Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Соавторы: Тамара Шатохина,Ольга Крючкова,Сергей Савинков,Марина Павельева,Мила Крымская,Савинков Сергей,Анастасия Мельникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 167 (всего у книги 348 страниц)

Глава 4

Мужчина слегка поклонился в мою сторону, а спросил почему-то у девушки:

– Я могу приступать?

– Да, займитесь, – разрешила девица. Судя по голосу, называвшая меня чуть раньше мерзавкой. Ха.

Что-то должна была сказать и я. Разве что…

– Представьтесь пожалуйста?

– Прошу прощения, – жарко покраснел вдруг мужчина, – Петр Пантелеймонович Свекольников, помощник его превосходительства Мандта.

– Очень приятно, – нельзя было не улыбнуться. У него и голос был приятный – высокий, звучный, но сдержанный. Интеллигентный.

– У вас хорошая русская фамилия, Петр Пантелеймонович. Простите, но встать я не смогу – потом трудно будет взобраться обратно.

– Не утруждайтесь. Во всех Кавалерских домах крайне неудобная мебель, заимствованная в свое время из казарм, – стеснительно улыбался Свекольников.

Все-таки Петергоф!

Чуть позже деревянные Кавалерские домики, два из которых занимали фрейлины, снесут и на их месте поставят стройные «Фрейлинские» корпуса. Значит… из своего окна я смогу увидеть Нижний парк? С видом на Большую оранжерею.

– Согласна с вами – крайне неудобная. Вы знаете, доктор, меня беспокоит…

Внимательно выслушав, мужчина начал лечение, срезав перед этим небольшую прядь у ранки. Без этого оказалось – никак. Ему пришлось попросить девицу у окна помочь мне расплести косу.

В процессе, из их разговора я узнала, что зовут ее Анна Владимировна, а мое отчество Алексеевна. Таисия Алексеевна. Там я была Евгенией Алексеевной. Родное отчество приятно отозвалось… где-то в душе, наверное?

Доктор пользовался цветочными духами и дышать старался в сторону и тихо. Долго и осторожно промывал ранку, потом обработал ее чем-то жгучим, чем очень меня порадовал – знакомо запахло прополисом. Волосы как-то закрепил в стороне, чтобы опять не присохли с кровью. И, снова краснея, попросил не мыть голову пока на ранке не образуется плотная корочка.

Дальше вынул из саквояжа и поставил на столик прозрачный кувшинчик с желтоватой жидкостью. В ней плавали тонкие спиральки апельсиновой кожуры. Вынув пробку, попросил у Анны чашку и дал мне выпить «успокоительной настойки». Пахло из чашки знакомо – валериана и мед там точно были. Я выпила все до дна. До вечера следовало опорожнить весь кувшинчик, но делать это нужно было постепенно.

– Эт-то еще и немного снимет боли, – прятал взгляд доктор.

А я-то думала, что краснеть дальше уже некуда.

– Спасибо, Петр Пантелеймонович, у вас волшебные руки! – поспешила отметить, заодно начиная набирать баллы в местном обществе: – Господин Мандт проводил осмотр куда болезненнее, чем вы лечение. Если государыня вдруг поинтересуется моим самочувствием, я обязательно отмечу бережное отношение к пациенту с вашей стороны.

– Буду премного благодарен, выздоравливайте… – приняло его лицо совсем невозможный оттенок – согласно фамилии. Это пугало. Такая особенность, полнокровие?

– Таисия Алексеевна, – осторожно напомнила я.

– Я помню! Конечно же, я помню. Разрешите откланяться, ваше благородие, – прихватив саквояж, мужчина вышел в дверь, осторожно прикрыв ее за собой.

Приятный… Не дворянин, но очень способный, если служит при дворе.

Слегка напрягло его обращение. Я не знала… до наших дней не дошло, как принято было обращаться к младшим фрейлинам. Со старшим составом все ясно, а вот здесь… Для младших был предусмотрен чин «фрейлина» и он относился к низшему звену в иерархии придворных женских званий. В общей же «Табели…» ниже 14 класса чина нет. И вот к его носителям действительно положено было обращаться «ваше благородие». Но как это соотносится с женским полом?

