Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Соавторы: Тамара Шатохина,Ольга Крючкова,Сергей Савинков,Марина Павельева,Мила Крымская,Савинков Сергей,Анастасия Мельникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 229 (всего у книги 348 страниц)

Глава 33

– Вы юны еще, Константин Николаевич, и подвержены юношескому максимализму, – помолчав, вздохнул Меншиков и картинно заломил крутую бровь: – Эх-х, где те мои годы? Был так же юн и геройствовал. Правда возможностей для этого у меня было значительно больше – двенадцатый год гремел. Я не стану требовать извинений, потому что где-то понимаю вас, Ваше высочество.

– Объяснитесь! – напряженно потребовал Константин.

– Очевидно, вы уже знаете о холере, что семимильными шагами движется по югу империи, – степенно, с расстановкой и прискорбным выражением на лице вещал адмирал: – Ваши прожекты и начинания с коими я ознакомлен, хоть и поверхностно, не требуют немедленных вложений. В отличие от необходимости немедленной подготовки к приходу болезни. Страшной болезни, Константин Николаевич.

– Хотите сказать, подготовка эта ведется на те самые деньги?

– Именно так. Но если вы пожелаете… – прошел мужчина к стене.

Сдвинув картину батального содержания, провел некие манипуляции с устройством, открыв в итоге сейф, наполненный пачками бумажных денег.

– Кредитные билеты, – констатировал Костя увиденное, – и что – здесь вся сумма?

– Время ассигнаций прошло, как известно. Банк выдает теперь кредитные билеты – один к серебряному рублю. Деньги эти пойдут на поддержку флота, Ваше высочество.

– Полагаете… не лучшим образом здесь выгляжу именно я? – отвел взгляд Константин.

– Ну что вы?! Вы юны, честны, добродетельны и злого умысла в вас нет. Повторюсь – я даже не настаиваю на извинениях, поскольку не из воздуха же взялись ваши подозрения? Грязные инсинуации и порочащие мою персону сплетни завистников… я вас понимаю. Если денежный вопрос решен, а иных не имеется… можете быть свободны, господин контр-адмирал? – снисходительно покивал Меншиков, глядя на юношу с добрым сочувствием.

Крутнувшись на каблуках, Костя медленно вышел из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь. Бросив сумрачный взгляд на секретаря и еще пару человек в приемной, молча прошел к лестнице. Сбежал по ее ступеням и, козырнув дежурному офицеру, упругой походкой прошел мимо часового, вытянувшегося во фрунт. Не оглядываясь, покинул здание Главного адмиралтейства.

Чуть постоял, покачиваясь с каблука на носок и соображая – взять ли пролетку или же прогуляться по Адмиралтейской набережной пешком? Но тут вдруг увидел Ахтырцева, направляющегося прямо к нему. Смотрел как тот подходит – собранный и сосредоточенный. Настроение испортилось.

– Дружеские отношения меж нами не предполагают прямого неподчинения с вашей стороны, пускай распоряжение и не носило форму приказа. Вас не должно быть здесь, господин лейтенант.

– Безусловно. Но я не мог… не был спокоен достаточно, чтобы заниматься личными делами, – решительно ответил тот, – когда вы здесь один и…

– Делаю глупость, на ваш взгляд? Отчего же я один? – оглянулся Костя вокруг, – уверен, парочка филёров от жандармского отделения обязательно здесь присутствует. Наблюдение за первыми лицами, возможно находящимися в опасности, также входит в обязанности охранного отделения. Господин Орлов несет служебную ответственность за мою персону, а вот вы, господин лейтенант…

– Виноват! – встал по стойке смирно адъютант.

– Вы могли нарушить мои планы, не делайте так больше, – взмахнул Константин рукой, подзывая экипаж из числа дежуривших рядом со зданием Адмиралтейства.

Но спустя пару минут мужчины сошли с повозки – Костя решил поговорить без свидетелей. Понял уже, что придется пересмотреть степень участия Ахтырцева в личных планах. Тот давно уже ненавязчиво опекал его, проявляя дружескую заботу. Это было приятно и удобно, конечно, хотя иногда и не совсем к месту, как вот сейчас, но злиться на него Костя был уже неспособен.

