Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Соавторы: Тамара Шатохина,Ольга Крючкова,Сергей Савинков,Марина Павельева,Мила Крымская,Савинков Сергей,Анастасия Мельникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 232 (всего у книги 348 страниц)

А потом Орлов известил Константина о кончине Юлии Грейг.

И только тогда Костя понял суету последних суток, нескончаемый круговорот лиц вокруг себя, живого общения и новых впечатлений в связи со всем этим. Понял как-то враз и очень внятно – отец прекрасно знал, что он сейчас должен чувствовать, потому что уже пережил подобное.

Это он в свое время принимал доклады бесконечных гонцов – о том, что веревки висельников оборвались, что Пестель никак не дойдет… потом – о способе захоронения. И это он принимал тогда решения – не миловать и засы пать потом тела негашенной известью, сравняв могилу с землей.

Все, что отец чувствовал тогда, утолив свою ненависть, Костя постигал сейчас.

– Ты никогда не смог бы заставить ее сделать это, Кости. Пойми и прими это. Только я мог внушить ей всю серьезностьнаших с тобой намерений. Только у меня есть право, данное Господом – творить во вверенной им мне стране любой суд. За справедливость или несправедливость его я буду нести ответ перед Ним и никем более. Но в вине ее будь уверен... она есть. И моя есть – позволил процветать безнаказанности и я подпишу… непременно подпишу твой указ. Не казни себя – ты только подтолкнул меня сделать, как должно.

Костя все понимал, кивал, отвечал. А чувство было – на этом жизнь и закончилась. Жизнь в прошлом его понимании – светлая, счастливая, с надеждами и привязанностями. С мечтами и личными планами на нее.

Ольга нашла его на качелях. Теперь он часто уходил туда и качался бездумно, обещая себе вот-вот еще… и вернуться – со Шкурятиным еще не видался и назначение Лазарева надо бы подтолкнуть.

К жизни вернуться.

Сам себя не понимал – кару, выбранную для Юлии Грейг и сейчас он считал справедливой, но вот она свершилась и что-то безвозвратно изменилось в нем самом. Нечаянно он познал вдруг самодержавную власть в полной мере – всю ее силу и тяжесть тоже. Полное ее верховенство и право принятия последних, окончательных решений.

– Кости… прости, если помешаю, – раздалось рядом.

– Ты неспособна помешать мне, Оленька, садись рядом, – подвинулся Костя.

– Не откажусь, разговор у меня к тебе деликатный. Мы долго думали с Анной Алексеевной…

– Здесь замешана еще и Окулова? – усмехнулся Костя.

– Нет… да. Вернее – здесь замешана Таис. Я… здесь у меня твои письма к ней. Не знаю – кто из вас так решил, но решение это безусловно верное, потому что общего меж вами быть не может, – зачастила Ольга.

– Где они? – остановил качели Константин и развернулся всем телом к сестре.

– Вот… держи, – протянула она пачку писем, – Анна Алексеевна хотела сжечь их, но не решилась. Таис…

– Как она сейчас? Говори, говори, Оленька – я должен знать, – будто в горячке шептал Костя, – что она… где сейчас?

– А… родила благополучно – сына. Где? Вероятнее всего… да нет – уверена… она сейчас в Бад-Урахе с сыном. Это было ее решением – отказаться от твоих писем, не вини Анну Алексеевну.

– Мелочи, Оленька! Это уже мелочи, – встал с качелей Костя, чувствуя где-то глубоко в себе сжатую до предела пружину, освободить которую возможно было единственным способом.

Еще через день он «убыл к месту прохождения службы».

– Не смею более отлынивать, отец! – бодро рапортовал он, выказывая настоящее нетерпение.

– Да ты никак «копытом бьешь» по службе! Рад, похвально, похвально… – довольно отметил тот – сын ожил наконец. В нем снова пробудился интерес к жизни. Да он горел ею!

– Ступай тогда. Удерживать не имею права.

Костя спешил, так спешил! Проклятая пружина давила изнутри, не давая покоя. Он почти перестал спать, чувствуя непреодолимое стремление и предвкушение единственного счастья, еще доступного для него.