Звучало странно. И не спросишь же!

Устроившись удобнее, я прислушалась к себе. Кроме живота, продолжала болеть голова, но эта боль с самого начала была какой-то… тупой и терпимой? Последствия сотрясения? Или даже гибели через этот удар? Лучше не заморачиваться, раз на этот вопрос ответа нет и не будет.

Девица в голубом стояла молча, отвернувшись от меня и глядя в окно. Ее молчание чувствовалось враждебным. Да и как иначе после тех ее слов? И у меня уже имелись на ее счет кое-какие догадки.

– И? – надоело мне ждать.

– Ты не смеешь обвинять меня в чем бы то ни было! – резко обернулась она. Прошла к кровати и, сев в полу-кресло, продолжила, глядя на меня с вызовом:

– Я всей душой предана государыне и не позволила себе ни слова лжи. Скажешь, была неправа? Здесь мы на службе и любые отношения, бывшие важными до этого времени, сами собой отступают, оставляя нам только долг.

Я лежала, она сидела. Но из-за высоты кровати наши лица были на одной уровне. Красивое лицо, несмотря на неприязнь ко мне, буквально написанную на нем огромными буквами. Славянская красота, неброская, но безусловная.

– В Смольном за такое тебе сделали бы темную, – вспомнились мне институтские нравы. Несмотря на жесточайший контроль, девочки находили способы. И дрались, и мстили.

Анна усмехнулась, отводя взгляд и просила:

– Государыня не знала, что ты, по сути своей, «мовешка». Разве не должна она знать правду? Что зимой ты нарочно падала в обмороки, чтобы погреться и досыта поесть в лазарете. И подкупала сторожа, чтобы он носил тебе булки.

– А кто мешал тебе делать то же самое? – удивилась я.

– Это нарушение! Но если бы я знала, что во фрейлины берут не только за заслуги!.. – поперхнулась она эмоциями.

– Осторожнее, не тебе судить о резонах Ее величества, – напомнила я.

– Сомневаюсь, что теперь они имеют для нее значение. И уверена – Ее величество пересмотрит свое решение, исходя из новых…

– … наветов. Что еще ты ей рассказала?

– Правду! Что ты давала денег экономке, чтобы она не перлюстрировала твои письма домой. И еще как-то отодрала бумажку в Новом завете, которой было заклеено срамное «не прелюбодействуй». И сделала дыру на чулке Софи, за что она потом носила его приколотым на груди весь день и даже на встрече с родными!

– Она заслужила свой позор? – предположила я.

– Неважно! Это ужасно подло. И разве это не ты сказала… дай вспомнить: «Хочу умереть, и чтобы гроб выставили в танцевальной зале. Учителя скорбят, бонна рыдает, а я лежу вся в цветах, красивая»?

– Далеко пойдешь, – задумчиво отметила я, веря ей на все сто.

Тема смерти была популярна у смолянок. В тех условиях в какие-то моменты вполне реально было желать ее для себя – как избавления. А с живым характером Таи, который сейчас открывался… наверное, строгости институтского режима были для нее настоящей пыткой. Мне она уже нравилась, в чем-то мы были очень похожи. Стремлением к свободе? Я – внутренней, она – личной.

– Надеюсь на это, – согласилась Анна.

– Альбом тоже ты отдала? – уточнила я просто для порядка.

– Императрица должна знать о нас все. Ты не согласна?

– Согласна. А что я шагнула в воду?

– Так и было! Ты определенно качнулась к воде. И рыдала еще накануне – все к одному!

– Понятно, – вздохнула я. Хотелось спать и есть. Нужно отлежаться и выздороветь, мне нужно было это время. Все остальное – потом.

– А кормить меня будут? – вспомнилось, кстати.

– Как только гофмейстерина даст распоряжение, еду принесут. И, скорее всего, это будет другая прислуга – не Катя, – съехидничала Анна.

– Но ты уже поела.

– У меня не отозвали горничную, – усмехнулась она, – ничего… помнишь, нам говорили, что голодать полезно?