К тому же невнятные риски, туманно рисуемые сознанием в связи с подобными же коррупционными схемами, только с участием шайки Грейга, уже казались ему несколько надуманными. Все самое сложное уже закончилось в этой истории. Ну пускай – почти… Он переиграл Меншикова, хотя тот еще и не понял этого.

Мужчины шли вдоль низкого парапета из розового гранита, четко отделяющего твердь набережной от слегка скомканной течением речной поверхности. Невская вода омывала гранитные плиты и тихо плескалась в ступени причала. Пора было рассказать Ахтырцеву.

– Виктор Арсеньевич, – начал Костя, – все выглядит так, будто я поддался на эмоции, не разобравшись в ситуации и даже не выслушав толком капитана 1 ранга Баташева… и на этом основании ушел делать скандал министру? Но дело в том, что на флоте я с четырнадцати лет, а то и раньше… и хорошо знаю его изнутри. В разговоре с Баташевым я только получил еще одно подтверждение общему мнению – флот, его выучка, готовность и благополучие никогда не интересовали господина Меншикова. Он бесконечно далек от всего этого. Душой далек, как… как мы с вами от солнца, – прищурился он на золотой диск в небе.

– Он не свершил на этой должности ничего дельного, как и во всей своей жизни, впрочем. Воевал? Так все тогда воевали. Посольскую миссию, а с ней и дипломатическую карьеру, в коей некоторое время подвизался, провалил. Резоны назначения его на Флот не будем сейчас обсуждать. Я вот о чем… – загляделся Костя на сизые текущие воды. Напряжение последних дней порядком утомило его. Сейчас уже можно было позволить себе чуть расслабиться и неспешно порассуждать:

– Он ведь отлично знал у кого ворует. Вероятно, вначале облизывался, но не решался, но потом вдруг нашел чем прикрыться при случае. И это холера, Виктор Арсеньевич – в мае она пришла в Кизляр, а затем распространилась по всему Северному Кавказу. Меншиков увидел в ней возможность. Как вам такое? – зло рассмеялся Костя.

– Внимательно вас слушаю, – тихо отозвался Ахтырцев.

– Да… Мы с вами наблюдали нынче город, и он совершенно не готов к эпидемии: лодочники катают гуляющих по каналам, залы рестораций забиты; суета везде, оживление, на парковых дорожках разойтись с трудом… люди живут обычной жизнью! Так же не готов флот, и все государство не готово. Нохоть что-то же делать надо? Вот и учреждают холерные комитеты и лазареты, издают руководства разного рода. И по флоту так же… возьмись мы проверять и выяснится, что действительно – деньги уходят на какую-то подготовку. Пара плотников строгает где-нибудь на отшибе доски для холерных бараков или даже закуплены простыни в будущий лазарет… Меншиков знал, что я уже выехал в столицу и понятно по какому поводу. Ждал меня к себе и готовил ответы. Но хорошо, если в его сейфе имеется хотя бы четверть от украденного. Остальное увы – истрачено. Невовремя подвернулось Лигово, – хмыкнул Костя, – но и здесь он почти не рисковал, понимая, что взяться и пересчитывать – ниже моего достоинства.

– Кажется, понимаю… Но зачем вам делать это самому? Ведь можно назначить комиссию. Вон даже Владимир Иванович… господин Пестель периодически принимал в Симферополе столичные проверки.

– Орлов верно сказал – на два-три года менять голову Морского министерства не имеет смысла. И не ко времени это в связи с той же холерой. И еще есть кое-что… не хочу углубляться в это, но уверен – все было бы «оставлено без внимания по высочайшему повелению». Проверка будет назначена лишь в том случае, если речь пойдет о чем-то гораздо более важном для отца, нежели растраты и воровство, – грустно улыбнулся Константин, блуждая взглядом по водам Невы, отражающим летнее небо. Вода... стихия, бесконечно притягательная для него – взгляда не оторвать.

