Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Соавторы: Тамара Шатохина,Ольга Крючкова,Сергей Савинков,Марина Павельева,Мила Крымская,Савинков Сергей,Анастасия Мельникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 216 (всего у книги 348 страниц)

Что это – женская глупость? Зачем вообще она суется в это? Как и в особенности высадки десанта. Откуда ей знать о подобном, почему считает, что разбирается во всем этом и даже имеет право давать советы? Это даже не изобретательство, к коему у женщин могут быть способности, а внутренняя политика государства и вопросы военной тактики. И почему – именно сейчас, Господи?! Когда он только-только окунулся во всю эту преступную грязь и всей душой ужаснулся ей?

Болела голова. Константин не знал, что с собой делать. Напиться? Но отрезвление когда-нибудь наступит, а вопросы никуда не денутся. Поговорить об этом с кем-нибудь? Не с кем – Таис его тайна, она сама этого хотела.

Он не хотел верить, отказывался… что ее советы продиктованы кем-то со стороны. И в глупость ее верить не хотелось – это стало бы глубочайшим разочарованием. Признать ее было равно потере всего, что он чувствовал к этой женщине.

И то еще, как спокойно и рассудительно отдавала она его другим с единственной просьбой – на дать ей об этом знать. Разве может так… человек любящий? Заботящийся о его удобстве – да, но – любящая женщина?!

Пожалуй, это окончательно и добило.

Несколько дней он не прикасался к письму. Убрал его с глаз и постарался забыть… не получилось. Сел потом разбираться по каждому пункту – по порядку, заставив себя отмести в сторону тот факт, что письмо написано женщиной.

Только разум, только холодная логика.

Разложив на столе карту Крыма, долго изучал ее применительно к выкладкам Таис об отражении десанта. Опять же, посоветоваться об этом было не с кем – пулемет, пока он не состоится или идея его не будет отметена, является государственной тайной. И приходилось признать… он старался быть объективным и признавал, что да – грамотно организованные огневые точки подобной мощности смогут предотвратить высадку. Да просто потому, что такого не ожидают! Но только при условии, что подобная скорострельность окажется реальной… а это пока еще не факт – только предположение. Строить же оборонительную тактику только на предположении нельзя, невозможно.

Дальше… форма метательного заряда.

Вполне. Обтекаемость его обязательно даст меньшее сопротивление, а это повлияет на дальность выстрела. Но под такой заряд и орудие потребуется другое. А это проектирование, поэтапная разработка, строительство производства. Траты и время.

Что еще?

Железная дорога в Крым. Она просто не представляет себе масштабов подобного проекта! Это не то, что не к нему… это даже не к отцу – к Господу-Богу.

А дальше она пыталась оправдать свою попытку лезть куда не следует. Получилось неубедительно, насколько он ее знал…

Поход в море должен был отвлечь, хоть как-то помочь. Сейчас он нуждался в любой, малейшей помощи – внутренне метался и злился. На нее, на себя, на расстояния. Глаза в глаза… и он сразу все понял бы. А так… вечерами умирал внутри, пряча это от чужих глаз. Утром все казалось не так страшно, и опять он искал объяснения и оправдания Таис.

И не находил их... может быть – пока?.. Хотя и хотел этого больше всего на свете.

Глава 16

До воскресенья оставалось два дня и оба я прилежно постилась. Пост не был наказанием себя, просто я готовилась к исповеди.

Исповедовали до начала службы, я и подошла пораньше. Слишком, пожалуй, рано – не рассчитала. Еще продолжалась ночь и Новый замок только-только просыпался – в полутемных коридорах тенями сновала прислуга, звучали тихие голоса, шаркали подошвы…

Церковная дверь не скрипнула, но из-за моей спины потянуло сквознячком, склонившим на сторону огоньки свечей, теплящихся под образами. Священник уже начал… или еще не закончил читать вступительные молитвы, которые они всегда читают перед Литургией. Я едва не чертыхнулась, понимая, что мешаю и испуганно перекрестилась.

