Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Соавторы: Тамара Шатохина,Ольга Крючкова,Сергей Савинков,Марина Павельева,Мила Крымская,Савинков Сергей,Анастасия Мельникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 213 (всего у книги 348 страниц)

Глава 11

Вернувшись в гостевой дом, Костя впервые задумался о том, чтобы найти для себя отдельное жилье. Это было бы только правильно, раз он здесь надолго.

Разложив на столе писчие принадлежности, задумался…

Первым делом написал в Морское министерство с требованием отозвать средства на постройку паровиков из Британии и перенаправить их в его распоряжение. Бумагу эту продублировал для отца и подробно отчитался ему в том, на что именно намерен истратить деньги, попросив подтолкнуть Меньшикова, чтобы тот не затягивал с делом.

Как первостепенные нужды, обозначил ускорение строительства сухого дока. Необходимо было поторопиться и со строительством насосной станции, а также приступить к устройству мола, частично запирающего бухту. Расписал предполагаемые траты на последнее – на начальном этапе следовало строить крепкие баржи из дуба и топить их, доверху груженные камнями. Далее можно просто сбрасывать на них валуны и горный щебень… но вначале – так, дабы наметить правильный контур подводного сооружения.

Следующим пунктом шло доустройство фортов и совершенствование их вооружения и выучки канониров. Далее – ускоренная прокладка дороги из Симферополя. В планах было также строительство минного завода и собственно – отечественных паровиков, пока еще обшиваемых медью.

Костя знал, что существует комиссия, работающая над тем, чтобы с наименьшими потерями решить вопрос крепостной зависимости крестьян. Отец был против резких действий, но разного плана мерами за время его правления количество крепостных душ уже уменьшилось в три раза. Костя предлагал еще один способ – не радикальный, но тоже действенный:

«… я неоднократно уже говорил с тобой о постоянной нехватке нижних чинов на флоте. И не в их числе дело – морская служба требует не только опыта, но и молодой силы и отменного здоровья. В порядке первой пробы я хотел бы изменить сроки службы на Черноморском флоте с 25 сразу до 10, а то и 7 лет. Это даст флотам, а возможно и армии потом новых людей из числа крепостных, готовых не только честно служить ради своей свободы, но и учиться новому – управлению в будущем паровыми судами, к примеру. А еще и увеличит мобилизационный ресурс на случай войны в будущем.

Отбирать рекрутов планирую здесь же – в западных губерниях, по окончанию службы оставляя их свободными людьми – что ты делаешь и ныне. А поскольку люди эти будут еще достаточно сильны и молоды, пожизненные выплаты, как инвалидам (*ветеранам) на них не планируются. Только пособие на первое время – обретение жилья, к примеру, которое станем для них строить недорого и здесь же. Пример таких инвалидных сел, устроенных с легкой руки адмирала Лазарева, уже есть в Николаеве. А флоту будут еще и рабочие руки – на новых заводах и в строительных командах. Обученных матросов привлекать к делам хозяйственным не планирую вовсе, это крайне невыгодно…»

Каждому пронумерованному пункту он давал потом пространное объяснение, приводил резоны в их пользу, советовался о том, в чем сомневался или о чем еще не знал доподлинно.

Просил, кстати, еще одного грамотного фортификатора, но русского происхождения, а также помощи в поисках архивных документов на те самые таинственные цилиндры.

Советовался по поводу возможного сокращения количества обязательных комплектов военной формы для офицеров с 13 хотя бы до 4-х – это позволило бы резко улучшить благосостояние офицерства без увеличения размеров довольствия. Это был серьезный аргумент, учитывая, как трепетно отец относится к военной форме и даже сам ее совершенствует.