– Печально это, Виктор Арсеньевич, но речь идет о недостойном и даже бесчестном поступке члена правящей фамилии… или пускай даже сына помазанника божьего – посмел голословно обвинить и незаслуженно оскорбить старшего по возрасту и званию. А только Меншиков не знает императора, как знаю его я… и сейчас, вероятно, празднует свой щелчок по носу. Но дело в том… что мне по факту рождения не то, что не положено – невозможно быть недостойным и бесчестным, а значит в нашем конфликте таковым будет объявлен он. Чтобы иметь законное право сделать это, Морское министерство вывернут наизнанку и нарушения обязательно найдут, а я… я сожалею!

– О чем? – даже приостановился Ахтырцев.

– О том, что вынуждаю своими действиями отца и еще… что пришлось прибегнуть к околичностям и хитрости. Мне не по душе это – сам себе был смешон. Предпочел бы мето ду, прописанную законом. Но если иначе – никак, а я просто не мог! – тихо прорычал Великий князь, все же сдерживая эмоции: – Не могу спустить такую наглость. Взорвусь изнутри, сожрет!

– Согласен, – осторожно заключил Ахтырцев, – подобное непростительно. А место главы министерства? Как вы полагаете – кто будет назначен?

– Первый заместитель скорее всего. Воровать побоится какое-то время, – пожал плечами Костя, остывая. Золотой эполет на его плече вспыхнул на мгновение, отражая солнце, – хотелось бы Лазарева – лучше него я не знаю, но это вряд ли – здоровьем слаб наш Михаил Петрович.

– Почему вы думаете, Константин Николаевич, что ваш конфликт с министром станет всеобщим достоянием? В его интересах замолчать все это, я так понимаю?

– И вы правы. Но молчать он не станет – разговоры о нечистоплотности Меншикова уже идут и очень упорно, так что в его интересах обелить себя, осторожно выставив меня недоумком. Сейчас поди уже и жалуется… – усмехнулся Костя, – а мы с вами завтра убываем в Петергоф, Виктор Арсеньевич. Пора завершить ситуацию – покаяться отцу, посыпать голову пеплом.

– В этом вы будете честны?

– Более чем, – согласился Костя, – благодарю за понимание. В Инженерный тогда? Мне отоспаться бы – две ночи почти без сна…

Он выспался, как и хотел. Получилось. Неимоверное, почти нечеловеческое напряжение с которым жил эти дни – гулял по городу, ел, шутил… и вместе с тем наблюдал, соображал, мозговал, прокручивал в голове разные способы и варианты… сейчас оно отпустило. Отдых нужен был, потому что впереди еще черт знает сколько всего! Сделан всего один шаг, а впереди их сотни, если не тысячи. И не обязательно это будет везение, как сегодня – Меншиков повел себя в точности, как он и предполагал. Или не везение, а все-таки точный расчет? Неважно сейчас… отключиться на время от любой действительности, отдохнуть от всего разом было необходимостью. И Костя проспал полдня, вечер и ночь. Вставал только по нужде.

Ахтырцев в это время изучал научные прорывы и свершения кадетов и преподавателей Высшей инженерной школы – настоящего плацдарма не только военной, но физической и технической наук.

С немедленной поездкой в Петергоф не сложилось – следующим утром в дверь «представительской» комнаты коротко стукнули и, не дожидаясь ответа, порог ее переступил отец.

– Папа … ты здесь? Но, как? – растерянно протянул сын, пытаясь пристроить куда-нибудь и уронив на пол полотенце, которым промокал волосы. Шагнул к отцу, будто не веря глазам.

А тот широко улыбнулся, услышав это детское «папа» и раскрыл объятья навстречу – очень высокий и очень значительный в военном мундире, бесконечно родной сейчас.

– А где еще искать тебя, как не у Ломновского? Соскучился, Костя… но как же ты смердишь табаком! – крепко обнял император сына и сразу отстранился, заглядывая ему в лицо: – Два дня уже ждем тебя, мама твоя в нетерпении. Блюда любимые твои готовятся ежедневно.