Но фигура в церковном облачении никак не реагировала, стоя перед Царскими вратами ко мне спиной и продолжая:

– Боже, очисти мя грешнаго и помилуй мя-а… – чуть помолчав, священник продолжил: – Царю небесный, утешителю, души истины…

Почти песенный речитатив навеял... и я молча пропевала вместе с ним продолжение: – Сокровище благих и жизни подателю, приди и вселися в ны…

Одна из молитв, которые я знала назубок, хотя ни разу не уверена – смогла бы проговорить ее, а не пропеть? Она из того самого музыкального альбома Оптиной пустыни и была прослушана в дороге бесчисленное количество раз. Исполнял ее Весенний Лель, как я назвала его для себя. Напев, вдохновенно пропеваемый чистым, транслирующим внутреннюю радость голосом казалось звучал в ушах и сейчас.

И то ли вспомнилось – то и там…

Но в глазах защипало, а потом так и вообще… придерживая живот, я брякнулась на колени и на какое-то время выпала из жизни. Но вступительные молитвы наконец закончились и на голову мне опустилась епитрахиль.

– Облегчи душу перед Господом.

– Грешна, Господи, – хлюпнула я носом и в очередной раз вытерла его платочком: – По моей вине страдает человек. Тяжко страдает. Из-за моей непродуманности, недомыслия и… и грубости тоже. Я дура такая, Господи-и-и, – провыла я и замолчала, опять давясь слезами.

– Это все? – осторожно поинтересовался священник.

– А разве мало? – поразилась я, – я безответственно сглупила, и теперь страдает невинный.

Прочитав надо мной разрешительную молитву, он дал целовать крест и отступил в сторону, давая проход к Евангелию – на колени я рухнула прямо у входа.

В голове образовалась тихая такая пустота, как всегда после выплаканных слез. Нервный срыв – понятно… Прослушала Литургию, стоя в уголке, чтобы не мешать никому, немного посидела… подходила к причастию, как и положено.

Мой прибитый вид говорил сам за себя и после службы ко мне не подошли ни Ольга, ни Анна Алексеевна.

– Рассказывайте, – присел рядом со мной Базаров, когда мы остались одни.

И я рассказала. Спокойно уже, без ненужных воздыханий и слезливости.

– Вена… – задумался священник, – а клиника, говорите, как называется?

Я ответила, глядя с надеждой – придумал уже что-то?

– Не стану покамест ничего обещать, – медленно кивнул он, раздумывая: – Вам не следует казнить себя, все еще обратимо, так ведь? Обратимо… Ступайте, Таисия Алексеевна, с Господом вы примирились, примиритесь и со своей совестью, отпустите уже свой грех, – благословил он меня и… собственно, и все – я спустилась к карете. Села в нее и уехала домой.

Сказать, чтобы совесть моя совсем замолчала, не скажешь, но… таки действовало.

С аппетитом поев, я глубоко вздохнула, настроилась и занялась делом – села за проект детской коляски. Фредерика пока не привлекала к этому делу – нужно было продумать основу конструкции, и чтобы она не вызвала ненужных вопросов своим передовым видом.

Сложность здесь, собственно, представляли только колеса – действительно сложный инженерный продукт на это время. Трясти дитя по брусчатке на голых ободах, значило применить к нему пытку. Пружинной или ременной амортизации будет недостаточно, нужен резиновый бандаж на колеса. Да и сами они… тот же обод, не говоря уже о спицах – деревянные склонны к растрескиванию, а металлические к коррозии. Второе все-таки предпочтительнее, так как долговечнее… – закусила я кончик карандаша.

Как устроена шина, я знала. Все знают: сама основа – камера… пускай на это время – парусиновый корд, пропитанный каучуком, раз эластичной синтетики еще нет. Ну и наружное покрытие – защита от повреждений.