Написание писем заняло время до глубокой ночи – Костя спешил, чувствуя сейчас в себе способность излагать мысли особенно грамотно и даже вдохновенно. К тому же хотелось хотя бы частично снять с плеч отца груз управления государством. Пытаясь найти ему оправдания, он так ни к чему и не пришел, мысленно согласившись с Корниловым – не зная истинных масштабов противостояния и не имея пока возможности задать вопросы, заранее винить императора не следовало. А вот оказать ему помощь, заодно и флоту…

Вскоре пришлось жечь во множестве свечи и устало щуриться, выводя буквы – глаза жгло от усталости, пальцы правой руки сводило. Но после разговора с Корниловым внутреннего спокойствия как не бывало… что-то толкало действовать и спешить. Казалось, что время теперь бежит гораздо быстрее, почти ощутимо утекая, как песок сквозь пальцы. И дело даже не в условном сроке в семь лет – сейчас все ощущалось глобальнее и гораздо трагичнее, к сожалению…

До окончания недели он еще был занят знакомством с остальными объектами Севастополя и флота, стоящего в Ахтиарской бухте. Лазарев еще болел, но уже устойчиво шел на поправку.

Отстояв воскресную службу в соборе, Константин отправился в заранее спланированную «экспедицию» по изучению «чертова места», а именно – башни на Малаховом холме. Сопровождал его все тот же лейтенант Бутаков.

Заржавевший замок на металлической входной двери пришлось сбивать, позаимствовав молот и «молотобойца» со строительства.

На первом уровне башенки было темновато и сыро – высокие узкие окна явно не предназначались для полного освещения помещения, а пара их была и вовсе разбита, впуская внутрь осеннюю сырость. Под подошвами сапог хрустела каменная крошка. У дальней стены виднелась металлическая лестница, уходящая полукругом вдоль нее куда-то вверх. Но внимание мужчин привлекло то, что не давало видеть ее всю – неширокая каменная колонна, в которую были вмонтированы удивительно знакомые с виду детали: подобия толстых корабельных канатов, но выполненные из множества медных проводов, хитро скрученных вместе. Это было видно, потому что у основания колонны эти штуки были обрублены будто сильными ударами топора.

– По описанию соответствует так называемым кабелям… – задумчиво рассуждал Бутаков, – три года тому, как в Британии установлен электрический кабель для передачи телеграфных сообщений и по описанию его устройство как раз соответствует.

– В Германиях также кое-где ввели подобное новшество, – пробормотал Константин, вспоминая свою телеграмму, отправленную из Лейпцига в Саксен-Альтенбургское герцогство и внимательно рассматривая срез, сплющивший проводки в одно: – Потому и не будем особо мудрствовать о назначении. Что скажете, Григорий Иванович? Отныне прошу и меня также по имени-отчеству наедине.

– Благодарю, Константин Николаевич… В голову ничего не идет, к сожалению. Раз там это передовое новшество, а здесь пребывает в значительной заброшенности и довольно долгое уже время…

– А вы слышали о молниях, бьющих в башню и подобное огням Святого Эльма сияние, исходящее с вершины в определенные погодные моменты?

– Наблюдал. И более того… слышал, что когда-то здесь случились неожиданные смерти – кто-то искал защиты от непогоды под стенами башни. Как давно это было – не скажу, но достаточно, чтобы почти и забылось. И только слава этого места остается нехорошей, а сияния над ним продолжаются.

– Здесь также нет загадок – раз молния имеет электрическую природу, что давно установлено, а Ломоносов разработал теорию атмосферного электричества…

– … и предложил взять в использование так называемые «громоотводы», что по сути своей неверно, однако же прижилось… – развивал мысль лейтенант, пристально глядя в глаза молодому адмиралу: – Только, скорее – молниеприемник тогда, хотя и не суть.

– Именно. Теория эта гласит, кажется… – вспоминал Костя, – электричество есть в воздухе всегда, но в разном количестве. Если электрическая сила простирается до самой земли, то даже при наличии грозовой тучи молнии и грома нет. Если же электричество до земли не доходит, то облако передаёт его земле круто – молнией и громом.

– Молниеприемник это и есть, Константин Николаевич. Но так было когда кабели уходили в землю, а далее и… куда-то еще.