Он не имел на него права, потому что был опасен сейчас. Семья Грейг еще неизвестно как себя поведет… станут ли молчать братья Штиглиц – неизвестно. Да и указ этот… сколько еще недовольных он породит?

Все это понимая, тем не менее он собирался, спешил. И даже того самого Баташева, как лицо сопровождающее, принял хоть и с удивлением, но без особого протеста.

Выехав по Московскому тракту, в Луге остановились, чтобы пересесть на первый же купеческий корабль, направляющийся в любой из балтийских портов. А там уже по проторенному совместно с Шкурятиным пути. Но не тут-то было – «балтийских» купцов в Луге не наблюдалось.

Сидеть на месте и терпеливо ожидать было смерти подобно.

Опять свернули на тракт и помчались к Москве. А дальше будто ворожил кто – слетело колесо в экипаже… уже возле Москвы внезапно слег с жестокой кишечной простудой Баташев. Выглядел при этом крайне болезненно и жалко донельзя – кудри провисли, пропитавшись потом, бледность вытеснила со щек задорный румянец… Внешний лоск исчез, странным образом примиряя Константина с личностью этого человека. Сейчас он чувствовал только ответственность за него и беспокойство.

Посчитав недомогание офицера проявлением холеры, лекарь требовал изолировать больного и здесь Константину пришлось уступить. Пару недель они провели в отдельном домике в Клину, благо тот и процветал всегда за счет постоев.

Холера не подтвердилась.

Как только Баташев встал на ноги, отказавшись возвращаться в столицу, выехали дальше. Возле Варшавы в составе дорожного поезда из пяти экипажей подверглись ночному нападению разбойничьей шайки. Тогда Константин впервые испытал в деле револьвер Кольта. Отбиться отбились, но и объясняться с местными властями пришлось, что опять потребовало времени.

Дорога уже казалась нескончаемой в принципе.

Константин то зло юморил по этому поводу, то мрачно умолкал на несколько дней, раздражаясь на все подряд. Но путь в Вюртемберг продолжался – то, что вело его, было на порядок сильнее всех существующих в мире препятствий.

В Бад-Урах прибыли ближе к обеду. Сразу сняли там дом. Вымывшись с дороги и переодевшись в свежее штатское платье, Костя оставил там Баташева одного.

– Обустраивайтесь здесь, а я отлучусь по делам. Прошу не искать без особой надобности.

– Понял вас, Константин Николаевич, – будто даже обрадовался будущему отдыху офицер.

Найти дом, который снимала Таис, оказалось несложно.

Внизу горного склона, густо поросшего темным ельником, нашлось три дома, похожих по описанию. Но Костя определился быстро, услышав голос. Ее голос…

Решительно направляясь на его звук, он не чувствовал себя трепетно влюбленным, как раньше. Измученное долгим ожиданием тело сотрясала нетерпеливая дрожь. Дыхание сбилось, воздух вырывался из груди тяжело и громко, почти со стоном – его недоставало. Сердце гулко содрогалось в грудине. Внизу живота быстро нарастало болезненное напряжение.

Константин понимал, что происходит, но прекратить это в себе был уже неспособен. Старательно запираемое до этих пор желание вдруг перестало поддаваться контролю разума. Казалось, все, что он сдерживал в себе все эти месяцы, что пережил… все это внезапно собралось вместе и жарко вспыхнуло в нем, перегорая и скручивая тело сладкой болью, мучительной потребностью. Бороться с этим оказалось просто невозможно…

На зеленой лужайке возле небольшого дома Таис склонилась над колыбелью – укачивая ребенка, по всей видимости. Кто-то еще там был… неважно, сейчас Костя видел только ее, слышал только ее.

– Отчего так в России берёзы шумят… отчего белоствольные всё понимают? У дорог, прислонившись по ветру, стоят… – нежно выпевал родной голос, постепенно стихая. Ребенок уснул?

– Таис… – выдохнул тихо, чтобы не испугать.