– Я рад, рад… а как же Саша, для него тогда каждый день ботвинья? – говорил Костя, невольно оттягивая тяжелый разговор.

– А он давно живет своим домом. Что с тобой, сын… и почему не сразу к нам? – беспокоился отец, всматриваясь в Костино лицо.

– Прости. Не стоит оттягивать неизбежное – я вынужден признаться тебе… – и вот прямо так – буквально стоя у порога, Костя выложил историю своего с Меншиковым конфликта.

Николай Павлович присел на край кровати и задумался…

– Деньги будут возвращены, не сомневайся. А были ли свидетели твоего разговора с министром?

– К сожалению. Люди в приемной – затруднюсь с именами и его адъютант, – не стал Костя уточнять, что сам не притворил крепко дверь.

Он обдумал каждую мелочь той встречи, просчитал, кажется, все возможное и реакцию отца в том числе. Конечно, тому хотелось бы замять… но уже не получится. Щеки Константина пылали от стыда за эту свою продуманность, коварство и нечестность по отношению к родному человеку. Он просто не оставил ему выбора – не как единомышленнику, но как противнику.

– Прекрати терзаться этим. Меншиков давно напрашивался, так и поделом… собирайся в Петергоф. Через пару часов заеду за тобой, пойдем водой, – сверив часы, Николай Павлович еще задержал долгий взгляд на смущенном лице сына, кивнул сам себе и покинул помещение.

А чуть позже они шли на императорской яхте через Финский залив к Петергофу. Звучали краткие команды шкипера, журчала вода и пахло свободой… морем пахло. Костя жадно вглядывался в паруса на горизонте, но – увы…

Ошалевший от последних впечатлений Ахтырцев был молчалив и немногословен, впрочем, как и всегда.

Стоя на носу яхты рядом с задумчивым отцом, Костя решился:

– Скажи… ранее принято было делать реверансы и мужские в том числе. Что, по-твоему, следует сказать или сделать в ответ? Вопрос не праздный, – кивнул он в ответ на вопросительный взгляд отца: – Пара дней, как перед грозой навстречу мне в сквере Инженерного замка вышел Павел Петрович. Дед… вышел и сделал тот самый реверанс – со шляпой в руке и нижайшим поклоном. А я потерялся… я стоял истуканом, забывая дышать, – старался Костя говорить спокойно и размеренно, – он был очень реален – дед. Я мгновенно узнал его… но ничего не сделал в ответ.

Николай Павлович выслушал его и так же спокойно и ровно ответил:

– А мне вот не пришлось. Ни разу не видел его, хотя искал этой встречи. Когда-то я любил его, Костя. Он был очень добр к нам, приветлив и играл с нами в солдатики. Мама не занималась нами вовсе. А с ним мы разыгрывали целые баталии… я безумно любил его! Мне пяти лет не было, когда его не стало. Все уже понимая, я переживал утрату глубоко в себе. Плакал ночами и безупречно держал лицо днем, иначе последовало бы наказание. Малейшее нарушение – и порка ружейным шомполом или линейкой по рукам… а однажды я лишился чувств, так сильно ударил меня о стену граф Ламсдорф. Малейшее желание мое немедленно получало запрет, вкусы и склонности принципиально не учитывались. Мы по струнке ходили, боясь не так вздохнуть! А теперь слушай внимательно… – поднял он указательный палец в белоснежной перчатке.

– Да? – насторожился сын.

– Это отец назначил его к нам воспитателем, предупредив: «Не сделайте из моих сыновей таких повес, как немецкие принцы». Я любил отца, но вот прошло время… он был поклонником всего немецкого, а я во всем стремлюсь к русскости. Он ежедневно ел сосиски и мясо, я же предпочитаю овощи. Он приветствовал семейные трапезы, но они всегда проходили в мертвом молчании, а я так не могу, порой и обед превращая в рабочее совещание. К чему это? У меня не хватало времени на вас и не было игр в солдатики. Но воспитателем для вас с Сашей я выбрал добрейшего Жуковского. А еще Литке, который возможно и докучал тебе морской выучкой и дисциплиной, но любил, как сына и постарался выучить всему, что умел сам. Опять же – к чему это я?

