Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Соавторы: Тамара Шатохина,Ольга Крючкова,Сергей Савинков,Марина Павельева,Мила Крымская,Савинков Сергей,Анастасия Мельникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 177 (всего у книги 348 страниц)

Глава 21

Очень быстро моя радость сошла на нет, как и улыбка – триумфа моего высочество явно не разделял. И пьян он не был, а вот раздражен точно был. Мелькнула мысль…

– Он наказан вами? Загорянский за это наказан?

– Беспокоитесь, Таисия Алексеевна? Так дорог вам? – тихо чеканил он слова. Как так вообще можно – почти шепотом и… будто забивая голосом сваи?

– Я и за вас, и за себя беспокоюсь – вы привлекаете к нам внимание, – кашлянула я и сделала приличное лицо: – Так и запретите игру сразу – ваши подчиненные станут молчать. Не желаете защитить Севастополь – не защищайте.

– Никогда самодуром не был и не собираюсь, Таисия Алексеевна. Так же, как и мелко мстить другу.

– Да за что⁈ – улыбаясь, шипела я сквозь зубы: – Я не присоединюсь к игре – не понимаю в военном планировании. Но что плохого, если этим займутся профессионалы? Кому от этого хуже? Вы же просто убедитесь: всё, что я наговорила – бред… или нет.

– Отойдем, – предложил он. Секунды подумал… и добавил чуть громче, перейдя на немецкий: – Herren! Приглашаю всех к катанию на воде – выйдем на лодочную прогулку флотилией. Алекс, Карл… вы не против размяться? Сколько у нас свободных лодок в наличии? Можно привлечь паром для дам, гондольер управится с шестом.

Предложения будто только и ждали…

А Константин, не сбавляя голоса, продолжал:

– Приглашаю составить мне компанию, Таисия Алексеевна. Заодно ознакомлю вас с условиями игры, в играх вы разбираетесь неплохо – буриме, неординарные загадки… возможно, есть что-то еще?

– М-мм…

– Прошу вас, – предложил он мне локоть. Удостоил вниманием, своим присутствием… снизошел? Милость проявил? Отказаться не казалось возможным. Вспомнился изгнанный в никуда камергер…

Сидя в лодке и крепко держась за борта, я насторожено молчала. Посудина двигалась ощутимыми рывками. Константин греб сильно и мощно, под тонкой рубашкой заметно и ритмично напрягались бицепсы – форменный китель он оставил на берегу.

Мы быстро прошли мимо гондолы – это с ее стороны доносилась музыка. Стоя в полный рост, ловко управлялся с длинным шестом гондольер в шляпе-канотье… одетый ярко, как итальянец. А на скрипке играл пожилой мужчина. Когда лодка прошла чуть дальше, я увидела его лицо – чем-то знакомое. И понятно было, что это не нанятый музыкант, а тоже гость, хотя играл он замечательно.

Константин вежливо кивнул пассажирам посудины – роскошно одетым дамам в возрасте. И только тогда… будто опомнившись, взглянул на мои побелевшие пальцы, вцепившиеся в борта.

– Простите, дальше пойдем тише, – сбросил он скорость и медленно заговорил, будто подбирая слова: – Таис… игра эта имеет условия: для нее потребуются подлинные карты Крыма… Необходимо будет грамотно выстроить фортификацию на подступах к Севастополю, рассчитать потребности в продовольствии, боеприпасах, живой силе… доставить и разместить все это. Оценить и сопоставить огневую мощь… намерения и возможности противника. Играющие делятся на две группы. Одни из них защитники Севастополя, а вот другие… не подскажете?

– Очевидно, это основные члены будущей коалиции: Османская империя, Великобритания и Франция. Еще я учла бы страны, поддерживающие недружественный нейтралитет. Они будут частично отвлекать на себя наши силы.

– Я не спрашивал совета! – нервно дернулся мужчина, – но представьте, что будет, если, набрав популярность (а это случится непременно), игра… чем-то подобная совету в Филях, вынудит названные выше государства привлечь свою дипломатию? Или как, по-вашему, они отреагируют на подобные инсинуации?