– А в Великий пост невозможно было уснуть и многие плакали в подушку… – вспомнились откровения бывших смолянок.

– … из-за голода, – медленно кивнула она, глядя на окно: – С него и мерзнешь сильнее. Иногда я засыпала только под утро, так и не согревшись.

– Не стоит тратить силы на вражду, Анни. Это глупо. К тому же, я никак не могла повлиять на решение государыни. Сама была крайне удивлена такой удачей. Но знаю теперь, что были учтены заслуги родных.

– Мой папа́отличился в Бородинском сражении, был личным адъютантом великого князя, сопровождал потом государя во всех путешествиях! Ты не заслужила свой шифр, даже третий! Я имела право подать прошение на фрейлину – не сделала ни единого нарушения, а ты просто не попалась! – вскочила она с кресла.

– Я помню, что ты скучная «парфетка», а еще ты красива. Все это учтено – ты здесь, – пожала я плечами, – и ты не выдала меня там. Здесь тоже не спеши быть так полезна – я не в счет, но у тебя могут появиться действительно серьезные враги. Нам лучше держаться вместе – не думаешь? – получилось немного грустно. Я устала. Я болею…

– Если ты здесь останешься, – непримиримо мотнула она буклями.

– Если я здесь останусь. Но ты со мной согласна? – не хотелось начинать жизнь здесь, распыляясь на вещи несерьезные.

И об этом «останусь» еще… да если бы у меня был выбор! Нужно бы определиться с ним – что за семья у Таи, насколько они заинтересованы в ее фрейлинстве? Не особо ведь интересное занятие, если подумать. Занимать эту должность, конечно, было выгодно, но как раз сейчас это уже не предел мечтаний. Во времена Николая I из-за его склонности к бесконечным романам, высокородные вельможи отдавали своих дочерей и сестер во фрейлины очень неохотно. Но я и не высокородная. Если титул и светит, то только детям… а это пока вообще из разряда фантастики.

– Анни. Соглашайся, – напомнила я чуть ласковее.

– Согласна, – прозвучало задушено, и девчонка всхлипнула, бросившись вдруг обниматься.

Я обнимала в ответ. Странно, но злости не было, где-то я даже понимала ее, хотя и не оправдывала. Двенадцать лет практически тюремного заключения (без единого нарушения⁈) требовали удовлетворения, или сатисфакции. Максимальной! И я тут скорее боком… но на всякий случай буду осторожнее.

И еще столько всего нужно узнать у нее! Например, куда мы «выходили»? Почему я могла погубить ее, что-то там сказав? И еще этикет в тонкостях… историков этому не учат.

Анна чмокнула меня в щеку, двумя ладошками вытерла слезы со своих щек и встала – стройная (как и все недокормленные институтки), высокая. На ней красиво смотрелось повседневное платье, но это тот фасон, который украсит любую. Не зря же его так любят у нас невесты. А еще лучше бы ей убрать букли, они не особо идут к округлому лицу и светлым волосам. Но это я потом ей подскажу. Или не стоит… не стоит здесь менять себя к лучшему – мало ли…

– Анни, будь добра, подай зеркальце и можешь оставить меня. Отдохни, я тоже буду спать, – зевнув, решила я заодно прояснить один из самых важных вопросов.

Не давали покоя слова врача о бугристости головы. Вряд ли у каждого она ровная, как бильярдный шар. И небольшие бугорки кое-где ощущались пальцами – да. Но их же не должно быть видно под волосами?

Хотя здесь мне не стоило бояться повторения той моей истории, Тая по определению не могла быть плохонькой. Это жена следующего императора продумано набирала фрейлинский штат из надежных, но невзрачных девушек, зная о похождениях мужа в прошлом цветнике.

А при Николае I набирали исключительно смазливых девиц, задача которых была не только прислуживать императрице и великим княжнам, но и (по его словам) поражать иностранцев и подданных Его Величества красотой дворянок России и великолепием их наряда.

* * *

Мовешками (от mauvaise – «дрянная») называли тех, кто вел себя неподобающе, нарушал дисциплину и ленился.

Парфетка произошло от французского parfaite – совершенство. Парфетками гордо назывались лучшие воспитанницы.

