Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Соавторы: Тамара Шатохина,Ольга Крючкова,Сергей Савинков,Марина Павельева,Мила Крымская,Савинков Сергей,Анастасия Мельникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 252 (всего у книги 348 страниц)

Глава 25

Поездка в Польшу действительно планировалась. Причин было много, в том числе волна революционных выступлений в Европе и мартовский императорский манифест в связи с этим – он получился немного… слишком. Непререкаемый и даже ультимативный тон вызвал недоумение в Европах и опасения в самой России.

Предназначено же обращение было в первую очередь полякам. Все случилось очень некстати… совпало крайне неудачно: в начале 48 года император решил лично заняться польскими дворянами и проверить их отношение к государственной службе. Приказал составить списки поляков в возрасте от 18 до 30 лет, которые прошли проверку дворянского достоинства, но нигде не служили. На основе этого списка запретил этим людям занимать какие-либо посты в Польше или Западных губерниях.

И не было здесь сложного умысла – он всего лишь стремился приблизить управление Царством Польским к общеимперскому порядку.

Конечно, последовала волна недовольства, а революционная ситуация в Европе только подстегнула его. Плюсом к таким неприятностям шла засуха этого лета. Неурожай угрожал многим губерниям, в том числе Малороссии и Польше. Пожары настигали город за городом, а с началом лета проснулась холера. Вспыхивала отдельными очагами и, хотя и не продвигалась в глубь страны, однако же требовала средств и усилий. В стране отчаянно не хватало денег и опять Штиглиц шел с протянутой рукой к Ротшильду…

Трудное время.

К «предсказаниям» Шонуровой всерьез император не отнесся. Она ошибалась даже в ближайших: «очень скоро» в Польшу он уже не собирался в связи со всеми этими сложностями – теперь только к концу следующей зимы. Прозвучало правда еще одно – в сентябре вспыхнет венгерское вооруженное восстание? Это уже была бы причина прислушаться, что случится вряд ли. Ее заявка на личную победу над холерой опять же – давала повод сомневаться и во всем остальном.

Это было даже не смешно. Возмутительно!

Победа эта случилась благодаря усилиям огромного числа людей. Но главное – многолетним наблюдениям, которые похоже все-таки именно у немцев получилось сложить воедино. Далее последовал вывод, но и его сделали бы раньше или позже… не они, так кто-то еще. Что чистота неотделима от здоровья, можно было предположить еще в 1778 году – французы собрали тогда в Тулоне мощнейший флот, чтобы раздавить британцев. Преимущество при этом имели такое, что предстояла не война, а избиение младенцев.

Британские корабли всегда сверкали чистотой – матросы каждый день скребли палубы морской водой с песком. А у французов – грязь, влага, гниющие объедки меж досками. Через пару недель по кораблям пополз тиф… Британцы готовились к последнему бою, а французы даже не вышли из порта – экипажи слегли. В итоге – шестьдесят шесть грязных кораблей проиграли тридцати чистым, даже не встретившись в бою.

Каждому открытию есть предпосылки, но привести к нему должны определенные обстоятельства. Вполне возможно, что и внезапное озарение, как в этом случае. Но отнюдь не Шонуровой – оказалось, что этим летом в клиниках Вюртемберга законодательным порядком были введены нормы чистоты, и приняты единым днем они не могли быть – явно же к подобному шагу долго и кропотливо готовились.

Но пускай будет так – он дождется осени, все будет зависеть от сентября. Возможно, и от весенней поездки в Польшу. Если венгры действительно возьмутся за оружие… но загодя об этом он предпочитал не думать – чертовщину не любил и даже побаивался ее, в чем никогда не признался бы, разве что себе самому.

Но Шонурова позволила себе слишком многое. Слишком… сдержался тогда он ценой невероятного усилия. Не потому, что поверил бреду, что услышал от нее, а скорее вопреки ему… ограничился надзором. Пока – надзором.

Только из-за Кости.