Автомобили на похожих шинах появятся только ближе к концу века. Меня же устроили бы и самые примитивные, не пневматика – вес автомобиля и детской коляски не сравнить.

На следующий день я направилась в банк, который давно уже был для меня чем-то вроде справочного, а после него и в "патентное бюро". Справку обещали найти в течении недели, но я щедро оплатила срочность и, пообедав в неплохой ресторации рядом с чиновным учреждением, через пару часов узнала, что такое изобретение, как шина, уже существует.

Звучало так: «усовершенствованное колесо для повозок и других передвигающихся объектов» авторства шотландского изобретателя Роберта Уильяма. Он и опередил-то меня всего на два года… но патентовать шины я и не планировала.

И к лучшему, меньше вопросов. Настроение потихоньку выправлялось. Вчерашняя исповедь это или погода способствовала – сухо, ясно, небольшой плюс. Воздух свежий, хоть пей его даже в центре города. Небо синее-синее…

Повеселела и тут же потухла, даже не дойдя до угла, за которым ждала карета.

К той же ресторации, которую я покинула – часа не прошло, подъехал открытый наемный экипаж. Бодро выскочив на тротуар, Фредерик помог выйти из него молодой, прилично одетой женщине. Что молодой, понятно было по тому, как она двигалась, лицо скрывали поля капора. Мой муж галантно предложил ей руку и пара скрылась за дверью, аккуратно прикрытую за ними швейцаром.

Нежданчик... если по Светке. Он самый и есть…

Уже сидя в карете, я обнимала и поглаживала разволновавшийся вместе со мной живот и соображала – по идее ничего страшного не случилось, даже наоборот.

Благодаря мне Фредерик стал на путь исправления и продолжает… скажем так, исправляться. В правильную сторону движется. Но как-то… слишком демонстративно. Слухов не хотелось бы. Дядюшка Вильгельм понятно только обрадуется – ну, а как? Тоже ж мужик был, погулял свое. Я же… цеплять рогами дворцовую лепнину на потеху всем знающим нашу семью было как-то не комильфо.

Я растерялась, наверное и не совсем понимала, что чувствую. Старалась отнестись к новости легко, с юмором. Но неприятно было – факт, и даже очень неприятно. Радоваться за мужа не получалось – эта ресторация популярна в городе и их обязательно увидят. Уже подъезжая к дому, понимала, что по фигу мне на реакцию опчества – смешки, пересуды… Не волнует. Обижало наплевательское отношение конкретного человека.

Понятно, что рассказывать ему о своей задумке с коляской я не стала, хотя и собиралась сделать это вечером. Показать рисунки, чертежи, посоветоваться… Решила, что в свете последних новостей не стоит оформлять патент на него. Наш развод оговаривался и раньше, но теперь, скорее всего, он случится сразу, как только ребенок получит фамилию. А патент… ну что – патент? В Германиях хоть и не уравняли еще женщин в правах с мужчинами, все-таки мыслили уже более прогрессивно, чем в той же России.

Пробьюсь? Ну… хотя бы попытаюсь.

Кое-как выдержав семейный ужин, сослалась на усталость и сразу поднялась к себе. Понятно, что первый шок от понимания новых реалий нужно было просто переждать – не так и больно по мне ударило, но с патентом к утру я определилась окончательно.

Через неделю где-то сидела за столом в Отделе по полезным новшествам при Королевском департаменте торговых дел. Именно этот орган проводил экспертизу и выдачу патентных заявок. Как мне разъяснили, патент должен являться «неочевидным» – не общеизвестным то есть, а еще обязательно полезным. Сроков, ограничивающих его действие, не существовало, но изложить его я должна была так, чтобы «применение его на практике было доступно не только уму изобретателя». Значит четко и понятно изложить.

Экспертиза не предполагала ограничения по времени. Заявку могли рассматривать сколько угодно долго.

Веер нервно затрепыхался в моей руке.

