Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Соавторы: Тамара Шатохина,Ольга Крючкова,Сергей Савинков,Марина Павельева,Мила Крымская,Савинков Сергей,Анастасия Мельникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 255 (всего у книги 348 страниц)

Глава 29

Большого труда стоило успокоить маму при том, что всей подноготной, как говорится, изложить ей я не могла.

– Мама… он жив и счастлив, а это главное для меня. Остальное суета сует и всяческая суета, – успокаивала уже я ее, а не наоборот.

– Ты – святая! – утверждала она.

Я не отрицала – приблизительно так все и выглядело.

И, наверное, все-таки можно было немного пострадать для достоверности.

Во все времена существовал этот культ женских страданий, что очень наглядно показал мне в свое время знакомый фрейлинский круг – «страдали» все поголовно. Оставаясь голодными и старательно изображая. То есть, это даже не внутренняя потребность лить слезы по кому-то конкретному, а целая мода на страдания.

Можно было, конечно, но не хотелось.

Это были счастливые дни. Я чувствовала себя свободной, как птица… я смеялась, как говорится – только палец покажи… играла на гитаре и пела под Мишин рояль, танцевала вместе с Димкой дикарские танцы… ела, как не в себя и даже поправилась, посвежела… выщипала заново брови – кончики их опять стали лохматыми, слишком широкими. Сшила вместе с маминой швеей красивенное батистовое платьице Настеньке на ее первый День рождения – жила полной жизнью, стопроцентно используя все, что было доступно для этого на данный момент.

Через неделю после помолвки, пряча взгляд, маменька отдала мне пакет. Безо всяких надписей, явно не почтовое отправление.

– Ты будто бы уже отошла ото всего этого, успокоилась.

Ага! Рубим, значит, хвост по частям – очень гуманно… в нетерпении рвала я бумагу.

Развернула первый лист и сразу узнала почерк мужа. Бывшего мужа.

«Таис, я ужасно виноват перед вами!

Но письма к вам не доходили, или вы не желали мне отвечать – теперь я понимаю причины и как же мне жаль, что невольно заставил вас пройти через переживания. Вы горевали обо мне – уверен. Но я выжил, вначале совсем этому не радуясь, а дальше случилась Мари.

Я должен... нет – обязан был объясниться и хотел доброго вашего согласия на развод, но сроки не позволили тянуть далее. У меня будет сын или дочь, Таис! Порадуйтесь вместе со мной – вы обрели желанную свободу от меня, а я – любовь, в которой, по вашим словам, так нуждался.

Я виноват перед вами. Лежа без сил, вырываясь из горячечного бреда и опять впадая в него, я все думал… думал о нас с вами. Мне нужно было сразу объяснить вам свои чувства, но я старался показать их через заботу – заботиться о вас было особым видом удовольствия для меня… как и для каждого любящего мужчины, наверное. Когда с благодарностью принимают такую заботу, это лучшая награда и признание. Но вы воспринимали, как должное, как бы вскользь, почти не замечая... Я мало понимаю в отношениях – возможно, так и должно быть. И заботиться о вас следовало совершенно бескорыстно. Но все-таки слова звучали бы убедительнее. Я действовал в корне неверно, возможно в этом дело.

Но любви хотелось, я ожидал ее от вас и неожиданно нашел, почти умирая. Не помню уже, когда благодарность превратилась в восхищение и страсть, да это и неважно.

Не думаю, что оскорбил вас разводом, скорее причинил неудобства. Род Талейран богат, а Марианна желает устранить любую угрозу нашему с ней счастью, исходящую от вас. Бесполезно говорить ей, что вы не будете стремиться удержать меня и не станете как-то мстить через Вильгельма – вы его слабость, а я родич и подданый… или взывая к закону.

Но она права – мои дети не должны нуждаться, пусть даже нужда эта в выборе «меж парчой и бархатом». Отступные от рода Талейран – я не стал отказываться и принял их для вас. Будучи переведены в наш с вами банк в Штутгарте, они могут быть востребованы вами в любое время.