Быстро обернувшись, та тихо ахнула, зажимая рот рукой. Мучительно свела брови, потрясенно вглядываясь в лицо мужчины.

– Костя… что с тобой случилось?! Ты что – болел… болен?

– Тобой… я болен, – потянул он ее за собой в дом.

– Даша, останься тут! – только и успела Таис, когда, очутившись в прохладе первой же комнаты, он закрыл ее рот жадным поцелуем.

И исчезло все вокруг. В нем, впрочем, тоже – только это страшное по своей силе желание, эта немыслимая потребность в ней.

Он не контролировал себя – действия, движения, но неведомым образом женские юбки вдруг оказались подняты. И преграда в виде его одежды так же быстро устранилась будто сама собой.

А дальше будто солнечная вспышка затмила его сознание. Только повторял, удерживая на весу и тесно прижимая тело женщины к стене:

– Прости, прости, прости меня… прости, прости, прости…

Взорвавшись внутри нее немыслимым фейерверком, поник всем телом, все еще удерживая себя и ее от падения.

– Прости…

– За что? – услышал вдруг, – Костя, за что мне тебя простить?

– Низменное это во мне… не смог совладать, не знаю откуда такое, почему? Прости меня, Бога ради! – смог он наконец взглянуть ей в лицо.

Руки Таис отпустили его шею, мягкие ладони прошлись по мокрым щекам.

– Глупый, Боже… глупый! Отпусти ты уже мою ногу… вот так. За что простить? Глупый, довел себя… пойдем, – тянула она его за собой.

– Куда ты меня? – зачем-то слабо сопротивлялся Костя.

– В кровать – куда? Ложись, я сейчас вернусь, – почти с силой опрокинула она его на широкое ложе.

– Не уходи, – подхватился он, – не уходи! Прости меня, это будто не я был, я виноват, так виноват. Прости, Таис! Может, я сделал больно?

– Ты сделал… прекрасно. Глупый. Лежи… я никуда не денусь – обещаю.

– Ты веришь? Я даже не помню толком, – все пытался он оправдаться.

– Вспомним вместе, сейчас… я подойду через минуту.

Стройный темный силуэт на миг перекрыл собою солнечный свет, падающий в дверной проем. Костя еще услышал ее голос, звучащий спокойно и твердо:

– Это мой муж, настоящий мой муж, и Фредерик знает о нем. Займись ребенком, Даша, мне нужно это время. Ты поняла меня?

Когда Таис вернулась в комнату, Константин безмятежно спал на боку, подложив под щеку ладонь и уже не слышал ее слов, произносимых дрожащим от слез голосом:

– Господи… Что же ты сделал с собой, дурень ты такой? Господи…

Не чувствовал рук, которые осторожно и мягко – страшась разбудить его, гладили и перебирали его волосы.

– Глупый… глупый мой…

Тамара Шатохина
Фрейлина. Путь домой

Глава 1

Я трогала его волосы, стараясь делать это осторожно, тихо шептала что-то, боясь разбудить и поражалась внезапному озарению… Вполне возможно, что это он – Константин Николаевич Романов и был причиной того, чтотам моя личная жизнь не сложилась.

Потому что нельзя принимать для себя, как эталон или мерило, мужской образ из позапрошлого столетия.

На те же грабли наступила в свое время Цветаева, влюбившись в портрет Тучкова-четвертого, но сумела разделить для себя мечту и жизнь. Я же очаровалась не так внешностью, как внутренней сутью мужчины, похоже даже не подозревая об этом.

И сделала это напрасно.

Нельзя читать чужие письма. Нельзя настолько погружаться в чужие эмоции и по многу раз, мечтательно прикрыв глаза, мысленно повторять это восторженно-мальчишеское… потрясенно-радостно звучащее между строк – «я влюблен по уши!» И с настырным, почти болезненным интересом вглядываться потом в юношеское лицо на парадном портрете – нельзя!

Нельзя сокрушаться его преображению на следующем из них – пышным бакенбардам… просто ужасным на молодом лице. Нельзя любоваться солидным уже мужчиной, пожившим… и делать вывод, что с возрастом он стал только интереснее. Здесь пышные баки шли ему, вполне. И жалеть его изломанную жизнь было нельзя. О том, что мог, но так и не совершил в ней – нельзя было сожалеть.