Прошло много времени, у него уже случилось после этой девицы крымское увлечение… глубокие чувства к фрейлине позади. Но они были – самые первые, а значит сильные. Получи сейчас Шонурова по заслугам за свою дерзость и, вполне возможно, Костя не простит этого отцу – и так имел обиды по этому поводу, только-только у них наладились отношения.

Поэтому и устранить эту особу следовало мягко, но неотвратимо.

В один из дней еще в начале лета Орловы давали прием в своей загородной усадьбе в Стрельне, куда была приглашена и царственная чета. Государь любил бывать в этом поместье, где шеф жандармов вместе с женой Ольгой Александровной принимал весь Двор и избранную часть петербургского общества.

Николаю Павловичу нравилась эта семья, а Костя, кстати, всегда был в прекрасных отношениях со своим одногодком сыном Орлова Николаем… В самом конце приема, когда завершился последний танец, а император и императрица должны были удалиться в выделенные каждому из них покои, Орлов, отводя взгляд, попросил о разговоре.

В отдельном кабинете пригласил императора присесть.

– Не тяните, Алексей Федорович! Уже понимаю, что ничего хорошего не услышу, – сел в кресло император так резко, что скрипнули о паркет его ножки.

– Возможно, что и яйца выеденного не стоит… но Константин Николаевич зачастил в Балаклавский Свято-Георгиевский монастырь.

– С целью? Это ведь где-то там, совсем рядом?

– В том и дело… цели, кроме очевидных, неизвестны. Сам монастырь находится на мысе Фиолент и ранее считался «флотским», как место пребывания флотского духовенства. Сейчас он обновлен… – все тянул Орлов.

– К делу!

– Великий князь интересовался условиями пострига – глупость же… не находите?

– Пострига… для себя? – подался к нему император, – глупость полагаете?!

– Возможно просто любопытство. И глупость, конечно, так думать – для него это невозможно, да и не в духе это Великого князя… с чего? Постриг для мужчин возможен лишь после тридцатилетия и решение принимается не настоятелем, а епархиальным архиереем, который в свою очередь отправляет…

– С какой стати… – выдохнул Николай, – Великий князь набожен и очевидно же – нуждается в духовном окормлении. Отец Василий позволил ему искать в Крыму временного духовника, – держал себя в руках император, только пальцы до боли сжимали деревянные перильца кресла.

– И я думаю так же, государь, – и себе натужно выдохнул Орлов, – кроме того, без вашего дозволения подобное и невозможно.

– О чем вы? Слышать не желаю! – встал император.

Абсурдность подобного предположения была насколько явной, такой неуместной…

– Как часто? – уточнил он уже в дверях.

– Шесть раз с прошлой осени… по нескольку дней.

Покачав головой, Николай вышел из кабинета. Глупость, конечно, подобное предположение, но странность во всем этом была. И должны быть причины.

Отмена поездки в Польшу этой осенью ставила под вопрос переговоры с еврейским купечеством, но не беда – чем дальше от Одессы, тем сговорчивее будет эта братия. Заодно выяснится и с этими странностями… – напряженно соображал он.

Фельдъегерской почтой было отправлено распоряжение о месте для обсуждения соглашения, а может и подписания договора по строительству железной дороги в Западных губерниях, если договориться удастся. И вести переговоры будет Великий князь. Конец августа император полагал достаточным сроком, чтобы участники переговоров успели получить распоряжение, подготовились и прибыли в столицу.

Когда во время очередного доклада Орлов вдруг доложил, что Таисия Гогенлоэ-Ингельфинген изъявила желание убыть на несколько месяцев в Марьино Курской губернии, Николай пораженно замер, вперив бешенный взгляд в шефа жандармов.

– Удивительно… вы станете докладывать мне не то, что… а об каждом желании этой особы?! – набирал силу его голос.

– Прошу прощения, – сконфуженно пробормотал Орлов.

– Не возражаю! Пускай едет, но более монаршее внимание подобными мелочами не отвлекать. Что далее по списку?..