Глава 5

Отложив зеркальце, я осторожно повернулась набок и попыталась уснуть – назло злому провиде́нию и нервному ознобу.

Долго лежала с закрытыми глазами, но сон не приходил. Будто и слабость, и усталость есть, отдохнуть бы, а что-то не дает. Да и странно бы иначе, если плохо и не так физически… Морально плохо и даже жутковато слегка.

Не по причине немыслимой красоты Таи, теперь уже мне грозившей многими домогательствами – это несерьезно, да я ее и не обнаружила. Больше того – мне не понравилось увиденное. Полное отторжение, абсолютное неприятие!

Я только сейчас осознала полностью, дошло только сейчас вот – на меня, на мою личность натянули чужое тело!

Такой себе повод для стресса? Но если бы только это! Я умерла так-то… и теперь почему-то должна держаться, подстраиваться, вывозить все это, бояться! Чем не повод для истерики? Так даже поистерить нельзя.

Одна в страшной сказке! И уже не в том возрасте, когда верят, что мама придет и спасет.

Настроена я была критично и рассматривала себя в зеркале цинично и подробно. И там даже напрягаться не пришлось – спутанные волосы, глаза с воспаленными белками, темные провалы под ними, отечные веки, сухие потрескавшиеся губы – я выглядела, как и положено восставшей оттуда. Весьма непрезентабельно, скажем так, выглядела.

Но и права оказалась в своем предположении – страшненьких сюда не брали. Только здесь не красота, а что-то другое. Намешано всего…

Узкое лицо, маленький рот бутоном… или гузкой – я злилась. Высокий лоб, небольшой нос с плавной горбинкой – не славянское лицо. Смесок, метис? Но и не так, чтобы восток или Азия… разрез глаз европейский.

Да – краски же еще!

Волосы не просто темные, как я мельком определила вначале, а темно-рыжие. Только у темно-рыжих кожа имеет такой оттенок. Это красненькие все конопатые, а тут ни единой веснушки.

Глаза, как глаза – серые, а вот ресницы… такие ресницы бывают у маленьких детей – длинные и будто неряшливо растрепанные, торчащие в разные стороны. Только они и понравились мне безусловно, через не хочу и не могу – придавали лицу какую-то… первобытную диковатость что ли? Или неприлизанную естественность, живость.

В общем, если брать все по отдельности, то и неплохо, а в сборке все как-то… полное несоответствие того, что я вижу и как себя ощущаю.

Возраст… он же не только на лице и теле. Он во взгляде и повадках, опыте и самоощущении. А тут почти ребенок с нестандартной внешностью, которую, даже глядя со стороны, еще нужно принять. А я вообще не чувствовала ее своей. Из-под этой маски упорно лезла, пробиваясь через глаза, некрасивая растерянная тетка на четвертом десятке. И от этого муторно, от этого бессилие. Обида, неприкаянность, страх, что не справлюсь…

Моей горничной оказалась высокая и мощная то ли девица, то ли замужняя женщина лет тридцати с длинноватым приятным лицом. В крахмальном чепчике, черном платье с белым воротничком и длинном белом переднике. Неизвестно, что там раньше была за Катя, но за эту я была благодарна – она ворочала и крутила мной, вопросов особо не задавая. Будто сама отлично знала, что мне требуется и как именно. Может имела опыт сиделки, или это просто – опыт.

Скоро я уже была вымыта, вычесана, заплетена, одета в свежее и уложена на чистую постель. Именно уложена – меня таскали на руках, как тяжелобольную.

На прокладке оказалось не так много крови, и на вопрос во взгляде то ли прислуги, то ли ответственного надзирателя, я только и смогла ответить, пожав плечами:

– Заканчиваются?

Откуда мне знать, что там и как⁈ Первый день здесь…

Голова все еще тупо ныла, а вот живот почти успокоился, когда я поела куриных щей. Судя по вкусу супа, это были как раз они. Вместо хлеба дали крохотные пирожки с печенью и поджареным луком.

Пока я ела, сидя в постели, был вынесен горшок, грязная вода из большого таза, протерт пол, а передник поменян на свежий. Я ела, наблюдала и соображала, как нужно вести себя с прислугой.