В заключение признаюсь – я сжег то ваше письмо к Нему, взамен отправив свое, взывающее к совести. Я писал, что в законном браке меж нами все было бы возможно и только Он препятствие… что ваша репутация висит на паутинной ниточке и только из-за Него… что, кроме позорного содержания, Он никогда не сможет предложить вам ничего более. И сейчас не откажусь ни от одного из слов того письма, до сих пор убежден – не будь Его и у нас все могло бы быть.

Таис, у меня будет дочь или сын. Во втором случае, мой ребенок наследует герцогский титул Талейранов – иных наследников нет. Меня любит прекрасная женщина, любит так, что заставила полюбить в ответ. К чему это я?

Забудьте Его – это путь в никуда. Любить возможно не один раз, и я тому пример. Вы навсегда останетесь дороги мне, всегда я буду помнить о вас с огромным уважением и восхищением и, будучи на Его месте, имея вашу любовь, боролся бы за вас до последнего. Но, скорее всего, Он, как и я, поймет свой промах, когда будет уже слишком поздно.

Когда-то вы желали мне любви, теперь я искренне желаю ее вам – любви равной, любви безо всяких препятствий. Я никогда не откажусь от наших с вами детей – даже под пытками, в этом будьте спокойны. Мы с женой будем по-родственному рады видеть всех вас в Валенсе, пускай только в Европах окончательно успокоится.

Простите за все, чего я не смог или не сумел. И за то, что позволил себе, посмел, но ни разу не сожалею об этом. И примите благодарность за нынешнее мое счастье – оно состоялось лишь благодаря вам, вашей вере в меня без обвинений и упреков. Впервые за все время, что прошло с раннего детства, когда меня разлучили с матерью… только рядом с вами я почувствовал себя наполненным жизнью и продолжаю жить.

Всегда ваш. Фредерик Август цу Гогенлоэ-Ингельфинген».

Хотелось верить, что так плакала я последний раз. И будто видела это все – там… и верила в ее любовь. Страдающий, нуждающийся в ней замечательно красивый мужчина… да он права не имеет принадлежать одной бабе! Такой генофонд… Но будет верен своей Мари – уверена, слишком долго ждал и искал ее.

Отдельным листом прилагалось их брачное свидетельство, заверенное лютеранской церковью и свидетельство о разводе оттуда же. Копии понятно. Пригодится когда-нибудь – отложила я документы.

Странноватый Басов, впечатленный заученными когда-то выдержками из экскурсионного монолога, уехал тогда, так и не поговорив со мной – возможности такой ему не предоставилось. Беспокоил меня правда один момент… но мама заверила, что той моей истерики никто не слышал – они ее предусмотрели и приняли все меры.

Я помнила правила приличия, подходящие случаю. И, получив в один из дней осторожное и предельно вежливое письмо – природа, погода… а с ним и шикарную коробку конфет размером в полстола, возвращать ее отправителю не стала. Это было бы близко к хамству или оскорблению – человек выбирал, старался, тратился опять же. И он запросто мог быть неплохим мужиком – спокойным. Откровенную каку Тушин никогда не подсунул бы – уверена. Потому в ответном письме я искренне благодарила, но и объясняла – польщена чрезмерно, но к повторному браку не готова. А уважаемому Анатолию Владимировичу желаю счастья в будущей обоюдной любви. И блестящих успехов в карьере понятно, которых он безусловно заслуживает.

2 июля уютно отметили в семейном кругу День моего рождения. Когда-то он странным образом совпал со днем смерти Таи и виноват был в этом господин Дубельт. Счастья, любви, праздника наивной девочке хотелось, но было слишком резко и категорично в них отказано. Ну, так-то… лучшая месть, как известно – забвение, она хоронит врага в прахе его ничтожества.

Взял себя в руки и нашел силы находиться в этот день рядом с маменькой наш жандарм. По напряжению меж ними я поняла, что дальше голодных взглядов и целования перчатки у них не зашло. Будто правильно все и логично для этого времени, но мужика было жаль.