Костя прибыл в середине августа. Двор готовился к переезду в столицу, но еще находился в Петергофе. Радостная суета встречи, разговоры потом – серьезные мужские и легкие в дамском обществе… бал в честь прощания с летом – небольшой, почти семейный…

Вместе с Великим князем прибыл его адъютант – красавчик Баташев, даже с одной рукой умудрившийся оставаться в безукоризненном образе. Пользовался популярностью у дам, не сидел ни единого танца, хотя один рукав мундира и был заправлен на ремень.

Император наблюдал – Костя тоже танцевал, приглашая фрейлин, Мэри, статс-дам. Говорил что-то, улыбался, но не веселился… Озабоченность свою объяснил пожарами, которые видел в пути. Полагал необходимым законодательно внедрить херсонский опыт Пестеля по борьбе с ними. Отец соглашался, кивал, любуясь сыном – адмиральские эполеты шли ему необыкновенно... и одновременно тревожась – что-то царапало, что-то здесь было не так.

В этом сентябре Константину должен был исполниться двадцать один год. Он заметно возмужал и раздался в плечах. Гладко выбритое лицо будто слегка вытянулось, исхудав. Как всегда, был сдержан и ровен. Слишком, пожалуй, ровен и сдержан. Нежен с матерью и приветлив с братьями, но…

В тот раз император постепенно успокоился по поводу флотского монастыря. В конце концов паломничества в Тихвинский монастырь, монастырь преподобного Саввы Сторожевского и не только… царской семьей предпринимались и ранее. Но ровность эта в собственном ребенке настораживала… чувство такое, будто при прекрасном отношении к семье, Костя держал теперь меж ними и собой некое расстояние. Существовал некий барьер или недосказанность… о себе в таком возрасте император подобного не помнил.

Хотя… каждый мужает по-своему? В любом случае разговор был нужен.

Вызвав сына из душного зала на прогулку в Верхний парк, получил немедленное согласие. Гомон голосов, запах духов, перестук каблучков и шелест шелков остались позади вместе с внимательными взглядами. Сейчас они были лишними. Широкие дорожки Верхнего были почти пустынны, от Большого дворца доносилась музыка – играли мазурку…

Степенно вышагивая по дорожке, император зашел издалека:

– Я просил Святой Синод назначить отца Василия и ко мне духовником… к декабрю полагаю вопрос решится. Ты постишься время от времени в Балаклавском монастыре, паломничеством подобное не назвать… стало быть нашел наставника и духовно окормляешься там?

– А тебе уже и доложили? – усмехнулся сын, – но не Петр Денисович – он предан мне. Стало быть, опять Орлов?

– Так безопаснее – после всего, – согласился отец, – к чему ты интересовался монашеством?

Костя покачал головой… долго думал, разглядывая фигуру морского бога в короне и с обязательным трезубцем в руке, струи фонтана, тревожащие гладь большого центрального бассейна… Отец не торопил, и в конце концов дождался ответа:

– Искал там духовных сил. Разочарован в себе, – жестко прозвучало вначале, – возможно, или даже скорее всего, ты скажешь – глупость все… – остановился Константин, заглядевшись в красиво подернутое облачками предзакатное небо: – Когда-то я поклялся хранить себя в чистоте, соблюдая своего рода… духовную гигиену – для себя, для будущей жены. И все испортил. Не этого я хотел… и хочу не этого, а единственного человека, свою женщину! – прозвучало отчаянно, пускай и почти шепотом.

– Это… все та же фрейлина Шонурова? – осторожно уточнил отец.

– Не Шонурова… – усмехнулся, прямо взглянув на него сын.

– Она благополучна, насколько я знаю… Прекрасно! Тогда я понимаю тебя, – вздохнул Николай, – стремление не запачкать себя сторонними связями только похвально, но случаи могут быть разными. Себя винить не стоит, а женщине своей будешь верен… как захочешь и сколько захочешь. Ты ведь о браке или есть кто-то… сейчас? Костя?