А потом он произнес те самые слова для меня – «я влюблен в вас по уши!» И с тем самым выражением, что я услышала когда-то между строк.

И будто ментальный удар… романтика момента тогда сбивала с ног! Атмосферный антураж и чарующая прелесть ситуации не оставили мне и шанса.

А еще золотые эполеты… военный мундир.

Он всегда действовал на женщин магическим образом. Профессия военных – умение защищать, а это одно из главных качеств настоящего мужчины. Военный мундир это веками запечатляемый на женской подкорке сигнал: здесь твой щит от всех бед этого мира. Тут безопасность, опора, крепость и спасение для тебя и ваших будущих детей. Может и не всегда это оправдано, и даже наверняка, но воспринимается почти безусловно.

А потом случился наш первый поцелуй и первая близость.

Я смогла отказаться от продолжения, хватило ума и силы духа сделать свой выбор. И это было разумно, только это и было правильно. Я успешно давила в себе тоску, замещая ее чувствами к своему ребенку, старалась не думать, пыталась забыть. И у меня почти получилось. Даже сомневалась – так ли сильно любила?

А теперь – это. И даже если что-то там ушло, то сейчас я влюблялась заново.

Нельзя было остаться равнодушной к настолько высокой нравственности и духовной чистоте. «Низменное это во мне»... да слов нет! Может я вижу мир как-то иначе? Но то наше с ним было не о распущенности, а о жадности жить. А еще я сразу уловила в нем какой-то внутренний надлом, почти отчаянье. Или что-то другое, но тоже очень неправильное, то, что нужно срочно обезвредить и устранить. И ожидаемо мигом возникла нормальная женская потребность – пожалеть, успокоить, любить.

Я усмехнулась, вставая с края кровати.

Конечно, получилось у него не слишком обходительно и политесно. Далековато от понятия «деликатность» или даже «пристойность». Да и хрен бы с ними – пристойностями, когда тебя так хотят – до почерневших глаз и голодного волчьего взгляда. До сорванной напрочь крыши.

Он застал меня врасплох. Порыв ему навстречу случился… протест сформироваться не успел.

Потрясенно приоткрыв рот от пронизывающего ощущения, я покорно прикрыла глаза, рассыпаясь внутри на сотни тысяч удовольствий. И то ли обреченно, то ли с облегчением понимая, что трепыхаться поздно – уже случилось и происходит. Смирилась и приняла, отсекая сознание от окружающего мира и полностью сосредотачиваясь на своем удовольствии.

А потом я смотрела на него спящего и вообще черт знает что чувствовала. Одни только перчатки на его руках чего стоили. Хоть плачь, хоть смейся – меня только что бесцеремонно рardonnez-moi… отымели в белых перчатках и "не снимая ботфорт". Классика.

И это было незабываемо – расплывалось мое лицо в улыбке, потому что вряд ли такое повторится. Порыв, момент – вся прелесть в нем. И в измотанном то ли дорогой, то ли воздержанием, то ли жизненными коллизиями мужчине.

Понимая, что продолжаю и никогда не переставала любить его, я помнила сейчас и то, что, по сути, ничего меж нами не изменилось. Просто еще один кусочек счастья, еще один порыв, еще один момент. Я была готова к этому тогда и сейчас тоже решила ничего не менять.

Выяснять отношения и свой статус, планировать что-то совместное дальше завтрашнего дня точно не стоило. Я согласна была оставаться тайной любовью этого мужчины. Любовницей при жене – нет, но его женитьба еще где-то там… в далеком будущем.

Сейчас случился порыв… бывает. Но как быть дальше? Я не знала.

В той своей жизни без вопросов оставила бы Костю у себя, накормила, отлюбила, проводила бы потом, собрав в дорогу – все, как положено. Но здесь? Я решила инициативу не проявлять, предоставив действовать ему.