– Да как им будет угодно! – поразилась я подобной дури, – Российская империя не обязана жить, постоянно оглядываясь на чужую мнительность и боясь не угодить в мелочах. Это просто игра! Вот пусть наша дипломатия и выкручивается. Делать из мухи слона и наоборот – их работа. Но все равно Британия увидит здесь предупреждение. Поймет, что такой вариант развития нами предусмотрен и мы к нему готовы… пока еще только морально. Но может под влиянием резонанса, которого вы так опасаетесь, что-то сдвинется и в плане настоящей подготовки?

– Считаете – это допустимо? Бросать вызов настолько… конкретного плана?

– А мы кого-то боимся настолько, что обязаны оправдываться за характер настольных игр? Да посмеяться над этим и только! Но многозначительно. Наглая демонстрация уверенности – лучше, чем выглядеть наивными… – запнулась я.

– Договаривайте, ну же! Кем вы меня считаете? Чрезмерно осторожным… наивным глупцом?

– Прекратите… в таком тоне, Константин Николаевич! – возмутилась я, – вы – далеко не он, потому и обратилась с этим к вам. Но впечатление… да – вы не желаете допускать даже мысли о возможной конфронтации с Британией. И я этого не понимаю. Неужели только мне это нужно – мир для России?

– Вы перешли все допустимые границы, Таис… Пользуетесь тем, что женщина⁈ – повысил он голос.

– Я… в перую очередь – безусловный патриот своей страны, как и ваш отец! Огромная власть, которую он взял в руки… то, как бережно он ею распоряжается на самом деле… хотя мог бы самодурствовать.

– Вот как… полностью одобряете государя? – едко усмехнулся высочество, – похвально. Его не очень любят, больше хотели видеть на престоле Константина Павловича, отсюда и восстание на Сенатской.

– Уже за то, что повысил брачный возраст для женщин с 13 до 18 лет, вашуму отцу нужно ставить прижизненый памятник. Но, как и вы, я не одобряю применение телесных наказаний. Вы ведь уже отменили их на «Палладе». А Константин Павлович, в отличие от вашего отца, больше любил Польшу, чем Россию. На его совести Польское восстание… Бог с ним! В остальном же… Обидно, если в результате настолько осторожной дипломатии с нашей стороны, все планы Николая Павловича закончатся военным поражением России. Он не переживет этого, Ваше высочество. Просто не переживет… А с ним мы потеряем всё.

Я отвернулась, глядя на пруд и почти не видя его. Константин развернул лодку вдоль берега и потянуло ветерком. Он пах прохладой и немного болотом.

Весла мерно погружались в водную плоть, создавая воронки и оставляя потом серебристую рябь на воде. Я слышала отдаленные голоса с других лодок… а перед глазами все плыло от бессильных слез.

Только сейчас как-то… и понялось со всей ясностью: все самые страшные неприятности для страны начнутся не столько с поражения в Крымской войне, как со смертью Николая I – и правда не пережившего… Немца на российском престоле. Всегда уверенного в своих действиях и ответственности за них перед Россией, жесткого и даже жестокого Николая Палкина. Как это ни парадоксально…

Воспитанный поэтом Жуковским, Александр окажется слишком гуманным и мягким… и самым неуспешным правителем в истории России. Ни одна реформа, предпринятая им, не принесет больше пользы, чем вреда и не будет доведена до конца.

При Николае уже готовили отмену крепостного права, над этим работала комиссия из нейтральных лиц и специалистов по аграрному вопросу. Старались учесть интересы всех сторон, что нереально в принципе… но искали, изучали, думали.

Было предложение приватизировать находящиеся в залоге у государства землю и крепостных людей. А это больше двух третей дворянских имений и крепостных душ. Но Николай не принял такое решение сразу, поручив доработать варианты государственных компенсаций помещикам. И не обязательно деньгами.

Все это делалось в атмосфере строжайшей тайны. Император боялся, что помещики раньше времени «обрадуются» таким кардинальным переменам. Но работу комиссии торопил – крестьянские бунты вспыхивали периодически, а еще в рабочих руках нуждалась развивающаяся промышленность.