– Я благодарен тебе… – начал Костя.

– Я делал это не для благодарности, а в противовес тому, как поступали со мной. И ты также можешь считать меня в чем-то неправым, а скорее – обязательно есть что-то, в чем я неправ. Я могу ошибаться, но я люблю всех вас… тебя люблю и прошу – не делай так больше. Просто не делай! Пускай с Меншиковым будет так, как ты хотел, но впредь будь со мною, а не против меня. Пускай уже потом, когда меня не станет… у тебя также будет возможность сделать так, как считаешь правильным ты. Но сейчас у меня уйма причин поступить так, как я поступаю, а еще я боюсь не успеть защитить тебя… Что до реверанса, то каких-либо правил нет. Не думаю, что твой дед обижен, было бы глупо с его стороны.

– Прости, – с трудом произнес Костя, – но иначе я действительно не мог.

– Простил уже. Так чего еще мне ожидать?

– Я постараюсь, но твердо обещать не могу.

– Тогда хотя бы постарайся, – вздохнул отец.

Обедали в столовой Коттеджа. Прием пищи получился почти семейным – отец, мать, старшая статс-дама, сын и его адъютант. Представив того, как своего друга, Константин наблюдал его впечатление от мама. Это он с пеленок привык видеть ее такой неулыбчивой и немного чопорной. С вечно поджатыми губами и почти без эмоций на лице из-за этого. Любил ее такой. Потому что она-то занималась детьми и всегда была доступна для них. А неулыбчивость ее от опасения не удержать лицо в полном смысле этого слова. Сердце сжималось от жалости – за время, что они не виделись, тики ее только усилились.

Ахтырцев с удовольствием отвечал на все заданные ему вопросы – описывал севастопольскую весну, поля тюльпанов в степях Херсонщины, отвечал на вопросы о своей семье и планах на будущее – женитьбе в том числе, чем заслужил одобрительный взгляд императрицы. Волновался и это было заметно, но отлично справлялся с волнением.

Отец внимательно слушал его рассказ, поглядывая на сына и безо всякого аппетита ел пустой «немецкий» суп из протертого картофеля.

– Мандт погубит вас с мама своими медицинскими практиками. Только ему и могло прийти в голову ввести лечебное голодание на «высшем уровне», – проворчал Костя, вызвав на лице императора улыбку. Отложив ложку, он потянулся к блинам.

Отобедав в том числе и блинами с разными начинками, которые всегда любил, Костя сразу же отпросился показать другу Петергоф. Между ним и отцом, несмотря на разговор, закончившийся не самым плохим образом, все еще чувствовалось легкое напряжение, существовала недосказанность. Им еще предстояло говорить, а возможно и не раз, но уже не сегодня. Костя очень скучал по родным, любил их и все-таки… все-таки…

Мужчины медленно вышли из Александрии и направились к Монплезиру. Нижний парк был все так же прекрасен. Так же мелькали меж деревьями платья дам и флиртовали их веера, важно прогуливались господа в гражданском платье и мундирах. Но без Таис Петергоф потерял для него свою прелесть. Или это он стал другим и видит сейчас не так?

– Я стремительно отдаляюсь от родных, Виктор Арсеньевич. Понимаю отца, жалею его, уважаю безмерно, но полностью согласиться с ним не могу. Он начал свое правление со страха и в этом нет ничего позорного – отнюдь! Нет стыда в том, чтобы бояться за семью и державу. Сенатская площадь украла улыбку мамы – простояв ночь у икон, она получила свой тик и эту… почти мраморную неподвижность лица – ей совсем нельзя улыбаться, да и просто говорить неловко. Может, это такая плата с ее стороны за наши жизни? И отец тоже… я понимаю его, но когда-то он промедлил из-за страха за семью, а в результате получил еще больше угроз. Мнимых или настоящих, я не знаю… но безнаказанность заразительна, а нежелание видеть это могут принять за слабость. Если уже не принимают… А здесь я урвал свой первый поцелуй, Виктор Арсеньевич, – остановился Костя, немного не дойдя до Оранжереи.