– Буду верен, обязательно, – кивнул тот, – но так всепоглощающе, слепо, абсолютно – так больше не будет. Я еще мало пожил, но понимаю, что чувства настолько большой силы… не обязательно любовь – любые… Есть их вершина, и есть потом то, что всегда будешь сравнивать – подобное, но уже не совсем то, – звучал его голос так, будто сказанное сейчас не просто обдумано и не раз, но и выстрадано:

– Не волнуйся обо мне, – хмыкнул отстраненно, – хотя мысль о монашестве, признаюсь, была… в отчаянии. Настоятель объяснил, что постриг мало того, что невозможен, а будь и возможен – не выход. Гостить к себе звал, вот и гощу... Та моя слабость позади и была мимолетной – не волнуйся, – повторил уверенно, – все прошло. Радости только нет.

Теперь молчал отец.

Такой откровенности он не ожидал, и она была бы приятна, не горчи так. Другое дело, когда ребенок делится своей радостью… Он и сам собирался быть откровенным – куда уж откровеннее. И, кажется, это будет к месту именно сегодня – лучше времени просто не выбрать.

– Нельзя строить свою жизнь на таком хлипком фундаменте, как отношения с женщинами, пускай даже одной – особенно одной. Меттерних…

– Смещен с должности канцлера Австрийской империи в марте этого года… сейчас ты хочешь говорить о нем? – отвернулся Костя.

– Об одной роковой даме, – усмехнулся император, – герцогиня Саган, дочь Петра Бирона. Есть и прочие титулы… но ее уже нет среди нас, к счастью. Так вот… это было явление необыкновенное. Умна, как мужчина, прекрасна, как ангел, и опасна, как сам дьявол. «Когда она говорит, слушаешь, забывая дышать. Когда молчит – хочется говорить, лишь бы услышать ее ответ». Знаешь, как еще о ней говорили? «Берегитесь ее, такие женщины не проходят бесследно». Меттерних с ума по ней сходил, хотя она ему изменяла, ни во что не ставя. Бросала, возвращалась… вертела им. Меняла европейскую политику, даже не касаясь бумаг. Великий человек, он до сих пор считает великой ее – шлюху по сути своей… прости за грубость. Она изменила его, заставив наделать ошибок. Дарила себя, говорят, ничего не прося взамен – из любви к искусству. Сравни теперь ее и свою мать – кого из них выбрал бы ты? Ты женишься когда-нибудь на женщине достойной, родишь с ней законных детей… и сядешь на трон, Константин, – даже не повысил он голос.

Костя молча посмотрел на него, вздохнул.

– Ты не ослышался. С Сашей я уже говорил.

– И – что? – прозвучало словно через силу, хрипло.

– Как и его дядя когда-то, он готов отказаться от правления, но только под благовидным предлогом – это следует продумать. Саша испуган тяжестью ответственности, не уверен в своих силах, а попросту – боится власти. Не спеши, – остановил он сына, – когда-то я был на твоем месте и отбивался от короны всеми силами. Не был готов и не хотел ее, но смог.

– Но – закон? – ровно уточнил сын.

– На твоей стороне, он предполагает варианты.

– Всегда наследует старший сын – так сказал дед.

– Да, но есть всемирная практика законности, где ты имеешь особый статус, который дает преимущество перед Сашей, родившемся до восшествия отца на престол. Дети-порфирогениты обладают несомненным правом на императорский престол, даже вопреки принципу первородства – примогенитуры. Это объясняется тем, что рождение их несомненно – рождение наследников помазанника божия и имеет сакральный смысл. Ты дан державе Богом, нужен России и мне. Надеюсь, что еще не скоро уйду и объявлять о тебе, как о цесаревиче, мы также пока не стали бы. Живи, как жил… женись не по моей указке, выбери сам, но условия ты знаешь… Не великая, пускай бы и во всех отношениях, но правильная и надежная женщина рядом позволит отдавать все силы правлению и державе, как отдаю их я.

– Но ты любишь мать, – отстраненно заметил Константин.

– Полюбишь и ты, только выбери правильно. Любить можно не раз и даже не два. Ты прав – это будет иное, ты станешь сравнивать, но не обязательно сравнение будет в пользу первого чувства.