– Форт. Там есть кабели и те цилиндры, вы ведь также видели их. Так каково их предназначение, по-вашему?

– Утверждают, что якобы это печи, – нервно хохотнул Бутаков, – вот только мнимые отверстия для приема топлива едва щепку пропустят.

– Мда… угу… – неопределенно выразился Константин, с усилием отводя взгляд в сторону: – Следует посмотреть, что там выше. Пойдемте?

– А давайте! Молний нынче нет, так и не страшно. Не подумайте – речь не о трусости…

– О разумности. Пойдемте, Григорий Иванович, – и Костя первым ступил на металлически поскрипывающую лестницу. Она шла вдоль стен, нарезая круги. Все такие же редко расположенные высокие узкие окна давали достаточно света, чтобы видеть куда ступаешь. В самом конце лестницу, выходящую прямиком на крышу, прикрывал тяжелый люк наподобие трюмного.

Та неплохо сохранилась, хотя и была вся усыпана растительным мусором и песком. По периметру ее опоясывал сплошной парапет, выложенный из того же тесанного камня, что и стены башни, но выложенный витиевато, будто даже с претензией на архитектурное излишество, как в башнях старинных европейских замков.

В центре рассыпалась груда камней, из которой торчал конец кабеля, перерубленного так же, как и внизу.

– Ну что же… – вздохнул Костя, – физическими науками я не особо увлекался, но смею предположить, что именно это и привлекает сюда молнии. А поскольку кабель внизу перерублен, то природное электричество невольно насыщает собой пространство башни, передаваясь земле, что и повлекло гибель людей.

– Звучит будто бы разумно, – с сомнением ответил Бутаков, внимательно приглядываясь к обрубку, а потом и осторожно ощупывая его.

Здесь было гораздо светлее и отчетливо просматривалась оболочка черного цвета, состоящая непонятно из чего – кабель был будто облит ею.

– Согласно Цицерону, через сомнения мы приходим к истине, Григорий Иванович, так что смело делитесь ими, – поощрил Костя раздумья Бутакова.

– Это не гуттаперча и не резина – слишком жестко. Или же оболочка высохла за давностью – гуттаперча склонна к высыханию. Но скорее похоже на обмотку плотной бумагой, пропитанной какой-то смолой. Что касаемо остальных предположений, то я не стал бы с ними спешить. Хотя… это ведь просто размышления, и мы ничему ими не навредим. Однако же хорошо бы вызвать сюда настоящего знатока, который знаком в том числе и с проводкой электрических сигналов посредством кабеля. Не верю, что содержимым башни никто не интересовался все это время, но свежий взгляд на ее содержимое стал возможен только сейчас, когда кабеля существуют уже массово.

– Не настолько, – проворчал Костя, в который уже раз испытывая странную обиду. За то, что удобное средство связи все еще не внедрено в России?

Денег нет, как всегда, и всегда их не будет хватать. Тут важно грамотно выставить приоритеты.

– Здесь же явно речь не о телеграфе, Константин Николаевич, тут что-то другое.

– Согласен. Башню следует запереть и даже приставить охрану… хотя нет – не стоит привлекать к ней внимание, да и опасно это.

Еще раз окинув взглядом широко открывающиеся окрестности, мужчины спустились вниз по лестнице и вышли наружу. Велев работникам найти хотя бы временный замок, присели на широкий камень и стали ждать. Оставить в полной доступности настолько увлекательную, а еще и опасную тайну было никак нельзя. Посматривали друг на друга и отводили взгляды, не находя больше слов и объяснений.

– Чувствую себя настоящим заговорщиком, – наконец неловко хохотнул Бутаков.

– Так и есть, – согласился Константин, – пока следует молчать обо всем этом и даже с друзьями. В этой истории есть странность, которую кто-то скрывает… вернее – скрывал. Постройка давняя, ей не менее полста лет, а то и того больше. А существуют ли исторические архивы, относящиеся к постройке города? – вспомнил вдруг Костя.

– Мне следует осторожно расспросить об этом?

