севастопольского собрания им был дан бал для города и накрыт праздничный ужин.

Сверкали до блеска натертые душистой восковой мастикой паркетные полы, отражались в зеркалах многие свечи… Парами и группками входили гости нового Морского министра – сверкая улыбками предвкушения и камнями в дорогих украшениях… начищенными ботинками и золотыми на черном морскими эполетами и аксельбантами. Деликатный шум, шаги, легкая музыка…

Константин тоже выглядел безупречно, благоухая к тому же новыми мужскими духами от Альфонсо Ролле со свежим цитрусовым ароматом.

Парфюмы быстро возвращались в моду – и густые цветочные мыла и духи с одеколонами. И сейчас, кроме воска и букетов из местной оранжереи, зал быстро наполнялся иными запахами.

– Все цветете… и чудно благоухаете, Екатерина Тимофеевна, – заметил Константин, склоняясь в свою очередь к руке мадам Лазаревой.

– Ах, это зимние «парфюм де фурор», – кокетливо заиграл во второй женской руке веер, – Михаил Петрович выписал их для меня по совету вашего Петра Денисовича. При попадании на кожу он раскрывается хрустальными нотками… вы согласны с этим?

– Разбираюсь в этом гораздо хуже Петра Денисовича и сам пользуюсь его советами, но вам этот аромат идет необыкновенно. Будем все ужасно скучать по вам… и уютным вечерам вашего дома, Екатерина Тимофеевна. От всего сердца благодарю за них… за всегдашнее ваше гостеприимство, – склонился Константин в легком поклоне, понимая, что эта женщина еще и умна.

Ее готовность в любое время устроить мужчинам отдых и вкусно накормить их, составить компанию легким разговором... это ведь отнимало ее время, силы, да и просто денег стоило. Но вот вся ее забота и готовность поддержать таким образом мужа окупились и окупились сторицей... воистину, мужчину делает его женщина!

И, скорее всего, Лазарев принял должность, чтобы в том числе порадовать молодую жену – кто же из дам не мечтает блистать на столичных балах и в высоком обществе? А Екатерина Тимофеевна моложе Лазарева на двадцать четыре года – жива, весела… и без ума любима мужем.

– Зато отдохнете наконец от господина вице-адмирала, – радостно шутила женщина, поглаживая рукав супруга: – Напоследок дал он всем вам жару, господа?

– Искренне желаю того же Морскому министерству, – признался со смешком Великий князь.

Лазарев хитро усмехнулся куда-то в сторону – непременно, мол…

– Отдыхайте… кстати – у нас сегодня замечательное игристое вино. И хотя бы сегодня сделайте уже кому-нибудь ангажемент, Константин Николаевич, – отвернулась пара Лазаревых к другим гостям, ожидающим своей очереди представиться и приветствовать хозяев бала.

Костя отошел в сторону и, оглядевшись, искренне улыбнулся – рад был видеть крымского губернатора с супругой. А еще Мишу Дубельта, вдруг огорошившим его заявлением, что вскоре станет женат.

– Только не отговаривай меня. Владимир Иванович уже ох как старался, – предупредил он, с улыбкой наблюдая бальную круговерть: – Ставить в известность родных я и вовсе не намерен – однажды уже была попытка. Лишь заикнулся… даже имени девицы назвать не дали. Едва за холку не оттаскали, как нагадившего щенка! – зло оскалился он и хрипло выдохнул, с трудом успокаиваясь:

– Айбану восхитительна… «девушка, словно месяц» – с именем не ошиблись. Тиха, скромна, но глупо покорна, полагаю, не будет – взгляд хитроват. Дочь одного из Ширинских беев. Крымско-ногайский тюркский род, один из четырех сильнейших родов бывших Крымского и Казанского ханства. Будто бы кровь их от Чингизидов и корни ее уходят в Золотую орду. Эта будет достаточно знатна для них, полагаю… – зло усмехнулся, – впрочем, значения не имеет – возвращаться в Петербург я не намерен. Построю ей дом здесь – у моря…

– Но – вера, Миша, – тихо напомнил Константин.

– И с этим все просто – Ширины не отрицают возможности перехода в православие. Таковые зовутся потом Ширинскими – случаи были. Мою невесту уже обучает православный священник.

– Даже так, – задумался Константин, – не пожалеть бы тебе потом. И я не о женщине…

– О явной моей симпатии к татарам? – согласно кивнул Дубельт, – тут ты не прав – она существует в разумных пределах. И я говорил уже – хочу сделать все возможное, чтобы эти люди стали для нас не просто соседями, но и друзьями. Разумные люди. Вспомни… – блестели глаза друга, – везде случались восстания и мятежи низов – того же Халила в Османской империи или Пугачева у нас. И только в Крыму простой народ не был подвержен недовольству. В своей власти беи всегда опирались на него и были с ним солидарны. Здесь власть аристократии зиждется не на притеснениях, но на взаимном уважении. И я также уважаю их обычаи и образ мыслей. К примеру, то, что мы всегда считали якобы «долгом чести»… здесь же дуэли считаются самой позорной вещью. Вместо того, чтобы проливать свою кровь в единственном и странном сражении, они сохраняют ее, чтобы иметь возможность пролить ее во славу родины и за честь своего имени.

– И когда свадьба? – поинтересовался Константин, улыбаясь и слегка кланяясь проплывающей мимо в танце Амалии Петровне Пестель.

– Об этом извещу отдельно. Буду рад тебе и еще многих своих приглашу. Присутствие Великого князя станет там великой честью, первый гость будешь. Когда, спрашиваешь?.. Полагаю, что уже этой весной. Еще калым следует собрать, но это я уже решаю, – улыбнулся, как кот на сало…

– Кроме того, полагаю приурочить свадьбу к окончательному принятию одного решения и огласить его на пиру – это создание татарских боевых отрядов по подобию того, что уже есть в Севастополе. Но не только конных – им следует ставить более широкие задачи, нежели только штурмовые: патрулирование береговой линии и моря, устройство легких укреплений в слабых местах, а также защита их – на случай высадки с моря вражеского десанта. Чужие войска это, либо пираты – суть одна… Все игра та нейдет с ума! Только я не Севастополь – весь Крым защитить хочу, – хохотнул весело друг, блеснув глазами: – Уже решаю этот вопрос с беями и Пестелем… он ведь изрядно понимает во всем этом – настоящий вояка! С французами воевал, будучи зеленым корнетом, в 31-м в Польше во многих стычках участвовал…

Музыка смолкла и легкий шум отвлек друзей – вперед выступил Лазарев, представляя своего преемника:

– «Контр-адмиралов у нас много, но легко ли избрать такого, который соединил в себе и познания морского дела и просвещение настоящего времени… которому без опасения можно в критических обстоятельствах доверить и честь флага, и честь нации?..» Владимир Алексеевич как раз таков!

В возгласах и рукоплесканиях ответ Корнилова потерялся.

Затем последовал ужин, накрытый в соседней зале, а за ним опять танцевали… молодежь почти до утра. Бал удался.

С отъездом бывшего командующего флот на некоторое время получил передышку. К осенним штормам вернулась из испытательного крейсирования третья эскадра, в составе которой ходил паро-фрегат «Богатырь». Его посредством были проведены испытания новых морских снарядов со взрывателем ударного действия. Об успехе этих испытаний Корнилову докладывал сам изобретатель и артиллерист генерал-лейтенант Лехнер. Константин также при этом присутствовал, слушал внимательно… живо радовался, глаза горели.