– Но мой ребенок вскоре появится на свет! – возмутилась я, – и его здоровье будет напрямую зависеть от регулярности прогулок на свежем воздухе.

– А разве устройство, имеющее название… «детский экипаж» – заглянул чиновник в описание, – так сразу и появится – одновременно с вручением вам патента, фрау Гогенлоэ-Ингельфинген? Экипаж предстоит еще изготовить и уверяю вас – желающих заняться подобным так быстро не найти.

– Отчего же? – уверенно расправила я плечи, – производство детских экипажей будет налажено в Великом герцогстве Саксен-Веймар-Айзенах в мастерских самого Карла Цейса.

Помолчав довольно долгое время, но вникнув-таки в сказанное, дяденька в мрачном сюртуке и нарукавниках спросил наконец:

– Простите... а Карл Цейс?..

– Величайший ученый и механик, создатель самого современного микроскопа, – отрапортовала я.

– Но тогда направленность его мастерских не соответствует заявленному вами изобретению. И, кроме того… патент будет отозван, реши вы регистрировать его где-либо еще, кроме Вюртемберга.

– Но на его основании я же могу открыть производство в другой стране? Мастерские Цейса в Йене в этом плане меня вполне устраивают.

– Право открыть производство у вас действительно имеется… – растерянно пожевал губами чиновник.

– А если это будет совладение… совместная с иностранцем собственность? – деловито уточнила я, – не хотелось бы нарушать закон.

– Вероятно… – потер он лоб с мучительным выражением на лице, – оставлю вас ненадолго, мне необходимо советоваться.

Вернулся он скоро и не один. Тучный усатый мужчина с умным взглядом заставил меня еще раз повторить то же самое. Еще час где-то мы обсуждали детали, к примеру:

– Почему вы желаете оформить патент на себя? Мужчины лучше разбираются в подобных делах, – смешно шевелил усами старший чиновник.

– Принц Гогенлоэ-Ингельфинген дипломат, а еще у него обязанности в свите короля. Участие в наследнике он примет после, когда тот выйдет из младенческого возраста. До тех пор это заботы матери, – мягко, но решительно отрезала я.

Или:

– Обязательное условие патентования – полезность… Почему вы считаете подобное устройство полезным?

– Врачи утверждают, что прогулки на свежем воздухе обязательны для детей. И разве вы сами не замечали – после прогулки и аппетит лучше и сон крепче. То же самое касается детей – они те же люди, просто маленькие. Да вы должны знать – доктор Земмельвейс, Вена… король пригласил его в Вюртемберг, как незаменимого специалиста. Его королевское величество заботится о здоровье своих маленьких подданых, – вдохновенно лепила я. Если они даже о Цейсе не знают…

Смертельно хотелось в туалет.

– Простите… в связи с моим неприличным положением… нельзя ли посетить известное место? – не выдержала я наконец.

Тупые взгляды друг на друга и озарение наконец… смущение двух мужчин… моя гордая осанка и искренняя благодарность за понимание.

Вопрос посещения туалета, а за ним и получения патента решился просто – будто одно подтолкнуло второе. Или со мной хотели распрощаться как можно быстрее.

И не с бухты-барахты прозвучало здесь имя Цейса – в связи с изготовлением деталей коляски, перед глазами давно уже стояли идеально выточенные трубочки и детали микроскопа. Как и никелированная рама и ручки современной мне коляски.

Больше того – на Цейса работает именитый дизайнер… художник то есть. Кроме того, будущий оптический гигант только-только раскручивается, как я поняла из разговора с профессором Вундерлихом. Делает первые шаги и деньги нужны ему, как воздух. Прямо сейчас, как можно быстрее. А поштучное, сольное, только на заказ производство микроскопов не может их дать. Кроме того, у Цейса на это время еще есть конкуренты. Быстрые деньги нужны ему даже больше, чем мне коляска.