Хотелось верить, что «жизелями», как называли в это время дам для непотребных утех, до свадьбы, которую и так назначили слишком быстро – на середину июля, он не пробавляется. В 43-м, кажется, году, этот род деятельности был взят на врачебный список и стал вполне официальным занятием для бесприданниц, сирот и прочих, кто упорно не желал умирать от голода, совсем не имея средств к существованию. И, наверное, грех осуждать их за это.

Незаметно отпели соловьи и подключились к музыкальному оформлению лета кукушки.

Меня наполняло ощущение спокойного счастья, и трудно объяснить это состояние только радостью за Фредерика. Было что-то еще… в том числе я вдруг почувствовала себя женщиной – очень молодой еще, а может и красивой женщиной. Знаки мужского внимания (пускай и от Басова) неожиданно понравились. Может потому, что конфеты оказались вкусными?

Костя… теперь я знала причину его молчания, вернее причину того, как он меня бросил. Или правильнее – разумно расстался? Плохо только, что совсем без прощальных слов. Чего я ждала – сожалений, признаний в вечной любви, оправданий? Да, Боже упаси! Я и сама пришла к тому же, но хотя бы пыталась как-то смягчить для него, объяснить… он просто промолчал.

Не обида! Человека нельзя обидеть, если он не чувствует себя обиженным. Только он сам выбирает – обижаться или нет, а я в принципе неспособна была обижаться на Костю. У нас было слишком много хорошего и даже волшебного… но я рассталась с ним, по сути, только встретившись – всегда знала, чем все закончится. Может он чувствовал это – внутренний кордон, который я старательно охраняла, боясь той самой боли, без которой-таки не обошлось. Может решил, что люблю недостаточно, раз не верю в нас. Но должен же был он знать, что я родила дочку и сроки совпадают… не мог не знать тогда, что овдовела – они держали связь с Ольгой.

И все-таки не обида. Щемящая грусть, когда я вспоминала его, а еще огромная благодарность за Настеньку и за желание ко мне – такое сильное, такое яркое! За то, какой он удивительный и замечательный. Все-таки наша история получилась сказочно красивой, даже если она больше о страсти, чем о любви.

Я надолго запомню 5 июля. В имении и селе шли приготовления к Ивана Купала, вслед за этим через неделю должна была состояться свадьба. Никто не бегал, выпучив глаза и подобрав юбки, но напряженность и нервность приготовлений чувствовалась. Я хотела помочь, но как? И все-таки с предложением об этом подошла.

В кабинете маменька и Миша делали расчеты расходов и строили планы.

– Я мало понимаю во всем этом, как и в сельском хозяйствовании, – заглянула я в росписи и цифры на листе, – но как-то помочь готова.

– В хозяйствовании нет ничего сложного. Нужно следить за погодами и выполнять ряд известных действий… – задумалась маменька, – пожалуй, еще и в отношении дело, потому я так успешна по сравнению с прочими.

– Отношении к чему?

– К кому, Тая… вспомни пасеку.

Я вспоминала – долбленые из колод ульи, дед в просторной холщовой рубахе, аромат воска, цветов, сладости и тихий умиротворяющий гул…

– Я люблю там бывать, хотя и была как-то укушена пчелой. А старик замечательный пасечник – влюблен в своих пчел, и они его любят. Так полагаю все и строится… Запомни – таких работников необходимо всячески анкуражировать.

Зависнув на миг, я кивнула – поощрять то есть.

– И как же ты анкуражировала пасечника?

– Ну как же? Я ведь рассказывала тебе – выстроила дом его сыну и отдала за него дочь Даши, когда та испросила дозволения. Муж ее также занимается пчелами. Я не продаю людей, Тая, и не лезу в их семьи – это, ко всему, еще и нервно, и хлопотно. Так зачем? Разрешаю свободно собирать хворост и пилить сушины в лесу, брать грибы и ягоды, ловить рыбу в ручье…

Я слушала, кивала…

Горько было и тошно.