Его сын решил просто разрубить этот «гордиев узел», поручив принять решение по реформе самим помещикам. И началось… Крестьяне получили личную свободу, но без земли – ее они должны были выкупить у помещиков в течение 30 лет, взяв кредит у государства. Бунты и восстания «освобожденных» крестьян полыхнули с удвоенной силой.

Да что говорить?..

Университетская реформа породила недовольство студентов, «Народную волю» и ее террор против царя, который измученное его реформами общество встретило даже с одобрением. А там и Александр Ульянов, и его брат Володя. После Александра II так и не разгребли до конца… ни его сын, ни внук. Ослабленную Крымской войной и недоведенными до ума реформами страну затрясло войнами и почти все они были проиграны. А закончилось революцией. Реформа по отмене цензуры тоже оказалась лишней – из Англии написывал Герцен, накаляя…

– Я настолько огорчил вас, Таисия Алексеевна? – заставил меня вернуться в этот мир встревоженный мужской голос.

– Я хотела бы быть мужчиной, Константин Николаевич, может тогда вы бы ко мне прислушались, – незаметно сморгнула я слезы.

– Я до сих пор слушаю вас, а это уже много. Этим утром Сергей убеждал меня в вашей способности… гениальной прозорливости, если кратко. Несоответствие в вас возраста и знаний вместе со способностью к неординарным выводам… действительно шокирует, – чуть подался он ко мне, повышая голос: – И не просто шокирует, а и… бесит! Особенно непререкаемость тона, которым вы изъясняетесь. Сбавьте его. Ни возраст, ни опыт, ни положение не дают вам такого права. Хотя призна ю – такое бывает, когда человек совершенно уверен в своей правоте… Но вот что бы вам не ограничиться романсами, Таисия Алексеевна⁈ – мотнул головой высочество и надолго замолчал.

Уже когда мы направились к причалу, спросил еще:

– О чем вы беседовали с принцем?

– Принц…ем? А – Фредериком Августом, – выдохнула я, – о ценности семьи, о величественности церковных служб в наших храмах… Он чем-то расстроен, я вежливо поддержала разговор.

– И при этом умудрились не довести его до нервного срыва? С вами я почти получаю его. Каждый раз. Сделайте перерыв на сегодня, отдохните, расслабьтесь… Мой отец жив, все хорошо, – усмехнулся он, – а хотите, Таис… и я сыграю для вас на скрипке? – задержал он взгляд на гондоле со скрипачом.

– Кто это исполняет? – замяла я вопрос, – красиво…

– Адлерберг, министр двора… вы знаете его дочь.

Аня, да…

Аристократия, особенно мужчины, получали самое разностороннее образование. Отсюда и общие знания, и начитанность, владение несколькими языками, музыкальными инструментами. Навыки стихосложения, рисования…

А я получила хорошую такую взбучку. Светило солнце, а я немилосердно мерзла. Руки покрылись мурашками, познабливало. Термоневроз? Похоже…

Немного отвлекла нравоучениями Натали. Потом мы присели за стол, я что-то ела. Пить не рискнула – на острове не наблюдалось отхожего места. Все терпят, наверное… терпят и не подают вида. Или я чего-то не знала.

Зато присутствие Костика чувствовала всей кожей. Ну, на фиг… то Дубельта боялась, теперь его. Надо бы придержать коней, что-то я совсем спутала берега. И правда… чем больше вживалась в это время, тем сильнее перла из меня природная язвительность.

Дальше все гуляли по дорожкам, собираясь группами по интересам. Я окончательно прибилась к Натали, слушала ее и поддакивала.

Ближе к вечеру народ (в основном дамы) массово потянулся к лодкам, а остров стали оперативно готовить к концерту. Убирали столы, снимали тент с приподнятой над землей сцены и подобия оркестровой ямы с лавками для музыкантов. Расставляли на траве скамьи, припрятанные в недостроенном павильоне.