А что их даст, если не производство вещей популярных? На своих детей, как правило, денег не жалеют, особенно люди обеспеченные. А именно на них будет ориентирована наша продукция. Дальше сами промышленники станут искать и обязательно найдут способ сделать товар более доступным для населения со средним достатком. Патент придется подождать, но это просто время… теперь дело за Цейсом. Или кем-то другим.

Я ничем не рисковала, называя это имя. Ну да – решила воспользоваться им, и что теперь? Согласится – молодец. Нет – жаль, поищу кого-то еще.

В ожидании патента я написала в Йену письмо. Объяснила, почему обращаюсь к нему, грамотно, надеюсь и по-деловому изложила саму идею и перспективы ее внедрения. Она обещала быструю прибыль, особенно если задействовать рекламу. Я и сама могла поучаствовать… а еще лучше – выяснить, кто из самых обеспеченных семей в наших странах ожидает в скором времени пополнения.

Письмо ушло. Отец Иоанн молчал, Фредерик вел себя как ни в чем не бывало. Земмельвейс страдал в Вене, полагаю…

На воскресные и праздничные службы я стала ходить регулярно – чувствовала потребность, чего нельзя сказать о посещении королевской библиотеки. Свои визиты туда я прекратила. Похоже вначале это осталось незамеченным, но потом… потом в Пряничный домик стали регулярно доставлять печатные листки самых весомых и влиятельных государственных образований из числа Германий.

Я не понимала.

То ли это забота такая почти отеческая, за что респект конечно… то ли я уже нахожусь на королевской службе в роли аналитика. Если второе, то служба предполагает обязанности и отчетность. А какое на фиг… если мне рожать через месяц.

К концу февраля нервы опять натянулись до предела.

Больше того – я физически стала неважно себя чувствовать. Выглядела так же – темные пятна на носу и под ним, легкая одутловатость лица и отеки ног. Все в пределах нормы, насколько я знала, но еще я не высыпалась. Обращаться к врачам было глупо, хотя Фредерик и настаивал, наблюдая мой нервный сонный вид. Что хорошего мог посоветовать здешний эскулап? Тот же наркотический парегорик, как средство для сна?

Даша готовила сонные чаи, но если вначале они хоть как-то помогали, то потом я просто делала вид, чтобы не расстраивать ее и не волновать – тихо лежала по полночи с открытыми глазами. Думала.

Думала, думала…

Не было писем от Кости. Несколько месяцев уже прошло, а их все не было. Беспокойство за его здоровье или даже жизнь я сразу посчитала глупостью – Ольга была спокойна, как и всегда, а уж ее-то известили бы в первых числах.

Анна Алексеевна не могла бы скрыть от меня его письма. Не тот человек, да и взгляды ее… Чего там было больше – сочувствия, осуждения, понимания? Нет, она точно не могла.

Значит его молчание относилось напрямую ко мне. Что-то означало.

Бессонными ночами я вспоминала каждое слово того проклятого письма, после которого он замолчал. Нет, могло быть что угодно, и тогда оно ни при чем! Вот только гадать об этом «что угодно» не имело смысла, насчет же письма я могла строить хоть какие-то предположения.

Не думаю, что после пулемета его могли шокировать новые технические выкладки в моем исполнении. И отражение вражеского десанта с суши при помощи пулеметов легко укладывалось в элементарную логику. Там не было других вариантов – только мой.

Что еще – идеи относительно железной дороги? Но вопрос животрепещущий, Европа стремительно покрывается сетью таких дорог. Да тот же крохотный Вюртемберг! Их огромная значимость для любой страны бесспорна. Вопрос логистики, это вопрос развития абсолютно всего в стране. К этим выводам уже давно пришли, я не писала ничего нового. Разве о способе найти деньги на строительство?

Но он разумен, а кроме того, решил бы некоторые проблемы будущего. Что плохого в том, чтобы использовать еврейские капиталы, повернувшись если не лицом к этим людям, то хотя бы боком?