– Я могу отказаться?

– Да. Но в любом случае, я хотел бы видеть тебя здесь и как можно скорее. Лазарев болен… Мандт будто бы подобрал ему лечение, и это то, чем последнее время он увлекается особенно сильно – диета. И будто она даже работает – бульоны из чудского ерша, пустые жидкие каши… Михаил Петрович в строю, но и ему ты нужен – у Лазарева полно прожектов относительно флота.

– У меня их не меньше! Но – Севастополь? – сел Константин на скамью, вцепившись в ее край обеими руками, будто найдя для себя еще одну опору.

Император присел рядом.

– Допустим… сейчас мы просто допустим, что нападение на него случится. Но будучи на стороне нападающих, неужели ты ограничился бы только им? Если можно безнаказанно обстреливать с моря ту же неукрепленную Одессу… а войска того же Шамиля безусловно окажут поддержку при высадке десанта на Кавказское побережье. Выиграть войну нельзя, укрепив один город, Костя. Лучше бы ее предотвратить, и мы сделаем это вдвоем… попытаемся, раз ты так в нее веришь.

Нервничая, император поправлял перчатки – палец за пальцем…

– И ведь не так сам Севастополь всегда был твоей целью, как замена парусного флота паровым и броненосным. И вооружение… кстати, Костя – Шкурятин… твой друг испытал свое изобретение, оно уже здесь. Завтра мы с тобой увидимся с ним, увидим, что там получилось – скорострельность будто и вправду запредельная. Жалую его тогда графским достоинством, как и твоего Баташева… И пушки, Костя – я артиллерист, не моряк и прекрасно вижу их несовершенство… Максимилиан убедителен. Еще Главный комитет по устройству сельского состояния полагаю создать и возглавит его Бисмарк…

– А он об этом знает? И отчего именно он? – засмеялся Константин, покачав головой.

– Посмотрим… оттого, что нам так нужно? – улыбнувшись в ответ, стал отец опять серьезным: – Ты можешь отказаться – принуждать не стану. Власть следует принимать осознанно, если не будучи готовым к ней, то хотя бы понимая всю тяжесть ответственности. Но согласись ты, и далее последует по сути своей соправление – я буду готовить тебя, прислушиваться к тебе…

– Я согласен, – ровно произнес Константин, – но пока без огласки. Дай мне еще время – определиться окончательно.

– Слава Богу! – перекрестившись, побледнел отец, – дай отдышусь…

– Плохо? Воды?

– Вон ее сколько. Просто еще немного посидим. Вечер хороший, – запрокинул он лицо, подставляя его ветерку.

– Да уж… – взглянул Костя на закат – спокойный и тихий, розовый с золотом. Без кровавых красок.

Пускай бы это был знак.

Глава 26

В Марьино мне надо было попасть вот просто «кровь из носу». С какого такого... чтобы кратко и внятно – объяснить я не смогла бы и самой себе. Любые оправдания такой импульсивности и порывистости при грамотной анализе не выдерживали никакой критики. Поэтому в дороге тревожность моя только усилилась – мучала совесть и зашкаливала ответственность. Все эти люди – пять человек взрослых и двое детей пустились в не самый близкий путь и переносили определенные тяготы путешествия по моей прихоти. Если бы кто-то из них заболел в дороге, я, наверное, не пережила бы – настолько себя накрутила.

Но все обошлось.

В Марьино добрались в один из теплых августовских дней ближе к вечеру. Распоряжения о приезде фрау Гогенлоэ-Ингельфинген со свитой… с юмором или нет, но в письме-инструкции управляющему имением так назвал меня Саша – я склонялась к тому, что все-таки с юмором… для краткости местные именовали меня потом «фрау». Но главное – распоряжения эти были отданы. Нас не то, чтобы ожидали с нетерпением – с чего? Но во дворце приняли и разместили со всеми удобствами.