Причалив к берегу, противоположному тому, где ожидал меня Илья Ильич, дамы цепочкой направились к расположенному тут же зданию. Небольшой дом… здесь можно было умыться, привести себя в порядок и сходить на горшок. Прислуга подавала чистый каждой желающей.

А дальше мы вернулись и был концерт…

Сидячие места заняли прибывшая с Царицына острова императорская семья с именитыми гостями и люди постарше. Рядом с Ольгой сидел Карл, возле него Фредерик Август. И чего бы, кажется, такого? Но чувство праздника совсем потускнело и тихо уходило непонятно куда. И привкус такой… будто горечи.

Мы с фрейлинами теснились сзади, греясь друг о дружку – в толпе теплее. Я не догадалась взять шаль, а Ирма не думала, наверное, что задержусь так надолго. Та, что на мне – полосатая и тонкая, совсем не грела, зонт и веер на руке мешали, гудели от усталости ноги.

Уже знакомо вспыхнули в сумерках разноцветные фонарики. Шкаликами – на деревьях и подобиями лотосов – расставленные в траве. Я поискала взглядом конденсатор. В самой высокой точке Царицына павильона примостилась на шпиле бледная шаровая молния. По виду небольшая, пушистая, ласковая и послушная.

Когда «открыли» этот эфир?.. Если применение ему нашли пока только в развлекательной сфере. А могли бы бесплатно освещать дома, теплицы, улицы… С него могут работать маяки и еще куча всего.

Принять факт существования неисчерпаемой энергии, как уже доступной в это время, было трудно. Я всегда понимала скептиков – сама такая, но правы оказались энтузиасты. Таких, кстати, хватало…

Мне не раз задавали вопрос – как при свечном способе освещения сохранились потолочные фрески и лепнина? Мол, сколько тех служб в сельской церкви, а выбеливать закопченные потолки приходится каждый год.

Людям хотелось объяснений со сказкой или чудом, наподобие вот такого эфира, но приходилось их разочаровывать – факт то, что до средины XIX века царские резиденции в России освещались исключительно свечами. Позже появились масляные лампы. Еще позже был газ, потом электричество.

Но свечи были всегда. Вплоть до 1917 года. Сохранились документы на закупку – огромные партии доставлялись из Парижа, наши не дотягивали до заграничного качества – коптили сильнее. Сложились определенные нормы их расходования, и они известны. Например, одной фрейлине полагалось в сутки четыре стандартных белых свечи, одна желтая ночная и три сальных.

А чистили потолки и стены… Зимнего дворца, к примеру – летом. Когда весь двор переезжал в летнюю резиденцию. И чистили хлебом. Его пористая структура позволяла мягко очищать от копоти фрески, лепнину и другие элементы декора, не повреждая их.

И мне бы тоже хотелось…

Так хотелось, чтобы кто-то так же – простыми словами разубедил меня в странной природе этих шкаликов. Так проще жить, легче и понятнее. Но вот беда… я уже подержала один такой в руках – пустой и беспроводной. И снова эта дрянь занимала все мысли, отвлекая.

Но музыка впечатляла, танцоры мне тоже нравились. Нравилось всё – потемневшее небо, грустная луна на нем, красиво окруженная ночными облаками, ее дрожащее отражение на воде. Солнце первый раз полностью скрылось за земной кромкой и «гражданские» сумерки потихоньку превращались в «навигационные» – на небе уже просматривались звезды, по которым раньше и ориентировались.

Голоса вечером и над водой звучали как-то иначе. А стоило музыке чуть стихнуть, в заросшем камышом и кубышкой углу пруда сразу же начинали «петь» лягушки.

А потом Львов объявил новый романс… автора, то есть меня, назвали, но на поклон не вызвали, к счастью. Прячась за спинами девушек, я слушала, прикрыв глаза. Пел молодой мужчина и пел, конечно, иначе, чем я. Музыку не переврали – нет, и он прочувствовал романс, что важно. Просто… каждый кто пел, пел его немного по-своему. И каждый раз он звучал иначе, оставаясь неповторимым.

А потом слуга накинул мне на плечи… плед? Покрывало? А в руки сунул корзинку с клубникой.