– Подходящее место, – с улыбкой огляделся вокруг Ахтырцев.

– Более чем. А дальше будет домик, где раньше жили фрейлины моей сестры… – поднял взгляд Константин и замер – «кавалерского» домика, в котором жила когда-то Таис, больше не было.

Поднявшись на угор, друзья увидели только расчищенное пожарище. Остальные домики выглядели нежилыми, но возле них зачем-то прохаживался часовой.

– Что здесь случилось, отчего возник пожар? – кратко поинтересовался Константин.

– Не велено разглашать, господин контр-адмирал! – гаркнул тот.

– Добро… – оглянулся вокруг Костя и двинулся к Дворцовой площади. Пройдясь взглядом, нашел знакомое лицо и вскоре на его вопросы отвечал кавалергард:

– Доподлинно знать не могу, но слухи ходят. Будто бы тот самый поляк, устроивший год назад иллюминации, еще по осени делал здесь то ли демонстрацию, то ли опыты. К домикам тянули металлические провода, от которых полагаю и воспламенились стены.

– А почему для опытов выбрали «кавалерские» домики? – не понимал Костя.

– Не могу знать!

Глава 34

– Я решил, что эфир следует применять не столько для красот иллюминации, как для освещения построек и улиц – для начала. Дучиньский, помогавший устроить прошлым летом свадебные празднества, показал прием пользования устройством, но не смог пояснить его природу. Теория потребления эфира, как выяснилось, еще не разработана. Все это сложно для нас с тобой, да и не нужно – теперь этим занимаются физические лаборатории при Петербургском и Московском университетах, устроенные по моему приказанию в последние полгода.

– Мудрое решение. Но как это объясняет пожар в Кавалерском домике? – терпеливо выслушав отца, уточнил Костя.

Они решили прогуляться по Александрии вдвоем. На этот момент прошли уже мимо чугунного кружева Готического колодца, не соблазнившись скамейками его беседки и вошли под сень парковых деревьев, двигаясь вверх по склону в сторону Капеллы. Ранним утром эта часть Александрии была пуста, как и тогда… но предаваться ностальгическим мотивам было не ко времени, Косте нужны были ответы.

Император кивнул, понимая вопрос правильно.

– Хотелось скорее… может Дучиньский справился бы и сразу. Решили попробовать осветить Кавалерские домики, но пошло не так – что-то там связано с голыми воздушными проводами. Телеграфные смоляные кабели показались поляку не годными. Но не вышло с освещением с наскока, а жаль. Домики – нет, давно пора их снести, выстроив там корпус достойного вида. Только я полагал приступить к этому в очередь за Императорским конным двором… ты видел – деревянные конюшни снесены и Бенуа уже начал этой весной... В Петербургском университете проектом изучения эфира занимается некий Эмилий Ленц. За подробностями, если желаешь их, это уже к нему.

Костя задумчиво угукнул, вышагивая рядом с отцом. Вопросы и дела копились.

Он планировал посетить Охтинскую верфь и взглянуть, как управляется с ее перестройкой под будущее строительство паровиков Кишкин. Поинтересоваться ходом работы над проектом винтового паровика, а это уже к Глазырину. Далее – встретиться с Заверюгиным и узнать, как там его прожекты минных заграждений. Найти Шкурятина, если он сейчас не на Урале и узнать, как обстоят дела с пулеметом. Крепчайшие стали нужны? Как для стойких к износу оружейных механизмов в том же пулемете, так и для новых орудий, о которых говорил Максимилиан? А еще же – производство медных листов для обшивки корабельного корпуса. Тот инженер… кажется – Обухов, сейчас в Европах. Но стоило повидаться с начальником Петербургского института горных инженеров и выяснить саму возможность постройки такого производства – испытательного пока, то есть… не слишком большого масштаба, но с возможностью расширения в будущем.