Я плохо запомнила тот вечер – как выгружались, знакомились с местным управляющим, обустраивались, что-то ели… думаю, ожидаемо последовал откат. Так, наверное, приходят к финишу марафонцы – философия восприятия мира меняется. Понятно, что всё зависит от поражения или победы – я победила. Кого или что – неважно, но мы были на месте.

Полностью приняла этот факт я только ранним утром, когда уже могла воспринимать действительность более-менее адекватно.

Дети еще спали – их я проверила первым делом. Дом, а скорее все-таки дворец был очень большим и мне, Юлии Олеговне, Диме с дядькой, Настеньке с Грушей и Дашей и пожилому жандарму Ивану Егоровичу достались каждому отдельное помещение. Детские комнаты примыкали к моим покоям с разных сторон. Проснувшись и накинув на ночную сорочку халат, я сразу прошла туда.

Было уже достаточно светло, хотя солнце еще только всходило – самое раннее утро.

Настенька спала в коляске – кроватку для нее только должны были поставить. Небольшой письменный стол няньки уже использовали, как пеленальный – на нем расстелено было одеяльце и стояли склянки с кипяченным маслом и крахмалом. Даша и Груша спали, разместившись на одной кровати. Здесь все было прекрасно, и я тихо прикрыла дверь.

В комнате Димитрия дело обстояло хуже – ребенок занимал кровать, а Илья Ильич почему-то спал на полу, бросив на ковер только подушку. Вечером я не вникала в подробности обустройства каждого из нас – виновата, но и сейчас будить его не стала. Возможно, на службе мужику приходилось спать и просто на земле. Но о детской кроватке и здесь нужно было договариваться.

Во дворце было тихо, предрассветно тихо… я бы сказала – очаровательно тихо. Или даже волшебно.

Я толком не выспалась, но что-то не давало вернуться в постель. Может, как раз эта тишина и одиночество – пускай и временное, но позволяющее осмотреться и что-то понять об этом месте. А может и о себе.

Еще вечером в разговоре с управляющим выяснилось, что Барятинские в имение не наезжали уже давно. Саша понятно – нес службу на Кавказе. Об остальных неясно... но Владимир год назад получил назначение состоять при наследнике, то есть – цесаревиче Александре Николаевиче. Женившись пару лет назад, он провел в Марьино медовый месяц и с тех пор никого из четверых братьев Барятинских здесь не видели. Скорее всего, сказывалось расстояние – мы провели в дороге сюда почти целую неделю, а поместий поближе к столице у семьи хватало.

А еще Саша Барятинский год назад отказался от майоратного владения всем причитающимся ему наследуемым имуществом в пользу брата Владимира, в том числе это было Марьино. Я надеялась, что все-таки формально, а иначе и не пригласил бы меня сюда.

Глядя со второго этажа на раннее утро, занимающееся над регулярным парком, раскинувшимся между дворцом и водоемом, я дышала всей грудью, и сама себе не верила – я здесь, а вокруг такая красота! Предвкушение изумительных ближайший дней будоражило кровь – у меня будет это время и уже было огромное желание досконально изучить и парковый ансамбль, и окрестности, и сам дворец проектакурского архитектора?.. Карла Гофмана.

Юлия Олеговна еще спала и указать на допустимость или недопустимость моего вида в халате, пускай и запахнутом под самое горло, было некому.

С балкона двойная лестница вела на террасу. Тихо ступая в мягких туфлях, я спустилась по правому ее крылу, опасливо оглянувшись вокруг – никого… Вдоль балюстрад были расположены статуи и группы, копирующие произведения древней скульптуры. Я узнала лошадей Monte Cavallo – копии находящихся в Риме на площади против Квиринальского дворца.

От лестницы шла широкая дорога, обсаженная низкими кустиками, между которыми на равном расстоянии стояли на цоколях бюсты римских императоров.

Выходить за пределы дворца я не стала – далеко внизу вдоль воды носились собаки. Скорее всего, на ночь выпускали сторожевых, охраняющих поместье. Да и видно было, что вся дорога заканчивается у озера. Пожалуй, что слишком аккуратного и слишком большого для просто запруды на реке – явно его вырыли и объемы такой работы трудно было представить, учитывая, что экскаваторов в это время не было.