К сцене вышел Константин со скрипкой в руках…

Глава 22

Плед я оставила на спинке скамьи. Тянул он на подарок или нет, неважно. Просто – чужая вещь. А клубника – просто гостинец, ее принять можно.

Сойдя с парома, растерянно поискала взглядом Илью и лошадь, но сумерки, даже светлые, странно меняли зрение – чуть дальше… и видно уже так себе. А еще начались общая толкотня и суматоха: от лодок и парома подходили люди, суетились, встречая их, слуги; одна за другой отъезжали кареты, всхрапывали, звякали сбруей и глухо топали лошади. Все это двигалось, путалось… И я не стала ждать или звать, а пошла прямо к месту, внимательно глядя под ноги, чтоб не запнуться о травяную кочку.

Странно… молодое тело. Я в этом возрасте буквально на крыльях летала, а здесь почти постоянная усталость. А у них тут чахотка в моде… хоть бы не это.

Мужчина уже оседлал лошадь и ждал меня у той самой деревины.

– Раньше уйти было – никак… Ты голоден, Илья Ильич, хочешь? – устало предложила я клубнику – на самом донышке правда. Девочки тоже скромно угостились – по ягодке: – Я так наелась ее с утра… медведь столько не съест. Ты же без еды, так хоть ягода…

– Со мной поделились, покормился я, барышня. Не извольте беспокоиться.

Я кивнула – ладно… нет, так нет. Позволила поднять себя в седло и почти привычно уже уцепилась за седельную луку. Илья вел лошадь шагом и нес корзинку. Мимо неспеша проезжали всадники, поскрипывая рессорами, тяжело проплывали груженые экипажи.

Руки и губы у меня пахли клубникой. И ужасно хотелось плакать… Сейчас уже было можно – никто не видит.

– Барышня, – остановившись вдруг, позвал меня Ильич: – Не побрезгуйте – чистая одежка, может набросите? Носом вон шмыгаете… Отсыреете совсем, пока дойдем до места.

– Д-давай, – согласилась я. Он солдат, значит человек закаленный, а я и правда продрогла. Или это нервы?

Укутавшись в его куртку – только недавно введенная Николаем удобная кавалеристская форма для нижних чинов (выставки исторического костюма были моей слабостью – ни одну не пропустила) и немного согревшись, я опять вернулась к слезам – нечаянно и как-то очень естественно. Навалилось все разом, собралось до кучи… доброта и забота почти незнакомого человека, вина за то, что ждал меня полдня, клубника, скрипка эта… воспоминания проклятые!..

Павильоны на островах закрывались для посещения в октябре и до конца апреля. Мы называли это время «просушкой» – «закрыть на просушку». Постоянная влажность влияла на внутренние интерьеры и состояние экспонатов… да что там! Даже в туристический сезон павильоны не открывали для посещения в сырую дождливую погоду.

А до открытия сезона нужно было высадить цветы и привести в общий порядок садики.

Работали профессионалы, конечно, мы помогали в порядке волонтерства. И был там один мальчик… очень талантливый мальчик. То ли садовник… да это неважно. С ним приезжала девочка. С большим уже животиком, тихая и улыбчивая, как солнышко. Для нее мы убирали ограждение с лавочки, и она сидела и просто смотрела, как работает ее мальчик. И он тоже часто поглядывал на нее, смотрел… Модная длинная челка мешала, и он собирал ее резинкой. Но привычка расчесывать волосы пятерней никуда не делась. Делая перерыв в работе и сдернув рабочую перчатку, он медленно проводил пальцами по бритому виску. Глядя на свою девочку.

Мне было тогда… да, наверное, лет двадцать восемь? И, наглядевшись на них… никогда до и после этого я не чувствовала настолько огромного желания любить и быть любимой. Даже не желание – острая потребность, необходимость. Больно, горячо, нежно… несбыточно! Их чувства буквально электризовали воздух, заряжая его… или питая собой эфир – кто знает?