– Сделайте это, мой интерес привлечет гораздо больше внимания, – приятно, когда тебя понимают с полуслова.

Мужчина встал, увидев поднимающихся по склону рабочих.

– Заприте, как было. Ключ заберу с собой – здесь опасно, особенно в непогоду. Кажется, уже было дело и даже гибли люди.

– Да тута, вашескобродие, одного туману синего хватает, чтобы держаться подальше, – кивнул здоровяк в матросской форме, опасливо оглядывая сооружение.

Дождавшись, когда башню закроют, мужчины спустились к шлюпке. И тут, чувствуя вполне объяснимое расположение и даже доверие к Бутакову, как соучастнику тайны, Константин решился закрыть еще один вопрос:

– Разрешите просить вас о помощи советом.

– Внимательно вас слушаю, – отошел тот от края причала и лишних ушей, всем своим видом выражая предельное внимание.

– В следующую субботу я даю местному обществу ответный бал, где надеюсь видеть и вас, конечно же, но я вот о чем… – чуть замялся Костя, – некая Амалия Сергеевна…

– Вдова Волгина, – кивнул лейтенант.

– Вероятно, но вопрос вот о чем – что, если я, как хозяин бала, открою его с ней? Поможет ли подобное уважительное внимание с моей стороны как-то поднять ее репутацию? Я не знаю причин пересудов, да и знать не хочу, но помочь готов. Владимир Алексеевич обмолвился, что хотя ничего предосудительного эта дама не совершила, но лучше бы ей отсюда уехать.

– Так и есть, – серьезно кивнул лейтенант, – но это сработает лишь в том случае, если она и правда уедет. Слухи о вашем уважительном внимании обязательно поползут вслед за ней. Здесь же ей станут, ко всему, еще и завидовать.

– Полагаете, не следует в это лезть?

– Я не знаю, Константин Николаевич, смотрите сами, – подумав, честно ответил юноша: – Но если бы одно только положение, которое я занимаю, было в состоянии серьезно помочь ей или кому бы то ни было еще, я сделал бы это.

– Благодарю вас, дальше буду думать, – жестом пригласил его Константин к шлюпке.

Он и сам не понимал – на кой ему это надо? Но странное поведение женщины в последнюю их встречу… на грани приличий, были ли оно продиктовано действительно отчаянием или та ее ошибка, вызвавшая пересуды, и не ошибка вовсе, а ожидаемый итог, происходящий от ее натуры? Ему было почти все равно и вместе с тем хотелось убрать из памяти некую незавершенность той встречи и недоумение, которое она в нем вызвала. Закрыть историю и желательно, чтобы ко всеобщей радости.

Уже вечером, довольный тем, что не успел отправить письмо – курьерская служба работала по определенному расписанию, он вскрыл уже запечатанный сургучом пакет и сделал приписку, где выложил рассказ о сегодняшнем приключении.

И только сейчас в голову пришло вдруг сравнение… или же аналогия, которой он тут же и поделился с отцом.

Вот так же на возвышенностях зданий в Петергофе, а именно – крестах Церкви Петра и Павла и шпиле главного корпуса Большого петергофского дворца, как, впрочем, и на игле над дачей на острове… Там также наблюдалось во время иллюминаций что-то подобное огням Святого Эльма. Потому-то, в отличие от цветных шкаликов, и не вызвало это явление особого удивления, разве что дамы ахали… Мужчины же, львиную долю которых составляло морское офицерство, подобные картины уже наблюдали, а кто-то и не раз. И там, и здесь, без сомнения, имело место проявление природного электричества.

Но здесь ему когда-то нашли иное применение. Какое именно, еще предстояло выяснить.

Сейчас эта тайна мучила его не меньше, пожалуй, чем история с Грейгом. Нужен был человек, разбирающийся в течении физических процессов, в том числе электрических. Причем свой человек, чтобы до поры помалкивал – Костя предвкушал уже… чуял, что история эта может вылиться во что-то действительно интересное. Или нет. Но остановиться был уже не в силах. А уж наблюдать за этой… чертовой башней он теперь точно станет.