Проснувшись через пару часов, мой гость не выказал смущения или неловкости – похоже уже способен был контролировать свои действия и эмоции. Крепко поцеловав меня тайком, потянул носом и широко улыбнулся.

– Яблоки… и опять ты пахнешь яблоками.

Я улыбалась в ответ, пожимая плечами – допустим, не совсем и я. В доме целая корзина их, она и благоухает.

Извинившись за то, что вынужден отлучиться на время – его ожидал то ли сослуживец, то ли попутчик, Костя ушел. А я еще постояла, глядя ему вслед и чувствуя себя странно донельзя. Сон… не сон...

Где-то через час он вернулся, но тянуть меня в дом больше не стал. Мы чинно поужинали во дворе, как когда-то с Отто. Я все еще была немного не в себе… или пускай – слегка растеряна. Поэтому много говорила, задавала вопросы… а он подробно отвечал, не отводя упорного, пристального взгляда и ужасно смущая меня им. Я излишне суетилась, наверное... ерзала на стуле и густо розовела. Непонятно было – что теперь, когда опять и как вообще? А я бы не отказалась повторить и больше того – хотела этого.

Даша угрюмо молчала, занимаясь ребенком, хотя перед этим я подробно объяснила ей что к чему – она сама давно уже должна была понять, что мой официальный брак чистая фикция. Я честно и долгое время пыталась сблизиться с ней, перевести отношения если не в дружеские, то хотя бы в добрососедские. Но она упорно выдерживала какие-то свои, неведомые мне границы. Ну… нет, так нет – решала я в который уже раз. Сейчас мне точно было не до нее.

Я хотела новостей и услышала их: Россия получила рецепт борьбы с холерой, заимствованный у немецких врачей. Православная церковь взяла на себя просветительскую миссию во всем, что касалось эпидемии. А та уже широко шагнула по русской земле, хотя к Москве еще не поднялась и западных губерний не достигла. Здесь я с облегчением выдохнула и засуетилась уже радостно, настойчиво подкладывая гостю еду.

– Ты тревожилась о родных? Им ничего больше не грозит, надеюсь. Если только всё, что делают сейчас, действительно верно, – похоже чуточку сомневался в этом Костя.

– Не сомневайся. Я лично знакома с профессором Вундерлихом и бывала в Тюбингенском университете. А тревожусь уже не столько о Мише и маменьке... где-то на Кавказе брат – мой кровный, но дальний родич Саша Барятинский. Оттуда ведь всё и началось? Вот о нем я часто вспоминаю, за него и правда боюсь, – на радостях потянуло меня на откровенность.

– Разве князья Шонуровы-Козельские имели родство с Барятинскими? – отложил Костя приборы, демонстрируя таким образом полную заинтересованность и внимание.

– И мы, и они произошли от Рюрика. Родня и правда далекая, но… не смейся только пожалуйста – мы с ним побратались. Пока только условно – он предложил обменяться нательными крестами и даже прислал свой… или его копию. Просто как заявление о намерении. А я так и не собралась, замоталась как-то… а потом началось все это – с холерой. Ты будешь там ближе к нему, напиши, узнай пожалуйста. Я писала, но ответа нет. Доставку корреспонденции я переадресовала, и маманька писала мне за это лето… два раза… – постепенно замедлялась я и совсем умолкла, понимая выражение его лица – зря подняла тему писем.

Замерла и сглотнула, ожидая расспросов, а может и разборок, но Костя будто даже с усилием отвел взгляд… посмотрел на траву, потом в светлое небо, на котором неведомым образом уже потихоньку проступали самые яркие звезды.

Из глубокого ущелья, в котором расположился Бад-Урах, они становились видны еще засветло, да и ночью виделись особенно четко и ярко. Эффект подзорной трубы? Я не знала. Но факт.

– Костя… ты хочешь что-то сказать?

– Да… я успел увидеться с Оленькой, она еще оставалась в Петергофе, когда я уезжал… – резко сменил он тему.

А потом мы говорили о Севастополе, его службе там и еще куче интересных вещей, имевших прямое отношение к моим начинаниям и инициативам.