По Чехову, подневольные люди сопротивляются жестокости, но деловую строгость ценят. Доброту же воспринимают, как слабость. Но это русские люди. Есть иной менталитет и у нас тот самый случай.

Ирме доверили наблюдение и контроль за мной, значит человек она преданный и надежный. Служба при дворе частенько носила наследственный характер, дети дворцовой челяди здесь и рождались, и вырастали, замещая потом родителей. Такая работа хорошо оплачивалась, за нее держались.

Вообще в числе дворцовой «комнатной» прислуги было много иностранцев. Верных и надежных людей зарубежные невесты привозили из своей страны и наоборот, соответственно – Ольга Николаевна потащила за собой в Штудгарт даже личного кучера. А голландки и немки могли набираться в штат и отдельным порядком – считались особенно трудолюбивыми и чистоплотными.

Тихо кашлянув, я предложила:

– Можешь быть свободна. Когда ждать тебя следующий раз?

– Я теперь служу вам, – сделала она книксен, – буду тогда у себя.

По-русски Ирма говорила свободно и чисто, но что-то все-таки чувствовалось. Так бывает, когда дома, в семье люди общаются на родном – легкий, едва заметний… даже не акцент, а говор.

Кивнув в ответ и проводив ее взглядом, я какое-то время прислушивалась к звукам за стеной, понимая уже причину плохой звукоизоляции.

«У себя».

Значит здесь, как в Зимнем. Там комнаты младших фрейлин делились тонкой дощатой перегородкой надвое, вторую половину занимал гардероб и личная горничная. А еще по штату положен был один на двоих фрейлин «мужик» для тяжелой работы: наносить дров для печки, проследить за ней, почистить, натаскать воды, притащить судки с едой из общей кухни, организовать транспорт, если вдруг случится поручение за пределами дворца, что-то там еще… На такую работу брали одиноких солдат-отставников из гвардейских полков.

По моей просьбе Ирма оставила на кровати тот самый альбом со стихами. Творчество может многое сказать о человеке, а мне нужно было понять Таю, чтобы хоть как-то соответствовать.

Каждый стих, кроме того – последнего, был красиво оформлен цветными рамочками и фигурными виньетками. Старательно, с любовью даже… тоже своего рода вид творчества. Аккуратность, терпение, организованность – вот, что мы здесь видим. И еще… Величество тоже, скорее всего, отметила незаконченность в оформлении того стиха – падение в воду случилось по свежим следам, и мое блеянье с оправданиями во внимание вряд ли приняла. Но шанс дала. Похоже, для Таисии Шонуровой у нее имелся некий кредит доверия. Но не безграничный, поэтому и здесь нужно быть осторожной.

Сначала я просто наскоро просматривала, роя информацию, а дальше нечаянно ухнула в творчество Таисии с головой. Пару раз заглядывала Ирма, осторожно прикрывая потом за собой дверь. Удивленно вскинула бровь, когда поняла, что я переложила подушку в ноги и легла так, чтобы света для чтения было больше – незаметно за окном потемнело и срывался ветер, как перед дождем. Потом и он тихо зашелестел по крыше. Я плотнее завернулась в одеяло.

– Таисия Алексеевна, не прикажете протопить печь?

Непривычная забота постороннено человека трогала и нечаянно просилось что-то в ответ – слова благодарности, чаевые? Я тихо «агакнула», не представляя себе… А подсушить комнату и правда не мешало – Петергофским летом помещения чувствовались сырыми даже в ясные теплые дни.

Скоро от выступа в изголовье кровати донесся негромкий шум, стук… мужик затапливал печь с той стороны. А мне опять уже было не до этого, я читала, вникала и делала выводы.

Таисия не могла покончить с собой, не должна была.

Слишком зрелое мышление, слишком интересные образы и мысли для ее возраста и опыта. А еще она была верующей. Вряд ли истово, как и я, но в высшую справедливость точно верила, судя по одному из стихов.