Глава 12

У Фредерика умер отец.

Я не знала, а может и не узнаю – болел он чем или это несчастный случай, рана… помирились они с сыном, успели попрощаться? И где его захоронение – куда, собственно, приходить в Великие дни общего поминовения? Что немаловажно кстати.

Он мне не расскажет, скорее всего, как не рассказывает ничего о своей жизни, а сама я не спрошу, потому что все там плохо. Я и раньше не затрагивала тему отцов и детей, чтобы не ранить его лишний раз напоминанием о неурядицах в семействе Гогенлоэ-Ингельфинген. Некорректные вопросы та еще гадость, ими слишком грешило мое время – «а что такого, спросить уже нельзя?» Здесь же более церемонны и тактичны к людям своего круга, существуют рамки дозволенного приличиями, работают условности и этикет. Вот и я не лезла в душу. Да просто жалела мужика!

Но тут он пропал больше, чем на неделю и я всполошилась. Обычно, если не появлялся сам, то все равно как-то давал о себе знать, а тут… прошлое его исчезновение погано закончилось. В «летнем» доме хаусмейстер – вместо размытого фогт, то есть просто «доверенное лицо», Отто уже получил официальную должность домоправителя и именно он доложил мне, что хозяин убыл к отцу. Я и успокоилась.

Настоящую причину отсутствия Фредерика узнала позже – из открытки-соболезнования, присланной королевской канцелярией. Туманно, усредненно и почти безадресно – «соболезнуем утрате…» Скорее всего, все сыновья Людвига получили то же самое – как под копирку.

Высокая родня вежливо отметилась в связи со случившимся, заодно нечаянно демонстрируя свое отношение к бедным родственникам – вежливо-равнодушное к почившему и чуть более внимательное к его сыну, которого уже воспринимали… Да просто – уже как-то воспринимали.

Сидя вечером у прогоревшего камина, слабо мерцающего угасающими углями, поглаживая Мурку и рассматривая кусочек картона, окаймленного траурной рамкой, я задумалась.

Не о бренности бытия, как положено бы, а о наших с мужем отношениях. Странных, к слову… я не находила им названия. Не супружеские, это понятно. И не дружеские, как я сегодня поняла, потому что дружба предполагает что-то другое, а не это вот… Партнерские? Но и они предполагают больше доверия. Взаимовыгодные, наверное?

Гера Людвига было жаль. Сейчас почему-то вспоминалось не то, как некрасиво мы познакомились, а то, как, стоя на коленях, отчаянно молились вдвоем у постели раненного Фредерика. И какие приличные условия, несмотря ни на что, он предоставил мне в своем дома, как хорошо там ко мне относились – как к хозяйке. Как вел меня потом по дворцовым переходам на королевскую аудиенцию… вежливо примеряясь к моему шагу и поглядывая обеспокоенно.

Я не чувствовала к нему негатива, хотя отношение отца к сыну и ко мне было непонятным. Ну так я почти и не знала его, чтобы понимать.

Но если в принципе допустить, что кто-то может видеть суть вещей и читать мысли и душу, то это объяснило бы все. Потому что чувство такое – этот… ger Ludwig видел нас с Фредериком насквозь, будто мы те самые стеклянные человечки из немецких сказок. Знал, как облупленных, понимал, как никто другой, что союз наш просто фарс, только договор. Партнерство взаимовыгодное.

Уже прошли январские праздники, напоминая о себе только парой огромных корзин с зелено-желтыми яблоками. В доме пахло умопомрачительно, фруктовый запах как-то умудрился просочиться из прохладной кладовой и пропитать собой весь первый этаж. Я опять обжиралась яблоками, кстати вспомнив, что в них куча железа и это могло объяснять мой жор. А если и правда железодефицитная анемия? Оттого и слабость в первом триместре. А поскольку одними фруктами дефицит железа не восполнить, сейчас я налегала еще и на печень, говядину и яйца, шпинат и спаржу – в них кстати и фолиевой кислоты до той кучи. Хорошо – еще помнился беременный рацион сестры.