Когда Эльза подала травяной чай, уже темнело. Опорожнив чашку маленькими глотками, Костя вернул ее на стол и спросил, глядя мне в глаза:

– Сейчас я уйду, но вернусь... ты откроешь мне? Хочу быть с тобой этой ночью. И днем, насколько это будет возможно – на шесть-семь дней задержаться я смогу.

– Я хочу того же... открою, Костя! – тихо засмеялась я, чувствуя наконец свободу и легкость – прояснилось хоть что-то. И инициатива исходила не от меня. Это уже достаточно прилично для этого времени? Вряд ли, конечно.

Я плавала во многих вопросах.

Разница в двести лет сказывалась почти на всем. До этого я не так и сильно это прочувствовала, держась на достаточном расстоянии от мужа и Ольги в том числе. Получалось как-то нивелировать и удачно обходить самые острые углы. Мелкие мои косяки принимали за чудачества юности или странности творческой натуры... или может наивность институтки. Но проведя эти дни рядом с Костей, я впервые настолько отчетливо прочувствовала разницу между им и мною.

Уровень бытовой культуры, речи, воспитания… все это я «исполняла», контролируя каждое свое слово и жест. Полностью расслаблялась и становилась собой только ночью и это было безусловно счастливое время. Костя уходил в сумерках, возвращался уже в полной темноте и тихо скребся в мое окно. Ступая на цыпочках, я кралась к двери и открывала ему – мы играли в Ромео и Джульетту.

Играли свою прекрасную романтичную мистерию, таились и шифровались, хотя от кого там?..

Даша тихо стучала среди ночи в дверь, и я выходила кормить Диму, возвращалась потом… конечно и она, и Эльза знали, а может и слышали, что за этой дверью я не одна. Но молчали, как и положено хорошим слугам, а я похоже уже приняла эту реальность – дружба между представителями разных слоев общества если и возможна, то, к сожалению, это не наш случай.

Граница в отношении меня и слуг была, но и меж нами с Костей она существовала. Безукоризненные манеры, свои условности и правила поведения, присущие высшему свету; разносторонняя образованность и высочайший интеллект, как результат. Менталитет и самоощущение представителя высшей аристократии… это было у него в крови. Всосалось с молоком матери и прививалось с пеленок все годы взросления. Вспомнились кстати слова Ольги о том, что в пять лет она уже говорила и писала на трех языках.

Вот крохотный, но такой говорящий пример… Все эти семь суток Костя время от времени удалялся, вежливо извиняясь и как-то это объясняя, пока я не заметила одну закономерность и не сделала вывод – он отлучался в туалет. Скорее всего туда, где они с товарищем сняли дом. Я не знала, что делать с этими выводами, а потому ничего и не делала. Вряд ли ему так было удобнее. Скорее, соответствовало понятию о приличиях. Так что я тоже не отлучалась при нем на горшок даже прокомментировав это как «отойду попудрить носик». Раз уж понятие «что естественно, то небезобразно» здесь еще не прижилось, приходилось терпеть.

И таких примеров было достаточно.

Явно же до уровня его сословия во многом я не дотягивала, но удачно скрывала это. Ждала ночи, чтобы с радостью предаться наконец «низменному» – уставала за день соответствовать. И огорчалась понятно своему несоответствию.

Забеременеть я не боялась – кормление грудью было в полном разгаре. И все-таки… возраст девятнадцать и двадцать один был опасен – фертильность обоих зашкаливала, а второго своего ребенка я хотела делать когда-нибудь осмысленно и ответственно.

Один наш раз с Костей – ладно… но в том, что пикантные моменты мы повторим и еще не раз, я была уверена, как и в том, что множить риски не стоило. А потому собиралась воспользоваться старым и надежным, надеюсь, способом – кусочком мякоти лимона. В кислой среде мужские живчики не выживают...

Ранним вечером второго дня, когда еще не стемнело, но Димка уже уснул в доме, мы разожгли во дворе небольшой костер. Это было моим желанием или прихотью, которую Костя оценил:

– В прошлом… да и впервые, пожалуй, я сидел вот так, когда уезжал от тебя прошлый раз. Речники готовили ужин на костре, мы приставали к берегу…

– Спой для меня, Таис, – каждый вечер просил он меня потом.