Просто взгляды…

Я долго болела потом этим несбыточным. Успокоилась со временем, прошло конечно. А сейчас вернулось с немыслимой силой. Вдруг, внезапно! До отчаянных слез и знакомой боли в груди. Буквально размазав меня этой своей несбыточностью.

Здесь я ни в ком не искала мужской интерес, даже в голову не приходило. Вначале вообще было не до того… да не до всего – жила в постоянном стрессе и страхе разоблачения. Жила в напряжении, выверяя каждый свой шаг и подбирая слова согласно здешней разговорной манере – хорошо, писем и мемуаров этих времен читано было немеряно.

Но вот я ожидаемо задумалась о смысле своего существования здесь, принимая кстати вариант с Весниным. И тут же осознала, что можно придать ему настоящий смысл, приняв на себя миссию корректора и попытавшись сделать будущее хоть немного лучше. Ведь волею судьбы я оказалась буквально в эпицентре принятия решений, в зоне влияния, можно сказать.

Ну не зря же это⁈

И тут почти сразу представилась возможность… нереально удачный шанс – близкое знакомство с влиятельным человеком. И я схватилась за эту единственную возможность! Спешила донести, убедить… влияла блин, как могла, зная, что времени мне отпущено критически мало. Где-то косячила в волнении и на эмоциях – характер мой оставался при мне, он никуда не делся.

И что-то я успела, в чем-то меня услышали.

Но думаю… не случись того самого мужского интереса, слушать вообще бы не стали. Отвели бы взгляд, прошли мимо, отмахнувшись, как от мухи. Но пушистые ресницы, детские губки бантиком и претенциозная попытка судить о вещах серьезных – смесь та еще, похоже. Раз зацепило.

Внешность важна, кому это знать, как не мне? И вот она есть у меня – приемлемая… и даже приятная, пускай и не в моем вкусе. Тая юная копия своей мамы, а Елизавета Якобовна красивая женщина, совсем еще молодая. Может и я со временем… грудь превратится в Грудь, станут округлыми и мягкими руки-веточки…

Но мною и так уже интересовались. Совершенно нечаянно я заинтересовала собой даже не одного, а двух мужчин.

Вот только Сережа Загорянский, незаметно проникший в душу глубже, чем мне хотелось бы, не предпринял даже попытки… хотя и обозначил свою симпатию. И если подумать… скорее всего, он уже несвободен. Еще не женат, но помолвлен может быть. Прервать помолвку, в это время означало глубоко оскорбить и опозорить не только невесту, но и всю семью. Ее родственники могли вызвать на дуэль и вызывали… и убивали. Поэтому рвали помолвки крайне редко, в исключительных случаях. Она дело чести, данное мужчиной слово – уже почти брак.

Может я и выдумала ее, но очень похоже, что «совсем нечего вам предложить» от Загорянского той же природы, что и Дубельтовское «не смогу просить вашей руки». Серьезная, весомая причина этому должна быть.

Но та наша прогулка и романтическая атмосфера свадебного вечера, пронизанная таинственностью эфирного света и звучащая в унисон с красотой парка, уютом крытой аллеи… Плюсом ко всему этому – интересный молодой мужчина в парадной морской форме. А я живой человек, между прочим. И все-таки женщина, как оказалось.

Любовью это точно еще не было, но отпусти я себя и разреши… С ним могло бы – запросто. И даже обязательно…

С Константином – нет, здесь я всегда настороже. Понимание недопустимости, невозможности и несбыточности всегда было и есть. Но разбередил он, растравил снова душу! Скрипкой своей, клубникой, вальсом, взглядом в мою сторону… так похожим на взгляд того мальчика. Хотя я могла понять неправильно… в почти темноте «навигационных» сумерек. И лучше бы так оно и было.

Но он и правда играл для меня – на скрипке, а мог еще на рояле, органе, виолончели.

Восторженный, порывистый и взрывной, как отмечали современники. С поразительной способностью держать себя в руках – как уже знала я.