И еще кое-чего настойчиво требовал мой организм, но тут уж никак… Хотя сны были – то бесстыдные и горячие, то теплые и нежные, как Муркина шкурка наощупь. В них я проводила ладонями по Костиным плечам, ласково скользила ими по лицу, тянулась к его губам… Но никак не дотягивалась, все не получалось, все что-то мешало...

Если не было заморозков (страшно было поскользнуться и упасть), я продолжала подолгу гулять по улицам города. Бывало, меня даже узнавали и вежливо здоровались, проходя мимо – как мужчины, так и дамы. Вообще люди здесь хоть и были вежливы, но держались очень обособленно. К примеру, моя попытка сблизиться с соседями привела только к обмену пирогами, а дальше все глухо. Как и до этого, со мной молча раскланивались при встрече и только.

И все-таки свободного времени у меня оставалось слишком много.

Первые дни без Фредерика я посвятила игре на гитаре и письмам… написала маменьке, плюнув на политесы и прямо интересуясь – как у нее обстоят дела с Андреем Сергеевичем? Она в своих молчала о нем, как партизан на допросе. Я объяснила ей, что совсем даже не против него и уверена, что Веснин бесконечно сильно любит ее – это было заметно, а еще он тепло отзывался о Мише. А наш папа там – на небесах, был бы только рад ее счастью, потому как обязательно чувствует вину за то, что оставил ее одну.

Я не скучала по Елизавете Якобовне, хотя вспоминала ее с теплом. Вот о маме, Светке и племянниках – да… сны о них перемежались со снами с участием Кости и о моей прошлой работе. В них я водила экскурсии и подробно рассказывала экскурсантам о своей личной жизни, местном короле и современной политике – чушь всякую короче.

А еще, роясь в шкатулке, я как-то наткнулась на крест. Тот самый большой, золотой и с камешками – от названного брата, Саши Барятинского. И будто ошпарило… я совсем забыла! Вначале просто не знала, что ему писать, как ответить, а потом… я просто забыла. Можно оправдать это беременностью, обстоятельствами, но он же ждет ответа – я уверена. И уже напридумывал себе всякого, психует, копытом бьет. Хотя, помня его похождения из той жизни… может даже полезно.

В общем, я написала ему теплое письмо, хорошее письмо. С коротким описанием своей жизни в Вюртемберге и благодарностью за символ нашего родства. А из того, что он ждал так сильно, только одно:

«… Вы правы, Саша – интерес к Вам, как к родственнику, был вызван не столько зовом крови и страхом отъезда. Я всегда принимала большое участие в Ней, но, к сожалению, только мысленно. Однако же Ее душевное спокойствие дорого мне, и я прошу Вас… пишу сейчас, как родственница и замужняя дама, для коей уже нет секретов в некоторых аспектах жизни. Вы молодой мужчина со своими потребностями и у меня есть просьба к Вам, лишь одна: постарайтесь удовлетворять их так, чтобы слухи о Ваших победах не расходились молвой, которая докатится и сюда. Обязательно это сделает, потому что Вас здесь не забыли и никогда, боюсь, не забудут. Просто будьте милосердны…»

В очередном письме к мадам Нессельроде я осторожно намекала на исследования в области медицины, которые ведутся в Тюбингене при помощи новейшего микроскопа, созданного Карлом Цейсом. Что будто бы сравнивая образцы мокроты, взятые у человека здорового и тяжело больного той же чахоткой, к примеру, вскоре ожидают найти саму причину болезни, а там и лекарство от нее. И, скорее всего, это будет синяя плесень… и та-та-та…

Я не чувствовала себя предателем, разве что совсем капельку русским шпионом. Да и вряд ли там сразу же бросятся повторять за немцами – инерция штука такая. И все-таки… вдруг будет предпринято хоть что-то? Так уже было, когда в разных местах и в одно практически время разные ученые приходили к одному результату. И вопрос еще, как поведет себя Вильгельм, имея на руках такой козырь. А я была уверена, что до открытия палочки Коха… тьфу ты опять! – Вундерлиха, осталось всего ничего. Я создала для этого все предпосылки, максимально упростив непростой путь исследователя. Пускай и наши медики поднимут одно место и сделают уже хоть что-нибудь. Хотелось в это верить…

А еще, кажется, я опять умудрилась попасть в королевскую немилость.