Теперь Ленц еще. После Малаховской башни тема кабелей, причем любых, стала для Константина животрепещущей. А отец так и не прислал инженера, разбирающегося в них – сейчас некого. Значит… Императорский Петербургский университет и его кафедра естественных наук.

И деньги, конечно. Как всегда, их вопрос стоял остро.

Везде нужны были они, но просить у отца очередной раз Константин стал бы теперь только в самом крайнем случае. Вопрос финансов нужно было решать самому – так или иначе. И даже мысли были…

Еще пару дней Костя планировал провести с семьей. К ужину ожидали сегодня Сашу, но одного. Жена его не могла быть в гости – месяца не прошло, как родила. Ослабленная тяжелой беременностью и четвертыми за пять лет родами, Мария Александровна пока еще не выезжала.

Следующим днем Костя планировал показать своему другу и адъютанту Дачу, заодно взглянув, как продвинулось строительство коттеджа на Ольгином острове. Прогулка туда предполагалась конной. Но и осмотреть сегодня весь Нижний парк до самой западной его оконечности с замком Марли и его рыбными прудами также решили конными.

Еще по Крыму Костя запомнил Ахтырцева, как прекрасного наездника.

– Но не лучше нашей Ольги Николаевны вы, Виктор Арсеньевич. Кто знатно гонял, так это она. В гусарском мундире и седле на мужской манер, – хотел он пошутить, но вышло немного грустно – все воспоминания об Оленьке с некоторых пор были для него только такими.

Он решил не говорить с отцом о ее муже. Пока не говорить. Вначале следовало узнать отношение сестры ко всему этому и лишь потом… Слишком деликатен был вопрос, а мог стать и слишком больным для всей семьи.

Ужин мама давала не парадный, но довольно большой. Лишних гостей не было, но ближняя свита императора и императрицы была представлена более полно. Хорошенькие фрейлины в красном и даже солидные статс-дамы в бархатах разных цветов явно вдохновились присутствием молодых людей и за столом было оживленно, звучали смешки и шутки.

В ответ на расспросы Константин рассказал о Севастополе – городе, бухте и красотах крымской весны. Свечение над Малаховым холмом также было им упомянуто и постепенно разговор сошел на огни Святого Эльма и легенду о «Летучем Голландце».

Удивительно, но Костя знал ее, как матросский рассказ, в котором речь идёт о плавании своего рода Пьяного корабля без команды, который носится по волнам морей и океанов по прихоти ветров и течений. Оттого и «летучий».

А вот отчего тогда – голландец?

Розовея под заинтересованными женскими взглядами, Ахтырцев вызвался объяснить и рассказал, что, как имя корабля – с заглавной буквы, название «Летучий голландец» появилось с выходом книги Джорджа Баррингтона «Путешествие к Ботническому заливу». Тот самый flying Dutchman был представлен так впервые. Но и еще кое-что он об этом знал – романтического порядка, хотя и с трагичным концом.

Дамы испуганно замерли…

– Легенда гласит, что в 1641 году нидерландский капитан (собственно, отсюда и «голландец») Филипп Ван дер Деккен возвращался из Ост-Индии и вёз на борту молодую пару. Капитану приглянулась девица и он убил её суженого, сделав красавице предложение стать его женой. В ответ на это безутешная девица выбросилась за борт.

Возмущенный женский шепот и ахи сопровождали продолжение истории:

– При попытке обогнуть мыс Доброй Надежды корабль попал в сильный шторм. Среди суеверных матросов началось недовольство, а штурман предложил переждать непогоду в какой-нибудь бухте. Но капитан застрелил его и еще нескольких недовольных, а затем поклялся, что никто из команды не сойдёт на берег до тех пор, пока они не обогнут мыс– даже если на это уйдёт вечность. И тут с небес прогремело: «Да будет так!». Собственно, этим капитан, слывший страшным сквернословом и богохульником, и навлёк на свой корабль страшное проклятие. И теперь он, бессмертный и неуязвимый… – торжественно вещал Ахтырцев, – но неспособный сойти на берег, обречён бороздить волны мирового океана до Второго пришествия. Или же… – дамские декольте опять дружно взволновались, – у него есть единственный шанс обрести покой: раз в десять лет Ван дер Деккену разрешено ступить на сушу и попытаться найти ту, что добровольно согласится стать его женой.