Хотя-а… прагматизм и рационализм в отношении еврейского вопроса как раз сейчас и не работал. Если при Александре I было провозглашено, что все евреи России суть свободны и состоят под покровительством законов наравне с другими народностями, то Костин папа гайки ощутимо подтянул. И это при том, что в России еще не случилось почти повальной ненависти к этим людям. Их и знали-то до недавних пор только по церковным проповедям, как продавших Христа, но воспринималось это скорее теоретически – в реальной жизни русские всегда были бесконечно терпимы к иноверцам.

Цари же просто не знали, что с ними делать.

И Николай не знает, но по военной привычке склонен привести вся и всех к единому порядку. За образец принимается русскость, естественно. И ладно бы, что в этом плохого, если в России живем? И даже крещение иудеев в православие не есть плохо, если решение это принято человеком осознанно и самостоятельно. Сейчас же творились вещи несправедливые и даже страшные, потому что уже взялись за детей...

Я знала об этом все или почти все. Да все у нас знали, кто хотел знать. И могла бы рассказать к чему все потом приведет. Но как?!

Так хотя бы с чего-то начать...

А что влияет на отношения между людьми лучше, чем взаимная выгода этих отношений?

Но нет… все это не то! Где я и где еврейский вопрос? Писем от Кости не было не из-за этого. А почему тогда?

Я почти перестала спать ночью и добирала свое днем – в кресле и с Муркой на руках. Тянущая душу тоска, обида и полное непонимание ныли во мне по ночам, грызли изнутри хуже злых собак. Чтобы совсем не превратиться в тень, потеряв кроме сна еще и аппетит, я продолжала много ходить, но не далеко, а нарезая круг за кругом по дорожкам сада. Наш кучер чистил их от мусора и в редких случаях – снега, который всего недели на две в совокупности, но таки накрывал этой зимой землю Штутгарта.

Я сшила крохотные детские царапки и принялась за ползунки из мягкой хлопчатой ткани. Просто так, чтобы не чокнуться от безделья, бесконечно удивив этим Дашу – в это время младенцев пеленали наглухо, совсем лишая движения. Так они будто бы спокойнее спят. Может и правда…

Фредерика я старательно сторонилась. Сейчас он чувствовался, да и был уже чужим. По-прежнему очень хорошим, но чужим. Того времени, что мы с ним учились доверять друг другу и уже потихоньку начали делать это, будто и не бывало. Я могла бы поговорить с ним, попросить быть осторожнее, но…

Это Фредерик. Все-таки что-то к нему осталось и хотелось думать, что если он так делает, то значит иначе просто нельзя уже, не получается. Возможно границы, которые он установил для себя, не выдержали и просто рухнули. Может он счастлив сейчас и кто я такая, чтобы учить его жизни? Мало он в ней натерпелся?

Мы по-прежнему соблюдали установившийся еще с той поездки семейный церемониал совместного принятия пищи. Только сейчас это были не завтраки, а ужины. Я обязательно дожидалась его, мы ели, обмениваясь несколькими фразами… он тоже не настаивал на долгих разговорах. А потом я сразу уходила – отдыхать.

Большой живот и весь мой ужасный вид работали на легенду о хронической усталости.

В начале марта настал предел…

Отстояв литургию, а скорее отсидев ее, я опять… снова нечаянно потянулась больным взглядом к Окуловой. Жалко выглядела при этом, жалко…

Горько улыбнулась, понимая это. Решая для себя, что все – хватит. Я становлюсь опасна для ребенка. Последний месяц самый важный и самый опасный, если что.

Поэтому подошла к статс-даме и тихо сказала:

– Анна Алексеевна, я завершаю эту историю. Достаточно. Мне нужны силы, чтобы доносить и родить ребенка, а так… их просто не хватит. Я не жду больше писем от Константина Николаевича и даже если они будут… не желаю о них знать.

– Ваша воля, Таисия Алексеевна. Пусть будет, как вы желаете.

– Благодарю вас, – поморщилась я, придерживая живот: – Пляски устроил. Немного посижу еще и поеду.