Но как она умудрилась свалиться в канал? Хорошо еще, что не Питер, здесь глубина не та. И все-таки – как? Уже зная ее шебутной характер… шалила, рисковала? Или замечталась. Или была рассеяна из-за того, что сильно расстороена – что-то там было о рыданиях накануне, вряд ли Анна стала бы врать в глаза. И, скорее всего, рыдания эти были из-за кого-то. И лучше бы это горе да в церковь ее занесло, как исключительно правильную девицу. Но нет – свалилась в воду, ударилась головой. Или вначале упала и ударилась, а уже потом свалилась? Так выглядело правдоподобнее.

Сама я стихи не писала, но любила их. Не все подряд, а те, что почувствовала «своими», которыми прониклась. Много их знала и даже цитировала во время экскурсий, так делают почти все экскурсоводы. Если это к месту, то весьма трогает, усиливая впечатление от рассказа, поэзия намного чувственнее прозы. А может стихотворный ритм нечаянно задействует в нас что-то такое… где-то там. Вот и влияет так – завораживающе или даже гипнотически. Перечитываешь потом, нечаянно запоминаешь.

В некоторых Таиных стихах смысл приходилось искать.

Нам неподвластны миражи

Иных небес, чужих признаний.

Лишь отблески неясных знаний

Дают надежду ждать чудес.

Рисуя образ в глубине,

Чураясь ясных представлений,

Себе я – неразумный гений,

Вознесший ожиданья до небес.

Похоже, ждала любви, когда это писала. Тогда еще только ждала, и идеал ее был высок. Кто же он, из-за которого все потом и случилось? Пускай и косвенно, но он был виноват, прошептав что-то там и расстроив до слез. Первая любовь, говорят, штука страшная.

У институток с этим как раз все было сложно. А все чертова изоляция. Они выпускались абсолютно не приспособленными к реальной жизни и совершенно не умели общаться с противоположным полом. Прямой взгляд мужчины тут же мог вызвать «любовь до гроба», а уж если приглашение на танец! Был и такой случай – «тесный контакт» в мазурке барышня по неопытности приняла за сватовство. Ждала в гости, истерила. Не дождавшись, требовала от брата бросить вызов «обидчику».

Выражение «кисейные барышни» не только из-за выпускных платьев из кисеи. Так отмечали излишнюю «тонкость» и эмоциональность институток. А еще они были наивны до икоты, беспомощны в быту и абсолютно безграмотны в вопросе отношения полов. Уверена – Анна и сейчас не знала каким путем делаются дети.

Да что институтки – та же Ольга, выросшая при дворе в окружении мужчин! Зомбировали их в это время, что ли? Когда-то до глубины души пробрало ее откровениями. Я уснуть в ту ночь не могла, офигевая в изумлении. Перечитывала снова и снова – в такую правду трудно верилось. Может потому и запомнилось почти дословно…

До решения о помолвке вся история ее отношений с Вюртембергским кронпринцем уложилась в два эпизода: вначале они отобедали за одним столом и просто ели. В волнении она просила потом свою воспитательницу не задавать об этом вопросов, все равно отвечать сможет лишь через несколько дней.

Дальше была прогулка наедине.

'Он подал мне букет, наши руки встретились. Он пожал мою, я задержала свою в его руке, нежной и горячей. Когда у дома к нам приблизилась Мама́, Карл сейчас же спросил ее: «Смею я написать Государю?» – «Как? Так быстро?» – воскликнула она и с поздравлениями и благословениями заключила нас в свои объятия".

Гос-споди… детский сад, ей-богу! Ну как так?

И это умная женщина. Или это уже брак заставил ее поумнеть?

Самый трудный в моей жизни день заканчивался. Дождь полил гуще, в комнате стало совсем сумрачно, и Ирма внесла свечи. Поужинав картошкой, запеченной до румяной корочки, и рыбой в неизвестном соусе, я допила лекарство из кувшинчика и устроилась спать. Хотелось приятных эмоций, я поискала их в себе и сонно улыбнулась, вспомнив короткое четверостишие из альбома:

В ночной тиши, что обнимает ветви сада

Прекрасны сумерки и места нету снам.

Пусты аллеи, уходить как будто надо,

Но я себе еще мгновенье дам…