И я брала гитару… по моей просьбе он нашел для меня где-то в Бад-Урахе гитару – пускай и не такую идеальную, как подарок Фредерика, но вполне себе годную.

Болели нежные кончики пальцев, отвыкшие от металла струн. Я терпела сколько могла, но потом переходила на a cappella – Костя хотел много моего пения. Любая боль стоила того, как он смотрел на меня – любуясь, с нежностью, а когда и восторженно. И от этого было приятно и горько сразу.

Чужие песни, чужие знания, чужая внешность и голос – что из этого он любил во мне больше всего?

– Представь себе весь этот мир, огромный весь…

Таким, какой он есть, на самом деле есть -

С полями, птицами, цветами и людьми,

Но без любви, ты представляешь – бе-ез любви-и? – смотрела я в любимые глаза.

– Есть океаны, облака и города,

Лишь о любви никто не слышал никогда-а…

– Отпусти на октаву, – шептал он очарованно.

– Я-то отпущу, – смеялась я, – но разбужу тогда всю округу.

– Ты права, не слушай меня. Продолжай, Таис… – прикрывал он веки, вслушиваясь и замирая.

У меня было много их… песен. Я разнообразила это лето, делая подробный чертеж ручной мясорубки, знакомой до последнего винтика – собиралась взять патент, но и о возвышенном не забывала. Понимала, что когда-нибудь память станет подводить и я элементарно забуду… упущу, потеряю безвозвратно. Не хотелось этого. Вот и вытаскивала из головы когда полный текст песни… может частично и перевирая его – нечаянно. А когда получалось вспомнить только урывки текста, но яркие, крепко запавшие по какой-то причине в память.

Костя слушал:

От метели дикой сердце мое рвется,

Ведьма-вьюга злая за спиной смеется.

Слишком долго было пусто свято место

И я в церковь еду – воровать невесту… – отчаянно горевали струны и мой голос.

Его глаза влажно блестели, отражая пламя костра.

– И я бы украл тебя. Знал бы тогда – украл.

Я улыбалась ему, получилась печально.

Не украл бы. Он мог обманывать себя, но меня не получится. Восторженный, порывистый, характер взрывной… но человек он думающий. И совесть у него есть, а еще он не просто любит, но и уважает родителей.

Брак аристократов, это всегда взаимная выгода и договоренность. Бывали случаи, когда молодежь бунтовала и заключались тайные браки или невесту брали увозом… но все они заканчивались разочарованием ровно тогда, когда уходила первая страсть. И тогда на первый план выступали проблемы, созданные ребятами под влиянием чувств и момента. И Костя тоже… возможно уже сейчас, глядя на меня через костер, он тихо осознает это – не украл бы.

А случись все-таки… как долго протянула бы я, корчась в душе от страха, что вдруг… когда-нибудь он узнает? В женском самопожертвовании есть своя прелесть конечно, но яуже начала уставать. Устала играть для него не свою роль, хотя и справлялась с этим на ура. Устала от корсета и перчаток… устала контролировать себя во всем, боясь разочаровать его, а того хуже – насмешить.

И с немецкой речью все было гораздо проще – она примитивнее нашей и не так сильно отличалась от современной мне. А вот словесные обороты в исполнении русской аристократии порой казались мне даже излишне вычурными. Устала горевать и гадать – а хоть что-то из моего… настоящего моего имеет для него значение? А если да, то что именно?

Тянуло признаться в своем попадании, открыться ему и успокоиться наконец.

Может поймет и не осудит, не испугается и не отшатнется, не воспримет чем-то инородным и лживым – чем по сути я и являлась для всех в этом мире. Исключая разве отца Иоанна. Но его я, по большому счету, использовала в своих целях, и он это понимал. Костя мог понять так же, а это уже вещи разные.

Понимание этого и остановило меня в одну из ночей, когда близость тел и душ казалась настолько полной, что душу просто рвало изнутри. Было наслаждение, восхищение, восторг! Хотелось доверия. Полного, чтобы стопроцентная честность меж нами.