Дорога выходила к пристани, где стояла на якоре целая флотилия – довольно большая прогулочная барка и еще несколько лодок, пара даже с мачтами наподобие яхт.

Чем-то похоже было на Ольгин пруд в Петергофе – здесь тоже были устроены на воде два отдельных острова. На одном расположилась церковь готического вида с колокольней, второй украшал собой монументальный павильон с белыми колоннами и зеленой крышей. Обе эти постройки были частично скрыты густой зеленью.

С неба тихо уходили ночные облака, двигаясь ровным фронтом – планета вращалась, а над самой водой плыл жиденький туман.

Парк продолжался и вокруг озера – уже не регулярный, но очень живописный – с группами и отдельными деревьями, с выкошенным лугом. Что именно там высажено, от дома не было видно, только зеленое буйство.

От местных красот дух буквально захватывало! Я взволнованно выдохнула, разглядывая ближайшие – влажные мраморные ступени, густую росу на траве… Но тут, наконец учуяв меня, зазвенели и полезли в лицо комары, пробрало утренним холодком. Счастливо зевнув, я отправилась досыпать. Сон – защита от стресса, истерзанный им мозг рационально мыслить неспособен. Я все еще нуждалась в продолжительном отдыхе, но самое главное впечатление от Марьино уже состоялось – я навсегда полюбила это место.

Выспаться мне дали и проспала я почти до полудня.

Счастье есть, и оно в моменте – радостно соглашаясь с этим высказыванием, сладко потянулась в постели…

Полностью одевшись, затянув с помощью Даши шнуровку любимого полосатого платья и уложив волосы по-простому – в узел на затылке, я собралась осмотреть дворец. Завтракать на удивление не хотелось, а вот внимательно рассмотреть акварельные интерьеры – да.

Карл Гофман определенно был в моем вкусе. Здесь не было традиционно любимых русскими дворянами сочетаний синего или зеленого с красным. Интерьеры и краски Марьино скорее отсылали к легкой, воздушной классике – нежно и изысканно роскошно. Идеально для этого времени.

Что заставило Сашу отказаться в пользу брата от этой прелести – вопрос. Я не смогла бы, и дело даже не в жабе… просто не уехала бы отсюда никогда, будь оно мое.

В одном из коридоров меня окликнул управляющий:

– Фрау Таис, позвольте уточнить.

– Слушаю вас внимательно, Федор Иванович? – отвлеклась я от изумительной работы консольного столика. Невероятная детализация, которой славились вещи предыдущего века… столешницу украшала деревянная мозаика маркетри: в камышах на одной ноге стояла белая цапля. Как живая, даже один глаз полуприкрыт.

– Обед будет подан к трем часам.

– Прекрасно! Думаю – всех это время устроит. И сейчас, и на будущее, – радовалась я.

Хотелось, чтобы всем было так же радостно или хотя бы просто хорошо. Несмотря на то, что оторвала людей от семей и потащила сюда за собой – лечите мол меня все вместе, мне без вас никак! Помогайте, потому что мне плохо и страшно. Потому что новыми впечатлениями надеюсь прикрыть старые раны и решила, что лучше всего сделать это здесь и одной – только так и справлюсь. А по факту я ни разу не одна – мне готовят еду, а кто-то стелет постель… помогают с моими детьми, кормят их из ложечки и грудью… выспаться мне дают. И Саша красотой всей этой окружил.

Обед в русских дворянских домах, как правило, не просто прием пищи, а центральное событие дня – это обильная и продолжительная трапеза, которая могла длиться и по нескольку часов.

Я хотела бы собрать всех за одним столом – одной теплой компанией, извиниться, поблагодарить каждого, но… уже немного вжилась в это время, принимая здешние реалии.