Дело в том, что, несмотря на договоренность с отцом Иоанном сидеть на попе ровно, совсем ничего не предпринимать я не могла. Хотя бы анализ, хотя бы разведка… мне нужна была королевская библиотека!

Всюду в Европе давно уже издавались газеты и явно же хотя бы немецкие должны просматриваться самим Вильгельмом или его секретариатом. И подшиваться после этого для сохранности, так раньше делали и в наших библиотеках, когда газеты еще несли в себе исключительно информацию.

Старые и современные газеты, книги по истории разных немецких государств, даже местный фольклор, мать его… Нужно было серьезно проанализировать шансы на то, что Германии или не объединятся, что вряд ли – исторически это оправдано… Или же есть какая-то возможность процесс этот замедлить, дав России время покончить с крепостной зависимостью и поднять свою промышленность.

В той жизни круг моих интересов, как историка-искусствоведа, включал исследование, анализ, интерпретацию и документирование художественных произведений и культурных явлений, да и то… изучала я конкретные аспекты искусства – в соответствии с профессиональными целями. А это в основном живопись, архитектура, исторический костюм и предметы быта.

И то, что я что-то смыслила в русской истории и особенно эпохе правления Николая I, не значило, что я так же хорошо знаю историю всего мира или даже просто Европы. Общие тенденции… то, что должен знать всякий образованный человек – да, ну может чуть больше, но не все, далеко не все.

В общем, мне нужен был доступ в библиотеку – самую передовую и лучшую. И в основном из-за газет – да. А как туда попасть? Испросив разрешения у короля, само собой и это самый короткий путь.

И я стала регулярно прогуливаться по площади перед Новым замком. Не одна я, кстати – вход даже во внутренний дворцовый парк не был ограничен и при хорошей погоде здесь прогуливались, любуясь парковой и дворцовой архитектурой, многие жители Штутгарта.

Благословенное время в этом плане – и здесь, и в России: ни тебе повстанцев на улицах, ни бомбистов… Короли и императоры передвигались совершенно свободно, не опасаясь покушений и прочих неприятностей. Вот Николая II и его родственников, к примеру, в свое время даже освистывали в театре… Плевки и ненависть, призывы к кровавым бунтам, лозунги «Долой самодержавие» – все это было. Здесь пока еще нет.

Я дождалась появления короля. И всего-то пара дней понадобилось. Он куда-то спешил с небольшой свитой, в том числе там был Карл. Чтобы уж точно обратить на себя королевское внимание, я не просто сделала книксен, как прочие присутствующие здесь зеваки женского пола, но и воскликнула с воодушевлением:

– Ваше королевское величество!..

– Фрау Гогенлоэ-Ингельфинген… – чуть тормознулся король, – рад видеть вас.

– А я здесь не просто так – ожидала вас, – максимально сократила я переговоры.

– И зачем же? – вежливо выразил монарх заинтересованность.

– Прошу вас дать мне доступ в вашу библиотеку. О причинах как-нибудь после, когда вы не будете так заняты.

Мужчина чуть поморщился, задумавшись и изучая навязчивый объект с ног до головы. Остановившись взглядом на животе, деликатно предложил:

– Вы можете затребовать необходимую литературу и вам доставят ее прямо в ваш дом.

– Мой дом? – машинально переспросила я, быстро соображая – знает ли он, что теоретически дома у меня два? И по какому тогда адресу?