Но я промолчала, крепко прижавшись к теплому плечу и задавив в себе опасный порыв. Страшно было потерять то немногое, что для нас с ним еще возможно. Всенаше и так закончится рано или поздно. Так пускай лучше поздно. И я опять пела для него вечером, сопровождая пение гитарой – душа болела гораздо сильнее пальцев.

Завралась… но остановиться уже не получалось – приходилось соответствовать образу. Да и был грешок… или даже потребность такая, почти непреодолимая – нравиться ему. Одобрения его, любования хотелось. Я кайфовала от его восторга, взглядов, признаний… сама ему радовалась и насмотреться не могла, почти и не чувствуя уже стыда. Старалась не думать о плохом, и страх тоже потихоньку уходил.

После пары дней, когда Дима был фактически брошен на Дашу и занималась я им только при кормлении, беспредел этот я решила прекратить. Не потому, что Даша… хотя и это тоже, а потому, что – ребенок. Мама для него сейчас – целый мир, а я лишаю его этого мира. И я тоже скучала, но навязывать общество своего ребенка Косте не хотела. Зачем? Но теперь возник другой вопрос – а почему нет, если сын часть меня?

И я решила показать своему гостю достопримечательности Бад-Ураха, начав с водопада.

Собирались на прогулку вдвоем, без Даши. От помощи, предложенной Костей, я отказалась – уже привыкла к весу своего ребенка. Корсет в этом, как ни странно, помогал – испытывая все-таки нагрузку, спина не болела. Закрепив на себе слинг, я удобно устроила в нем довольного, пускающего бульбы сына и крутнулась перед Костей, взметнув подол немаркого синего платья. Хвасталась.

– Выглядит очаровательно, но предпочтительнее, чтобы ребенком занялась нянька, – позволил себе мужчина осторожное замечание, – мальчик уже довольно тяжелый.

– C'est la vie? – пожала я плечами, – но мы будем часто отдыхать.

На этот момент прошло трое суток из семи. Наши отношения плавно перетекали в следующую фазу, склоняясь от сугубо романтичной и чувственной в сторону бытовой. Костя держал в руках коврик и сумку для пеленания и отдыха и с легкой обеспокоенностью, но и с интересом наблюдал странное для него приспособление слинг и моего ребенка.

Ничего, впрочем, удивительного.

Мое чудо было спокойным и улыбчивым мальчиком. Колики, обычные для этого возраста, почти не мучали его – я еще не прикармливала и очень ответственно относилась к своему рациону. А если все-таки… то делала все, о чем помнилось с младенчества племянников – теплая пеленка на животик, массаж, лежание на пузике перед кормлением, газоотводная трубочка.

А еще Димка уже умел смеяться – и в ответ на собственное забавное гуление, но особенно радовался моему ласковому токованию над ним и песням. К музыке этот ребенок был неравнодушен еще в утробе, и иногда мне казалось, что его плач был просто требованием очередного концерта – так быстро он успокаивался и умолкал, услышав мое пение.

О том, что интерес Кости к Димитрию мог быть не таким и безобидным и он мог выискивать в нем черты биологического отца, я старалась не думать. Если когда-нибудь сын и станет похож на Дубельта, то еще очень нескоро.

В горах уже чувствовалось скорое приближение осени – жара незаметно ушла, оставив после себя приятное тепло. Все вокруг еще по-летнему зеленело, но воздух, особенно утренний, казался особенно прозрачным и чистым, как ключевая вода.

У последнего дома в пригороде, там, где следовало свернуть с дороги на тропинку, ведущую к водопаду, нам встретилась толпа женщин в швабских костюмах. Короткие, до середины икр юбки, полосатые чулки, пресловутые шляпки, полные алых помпонов…

– Скоро осень, – проводив их взглядом, отметила я: – Штутгарту к лицу лето... осенью он снова по крыши утонет в тумане. Не хочу уезжать отсюда.

– Здесь тесно. Тебе действительно нравится жить в этом месте, доме? – осторожно поинтересовался Костя.