Бесконечно уважая отца, в юности он как-то встал перед ним на колени, признавая мудрость и высокое превосходство – мальчику свойственны были порывы. Верующий, в отличие от матери… впрочем, как и все моряки, особенно в эпоху парусного флота, он регулярно посещал храм и даже пел в церковном хоре. Хотя и сам Николай, с его звучным баритоном, часто стоял на клиросе вместе с певчими.

Костя… будучи на полголовы ниже братьев, даже в юности выглядел величественно, как ни один из них – это признавали современники и я с ними согласна. И как жаль… как же мне жаль было сейчас, что не для меня он – этот мужчина. Далеко не мальчик уже… С привитой с детства ответственностью за свои поступки, склонностью к внутренней дисциплине, по-военному собранный и амбициозный.

Может и правда… и даже скорее всего – он был бы лучшим императором, чем Александр.

Хмыкнув, я вытерла глаза и огляделась – мы подходили к домику. Уже встав на землю, я погладила лошадку, почесала ей между ушами – добрая скотинка. Отпустив Илью, поднялась в дом, а дальше было немного суеты, как обычно… уютные огоньки свечей на бюро и прикроватном столике, Ирма со свежей ночной рубашкой.

Неплохо? Намного лучше, чем можно бы ожидать. Всё для меня складывалось на удивление удачно, нужно признать уже это и перестать играть в дохлую кошку. Слезы для слабых.

– Барышня, из почтовой конторы добежали – еще днем прибыло вам письмо, – вручила мне горничная плотный пакет, подвигая ближе подсвечник. Письмо было от Елизаветы Якобовны.

Первая мысль – случилось что-то? И даже сердце дернулось. Я заспешила, разрезая верхнюю бумагу и разворачивая исписанный лист. Понимая и принимая для себя через это беспокойство, что маменька давно уже не чужой для меня человек, важный.

Вначале она кратко рассказала о делах в имении (видно понимая, что Тая далека от этого), обрадовала, что нога у Миши почти зажила, но сокрушалась, что легкая хромота останется, а значит о военной службе речь уже не идет.

Но она уже все решила:

'… буду приучать его к хозяйствованию. И мне на старость подмога, да и вы с ним, думаю, мирно обойдетесь. Коль и оставлю на него имение, то оговорю, чтобы половина дохода отписывалась тебе. Для острастки (искушения случаются) будет за исполнением сего приглядывать человек честный и знающий. Отпишись не расстроилась ли ты, все же наследство было бы целиком твоим. Да и будет, если согласия твоего на мое решение не станет. Но Мишу сильно жаль оставить безо всего, хороший он и способности к управлению имеются.

Об этом говорила я и с Весниным Андреем Сергеевичем, бывшего к нам проездом. Недовольства своего по этому поводу он не выказал. Гостевал три дню, говорили мы много и показалось мне, что он не так много смыслит в сельском хозяйствовании. Был невнимателен к моим разъяснениям и отзывался поверхностно, что и понятно – призвание его и обязанность состоит в лечебном деле.

Письмо отправляю с ним. Думаю, что вскорости состоится и ваша с ним встреча, а там и помолвка. Человек он приятный и обходительный, да и с виду хорош, а я хочу тебе только счастья.

Маменька твоя. Елизавета Якобовна Шонурова.

Писано двадцать осьмого числа месяца июня'.

Устно маменька выражалась более прогрессивно, но это общая тенденция – поверять бумаге речь более вычурную и «грамотную». Я столько подобного перечитала в свое время… А уж выспренные стихи пиитов! Того же Жуковского…

В той части, где о наследстве, письмо меня не расстроило.

Так сложилось, что о нем я думала в последнюю очередь. За незнакомого Мишу порадовалась – пусть выздоравливает, но вот упоминание о Веснине… Думать о нем сейчас не хотелось.

Уже лежа в постели, я все обсасывала в уме подробности вечера, понимая со всей ясностью – интерес ко мне высочества уже не тайна для тех, кто везде имеет глаза и уши.

И наша прогулка по Александрии, и вальс, и катание на лодке… трудно не соотнести со всем этим его упорный взгляд в сторону фрейлин во время игры на скрипке. И то, как он играл, тоже… Музыка умеет сказать. Даже когда мы сами еще толком не знаем – стоит ли говорить и о чем собственно?