Понимала уже, что в первую очередь неловко будет той же Даше – вряд ли она умеет пользоваться всеми столовыми приборами, а учить этому принудительно казалось мне оскорбительным. Ложку-вилку знает – и прекрасно! Илья Ильич все так же стеснялся своего ранения – демонстрировать боевые шрамы за столом я могла бы его, конечно, принудить, но… Представительный седой старик Федор Иванович, прекрасно изъясняющийся на немецком и французском языках, вполне достоен был раскатать партию в «пулечку» с заслуженным жандармом, который, согласно табели о рангах, числился 8 классом, что давало право на потомственное дворянство.

Но прислуге, пускай это даже заслуженный управляющий огромного имения, не место за господским столом – пригласив его, я поставила бы в неловкое положение всех здесь присутствующих. Не пренебрежение и не принижение – правило. Так здесь было принято.

Кстати, Табель о рангах, принятая в Российской империи, полностью отвечала моему понятию о справедливости. Главный принцип – продвижение по личным заслугам и выслуге, а не по знатности рода. Занять каждый следующий ранг можно было, только пройдя все предыдущие.

Чваниться при этом, требуя незаслуженного чина, почестей по богатству или знатности рода строго запрещалось и больше того – каралось серьезными штрафами.

Компаньонка моя была кладезем информации во всем, что касалось этикета и приличий. Выйдя из-за обеденного стола, я уже всерьез беспокоилась, потому что кормили здесь просто роскошно. Без черной икры и лобстеров понятно… и все-таки я впервые пробовала раковые клешни и хвостики, отваренные с укропом. Да и кроме них стол ломился от вкусностей.

– Юлия Олеговна, как вы знаете, из Смольного я почти сразу – в Европы… а порядки там и здесь сильно разнятся, – подошла я на прогулке за пояснениями.

– И что же вас беспокоит? – играла она веером. Полное белое лицо после сытной трапезы порозовело, она прикрывала его зонтом – в это время считалось, что солнечные лучи вредны. В любых количествах вредны.

– Кто за все это платит? И должна ли я буду потом возместить траты хозяевам?

– О чем вы, дорогая? – удивилась она, – князь не оговорил количество ваших людей, обозначив их для управляющего просто, как свиту. Все расходы по нашему содержанию, стало быть, на поместье.

– В таком случае… скорее всего, это заставит меня поспешить с отъездом? – сделала я неутешительный вывод.

– Германии и вправду повлияли на вас пагубно, – смеялась она, – не опасайтесь разорить обедами третье состояние Российской империи! Пригласили вас, не оговорив сроки, так что живите хоть и год – князь будет только рад. Имея прекрасную возможность быть гостеприимным, кто же от такого откажется? Особенно когда гость дорог, что уж без сомнений…

И потекли наши дни в Марьино.

Прогулки и игры с детьми, чтение книг из местной библиотеки… спокойные разговоры перед сном на террасе, густо обсаженной мятой, лавандой и белой полынью, отпугивающими комаров.

Иногда под настроение я играла на гитаре. Юлия Олеговна, приоткрыв дверь с музыкального салона на террасу – на рояле. Петь не хотелось… разве детям, в остальном у меня уже сложилось отношение к собственному пению – под настроение, и чтобы тексты подстать ему.

Были лодочные прогулки и воскресные службы в островной церкви, к которым нас зазывал мягкий колокольный перезвон. Каждый раз я обязательно заказывала священнику молебен о здравии. Со свечой в руке отстаивала его после службы, упоминая среди прочих дорогих мне имен в том числе и Фредерика. Рядом молилась о том же и каждый раз тихо плакала Даша.

В поместье, кроме рабочих, держали и верховых лошадей, и я решила научиться конной езде. Понимала, что лихо гонять в мужском седле, красуясь в гусарском костюме, как Ольга, стану вряд ли. Но неспешно проехаться верхом по окрестностям показалось мне одним из безусловных удовольствий, а я не собиралась отказываться ни от одного из тех, что предлагало это место. Лошадь для моего обучения выделили самую спокойную, управляться с ней учил Илья Ильич. На прогулках потом меня сопровождал, как правило, наш жандарм. Его фамилия – Загородний, напоминала ту мою – Загородская.