Мгновения он осмысливал мой вопрос, а потом на королевское чело набежала туча. Что там еще было в его лице, не знаю, но… я испугалась. Ни хрена не понимая – что криминального было мною сказано, я стояла и боялась. Молчание затягивалось… Всхрапнула лошадь и экипаж, ожидающий у крыльца, чуть дернулся. Вместе с ним вздрогнула я и наконец слабо мяукнула, чувствуя холодный пот на спине:

– Но меня интересуют газеты… газетные подшивки.

– Организуйте, – коротко скомандовал король кому-то из свиты. Еще какие-то мгновения изучал мое лицо, а потом резко отвернулся к экипажу.

Стоя на слабых ногах, я наблюдала их отъезд. Развернувшись по дуге, две кареты покинули площадь, и я отмерла, оглянувшись – вокруг было пусто. Праздно шатавшаяся публика будто испарилась, двигаясь уже в значительном отдалении от меня. И, хоть ты убей, я не понимала…

Но цель была достигнута и уже на следующий день я сидела в королевской библиотеке, изучая подшивки. Начала с самых свежих – хотелось новостей. Потом, просто из досужего любопытства, взглянула на самые первые «печатные листки» – их бумага была серой, шероховатой и даже будто с крохотными бугорками или крупинками. Решила, что не так часто – раз в неделю, но я буду появляться здесь, просматривая свежие газеты и изучая историю появления малых германских государств.

Наверное, можно было… я уверена, что и правда доставляли бы то, что мне нужно прямо на дом, но это означало бы находиться там безвылазно. А здесь вначале была пешая прогулка до дворца… я взяла с собой сменную обувь, кстати. Переобуться в нее прямо в вестибюле замка мне любезно помогла прислуга, я даже не наклонялась. Великолепные интерьеры опять же… я не была к ним равнодушна. И сама обстановка библиотеки: удобные кресла в нишах у окон и даже пюпитры, в том числе и настольные для удобства чтения. Напитки по желанию – холодные и горячие, и даже крохотные пирожные к чаю в любом количестве. Влажные теплые салфетки, чтобы вытереть потом руки. Помощь в поиске нужных источников от услужливого библиотекаря в обношенной ливрее, отстраненность от шума и казалось всего мира… Это место не пользовалось популярностью или я чего-то просто не знала.

Все это стоило всего нескольких неприятных минут, но иногда я вспоминала и задумывалась – да какого, собственно… Вильгельм так возбудился? Что такого вообще? Что – уже и спросить нельзя?

Все объяснилось потом, с возвращением Фредерика.

Это случилось вечером. Самое неприкаянное время суток кстати и самое непростое для психически травмированного человека. Никто о прибытии мужа не доложил – прислуга уже разошлась по домам. Крепко запершись на ночь, мы с Дашей уже готовились ко сну. В рубашке и том самом капоте – бархатном халате глубокого синего цвета, подаренного маменькой, я сидела перед зеркалом. Даша расчесывала мои волосы. Можно было делать это и самой, но не такие длинные и пышные. Они вечно путались и… короче у Даши получалось гораздо лучше.

В дверь внизу стучали долго, наверное, но мы не слышали этого наверху, хотя тому, кто стучал, прекрасно видны были освещенные окна в моей комнате. Поэтому там застучали настойчивее, это был уже грохот – нервный, нетерпеливый.

Мы переглянулись, и Даша кинулась вниз.

– Осторожнее на лестнице! – крикнула я вслед и сразу же встала, быстро приводя себя в относительный порядок – явно же это не к ней, а ко мне. Почему-то сразу поняла, что там Фредерик наконец или кто-то от него – кому еще я здесь нужна?

Он стоял внизу, глядя на лестницу, по которой я осторожно спускалась. Осунувшийся и страшно похудевший, будто после тяжелой болезни опять. Сейчас он опять выглядел гораздо старше своих лет – на всю тридцатку, не меньше. Не снимал одежду, не разувался, просто стоял и смотрел. А мне уже все равно было, как называются наши отношения – что-то несло меня к нему, что-то сжалось в груди от жалости и так сильно!