Но если отбросить глупые мечты – вздохнула я, устраиваясь на подушке удобнее – чем все это может грозить мне?

Ну-у… во-первых, вот прямо скоро примчится Веснин. И не на крыльях любви (что-то не спешил он с этим, гостя у маменьки), а потому, что будет велено. Да и письмо мог занести сам, а не оставлять на почте.

Во-вторых, так же вот прямо скоро… меня или отправят к тем родственникам в Питер, или изолируют в этом домике. Не в буквальном смысле, понятно, но службу при Ольге Николаевне однозначно можно считать законченной.

В-третьих… это вряд ли, конечно, но могут лично указать мне моё место, строго предупредив.

И все это, в принципе, не так страшно. Просто нужно быть готовой.

Косте не позволят бесконтрольно свалиться в любовь. Папенька уже присмотрел для него невесту по статусу и в интересах империи. Так же поступили с Ольгой, допустив то, что было выгодно кому-то, а не ей. И только Мария Николаевна с ее сволочным характером смогла отстоять и себя, и свои интересы. Выйдя замуж на свое усмотрение, она просто освободилась от девичества, после чего и пустилась во все тяжкие.

Но Костю и заставлять не придется. Скоро отец отправит его в поездку по Европам с наказом обязательно заглянуть в Альтенбург и посмотреть там одну из принцесс – Александрину… что-то там еще два раза… Саксен-Альтенбургскую.

Ее портреты писали Винтерхальтер, Гау и Каульбах, ей посвящал вальсы и кадрили Штраус, и она по праву считалась одной из красивейших женщин своего времени.

Но эффектная внешность была ее главным и единственным козырем, закрывающим недостатки воспитания и образования. К глупым выходкам, громкому хохоту и визгам принцессы относились как к шалостям ребенка. И даже хриплый гортанный голос, резонирующий с внешностью, не портил приятное впечатление.

«Красавица в самом широком смысле этого слова, и даже подле такой выдающейся красоты, какой отличались все члены русской царской фамилии, она все-таки производила чарующее впечатление».

И тут уже без шансов для Константина. Огромной силы первое чувство, любовь с первого взгляда. А какие слова о ней в его дневниках и письмах! Куда там Соломону с его Песней!

Какое-то время он даже будет счастлив, родятся дети, но постепенно, постепенно… ко всему, его жена еще и ударится в спиритизм. Его еще называли «столоверчением». Даже ребенка из-за этого потеряет – случится выкидыш.

Другой слабостью великой княгини были дела амурные. Красавица оказалась любвеобильна, при этом увлекалась как мужчинами, так и женщинами. Ее дружбе с фрейлиной Анненковой приписывали провокационный характер. Злые языки поговаривали, что во время своего отдыха в Швейцарии великая княгиня оказалась замешана в неприятной истории. Якобы, чтобы замять ее, пришлось отслюнявить крупную сумму матерям девочек 14 и 16 лет.

Простить такое Константин уже не смог. Тут и появилась молодая актриса, вторая семья и дети в ней. Все эти дрязги мешали нормальной жизни и карьере. В конце концов, полупарализованный, он окажется на попечении жены, которая не даст ему видеться со второй семьей и станет напоказ злорадствовать по этому поводу. Ну и отхватит, в конце концов…

Все зло мира от баб?

В этом случае не поспоришь.

Сейчас трудно представить Константина таскающим жену за волосы и лупящим тростью, но так будет. Все будет – несчастливый брак, вторая семья, конфликт с племянником по этому поводу, конец карьеры, инсульт… Коту под хвост все, что жизнь щедро обещает ему сейчас – с его-то способностями, возможностями, амбициями. Но что-то он, конечно, успеет, что-то сделает.

Утром я проснулась поздно, никто меня не будил, и даже кот не явился. Немилосердно давило на мочевой, и я буквально скатилась с кровати к горшку. Пришлось пересидеть какое-то время на полу – пошла кругом голова. Последствия сотрясения еще сказывались.