– О-о-о… – последовал дружный вздох.

– Похвально, похвально… подобное и для меня стало откровением, – оживился император.

– А вы, государь, всегда были больше знатоком артиллерии и фортификаций, нежели моря, – успокоил его Александр и, слегка взревновав к женскому вниманию, в свою очередь завел какой-то любопытный рассказ.

Костя наблюдал – мама была радостна этим вечером. Часто улыбалась, пускай и прикрываясь веером. Глаза ее лучились покоем и довольством. Чувствуя угрызения совести, пускай и не слишком ими мучаясь, он решил прямо сегодня и рискнуть…

У мама, как и у всех членов семьи Романовых, были свои капиталы, которые она тратила на содержание нескольких больниц и прямую благотворительность.

Как и отцом, ею были назначены приемные дни, когда она принимала жалобщиц и просительниц. Кому-то помогала протекцией, кому-то советом, но в основном это была финансовая помощь. Костя всегда считал, что это весьма похвально, но не слишком разумно. Каждому не поможешь, а вот если… вложить некую сумму в получение хорошей стали, в которой государство нуждается с огромной силой?

Наработки есть – Аносов уже осуществлял переплавку чугуна в сталь как с добавкой, так и без добавки железа. Он много сделал для производства разных сталей, но только в порядке опытов. А Макс, пускай сталь варить и не умел, но положение дел на горных заводах, как и причины несостоятельности тамошнего производства знал доподлинно – не раз проводил инспекции. Собственно, в последней такой поездке и застудился. И в чем он был совершенно уверен, так это в том, что нынешние попытки Аносова наладить промышленное производство сталей на Томском железоделательном заводе ни к чему не приведут:

– К глубочайшему моему сожалению, Кости… все будет, как всегда: оборудование рудников и заводов безнадежно устарело, подневольный труд неплодотворен, а косность местных чиновников оставляет желать слишком многого. Выписать умелых мастеров из Златоуста – мало, следует все производство взять под полный контроль, а значит выстроить с нуля и руководить им лично. Иначе – никак, Кости… а иначе никак…

Положа руку на сердце, Костя надеялся не столь на помощь мама, которая никогда не оставит свои больницы, как на понимание Императорского женского патриотического общества, которое она опекала.

Но, напросившись после ужина на приватный разговор и изложив ей свои резоны, а за ними следом и просьбу, услышал в ответ:

– К сожалению, это никак невозможно, дорогой мой, любимый Кости … – с сочувствием смотрела на него мама, – прости меня, но нет – все силы Общества брошены сейчас на единственный прожект, которым занята лично Мария Дмитриевна. Я и сама ее стараниями ущемлена в расходах, но уже примирилась и не жалуюсь по этому поводу.

– И в чем же может быть настолько заинтересована мадам Нессельроде? – разочарованно протянул Костя, интересуясь больше для приличия.

– Доподлинно известно, что все силы медицинской кафедры Тюбингенского университета брошены на получение исключительной вещи… постой – вот здесь тебе подлинная шпионская записка, изучи ее. От тебя секретов у меня нет и быть не может – знаю, что умеешь хранить их, как никто другой, – ласково провела мама по его предплечью и отошла.

– Обещаю сохранить твой секрет, – пробормотал Костя, принимая в руки исписанный бумажный лист и… потрясенно узнавая руку Таис. Ее манеру, когда слог и написание далеки от совершенства, но буквально пышут доверчивой искренностью и правдивостью, трудно было спутать с чьей-то еще.

Он нечаянно прижал письмо к груди, пока еще не в состоянии вникнуть в написанное… и опять поднес к глазам. Не сказать, что душа его тут же развернулась от радости тульской гармошкой, наоборот – было странное, давящее ощущение, сродни суеверному страху. Но, Господи! Мама назвала это шпионской запиской?