– Вы давно у нас не были. Сегодня лишь я да Ольга Николаевна… зайдете на огонек?

– Отчего же нет? Благодарю вас, я с радостью, – согласилась я. Пересидеть и правда нужно было – чудо мое разыгралось не на шутку.

Уже в будуаре Ольги Николаевны, поговорив о вещах приятных… таких, как бурно наступающая весна и выпив чашку какао со сладкой булочкой, я собралась домой. Но тут Ольга спросила:

– Не порадуете ли нас чем-то новеньким, Таис?

– Да легко, Ольга Николаевна, – оглянулась я вокруг и, найдя взглядом гитару, хотела встать. Товарищ в животе всегда успокаивался под музыку, так почему и не сыграть, не спеть? Что именно – вопрос второй... под настроение?

– Я подам, – подскочила она.

– Благодарю вас… – тихо перебирая струны, задумалась я.

Давило. На виски, на плечи, на душу давило. В груди стоял больной горький ком и даже не собирался никуда деваться. Решилась…

– Будет немного сумбурно и очень неправильно. Отец Иоанн точно не одобрил бы, – широко улыбнулась я, – ну… слушайте.

И отчаянно взяла первый аккорд, прикрыв глаза от греха. Слова помнились, но не то, чтобы точно. А и!..

– Я не плачу о судьбе, лучшее хpаня в себе

И пpизнаньями тебе досаждая

Пpивыкая к боли pан, я пpощу тебе обман

Ты ж как в песне у цыган – молода-ая.

Э-э… эй, молода-я!..

– Объяснить не объяснишь. Ты живешь, как будто спишь

И бессонницей гpешишь почему-то,

А с тобою pядом кто, ты надеешься на что

Ведь в этой жизни все не то, даже чудо.

Э-э… эй, даже чудо! – чувствовала я, как бегут по щекам слезы, а с ними будто вскрывается что-то в груди и оттуда тоже… тоже…

– Только мне ль тебя учить – как необходимо жить,

С кем не спать, а с кем дpужить, все гадая

Что такое слово «честь»… где-то чушь, а где-то лесть

Ведь ты пpава, какая есть, молода-ая.

Э-э… эй, молодая! – голосила я с закрытыми глазами.

– Hичего не говоpи, не боясь сгоpеть, гоpи

Я ж в огне твоей любви пpопадая,

Всё в тебе благословлю, счастьем душу отpавлю

Пpосто я тебя люблю, молода-ая… Э-э… эй! Молодая… Всё! – прижала я струны ладонью, заставив их резко замолчать и разлепила мокрые глаза.

– Мне пора уже. Благодарю, что выслушали. Анна Алексеевна, моя просьба в силе, – через силу же улыбалась я Окуловой.

– Вас проводить, Таисия Алексеевна? – поднялась та.

– А? Нет-нет, я отдохнула, какао придало сил, – заспешила я, – доброго вам дня, Ольга Николаевна. Благодарю за теплый прием и то, как бесконечно снисходительны вы ко мне.

– Я под впечатлением, Таис… – крепко сцепила та пальцы. Не будь на них перчаток, думаю, мы увидели бы, как они побелели в усилии.

– … и не готова сейчас говорить. Единственное – рада вам всегда и… разрешаю и впредь выражать ваши мысли открыто. Анна Алексеевна?..

– Да, я провожу до кареты и прослежу, не волнуйтесь…

Спала я той ночью, как младенец. Чувство – с песней этой, пускай и голосила я, как дура в поле, не сдерживая голоса… Но будто и правда внутри прорвало больной нарыв. И я успокоилась.

А потом буквально через пару дней случилось целых три события, давших дополнительный стимул моей жизни. Или приятное ускорение.

Первое – пришла наконец весна и пришла по-настоящему, как положено. Унылые длинные дни остались позади, как и всякая серая хмарь.

Второе же, а особенно третье…