Я так и не нашла в себе смелости пойти в село и войти в крестьянскую избу – страшно было. Страшно, что люди владеют людьми, считая, что имеют право. Пускай и «анкуражируя» их, пускай и не продавая, как скот – хотя это, мать его, действительно громадное достижение! Маменька не то, чтобы жирует на чужой крови – она управленец и довольно-таки грамотный, учитывая, что северо-запад зона рискованного земледелия. А я тунеядка, по сути, дармоед, паразит, трутень… и, как тот страус, не желаю видеть очевидного. Чувствовать бессилие, вину – не желаю. Стараюсь не думать и не вспоминать тот же Вюртемберг, где грамотность норма, где успешно развивается наука и промышленность. Я так долго старалась понять Его… и нельзя было слишком глубоко вникать во все это, потому что начну ненавидеть. Он ищет способ уйти от крепостничества, никого при этом не обидев. Работает комиссия… но не десятки же лет? Господи, какое лицемерие!

Ровно звучал женский голос, маменька педантично перечисляла:

– Раз в две недели обоз с рыбаками уходит к Чудскому озеру. И рыбу оттуда я раздаю, а также складываю в рыбный ледник, сушу, вялю, копчу. И раздаю все это опять. Человек много не наработает, питаясь травой и черным хлебом. Когда мы купили имение, такой и была их еда. К апрелю закончилось зерно, соленые грибы и капуста – так случается каждый год. Я смотрела, как дети пихают в рот только проклюнувшуюся из земли сныть… Теперь мои люди не голодают и полагаю благодарны мне за это. Кузнец у нас хорош, травница, повариха знатная, швея… и еще есть одна – зову ее готовить варенья. Кто-то приболевшую скотину лучше всех выхаживает…

– Барыня! – выкрикнул дворовый мальчишка, – просют вас там – мушчина. Принять изволите?!

– Не ори так – в ушах звенит! – встала маменька, – кто бы это, раз Тимохе незнаком?

Я обрадовалась возможности отвлечься от самокопания, подошла к окну… и сердце замерло, а потом дернулось где-то в горле и понеслось вскачь! Развернулась – юбки взметнулись. В груди сдавило – трудно стало дышать. Не ожидала.

– Мама, это ко мне – Сергей Загорянский, – отмирала я, начиная дышать и понимать.

– Ты куда? Корсет, Таисия… Таисия – корсет! – повторила она с нажимом.

– Да блин! Мама… это друг Константина Николаевича.

– Кор-сет!

– Твою ж мать же… – шептала я уже про себя, судорожно выпутываясь из домашнего сарафана и глядя потом через плечо в зеркало на то, как спешно и ловко шнурует меня мамина Алена. Лицо горело и руки тряслись, пока натягивала перчатки.

– Прическу соберем, барышня?

– Нет, оставь крендель как есть, – оглядела я себя в зеркале последний раз, покусала губы…

Загорянский уже был принят маменькой в гостиной и сидел в кресле. Увидев меня, быстро встал, оправляя руками форму.

– Таисия Алексеевна! – смотрел жадно. Как и я – сто лет не виделись. Он повзрослел, стал еще выше, плечи – шире… а вихры те же. Не красавец – нет… но приятный, такой приятный. Как и раньше был.

– Сергей Фадеевич… как же я рада видеть вас! – оставаться на месте чувствовалось чем-то противоестественным. И я быстро подошла к нему, протягивая обе руки.

Мы чуть постояли так, улыбаясь и вглядываясь в лица друг друга. Он первым осторожно отпустил мои ладони.

– Понимаю, как вы здесь оказались, – радовалась я, – родные рассказали о моем визите в ваше имение. А потом вы уточнили в Марьино мой здешний адрес.

– Именно так! – радостно согласился он.

– И решили заехать к нам так же – по случаю.

– Кхм… не совсем так.

А я фыркнула и рассмеялась, узнавая эту его манеру – подкашливать. Было дело – заразилась ею сама.

– Господи… да садитесь, что вы вскочили? А что так – не совсем? – вспомнила.

– Не совсем проездом, Таисия Алексеевна. Я целенаправленно и с поручением к вам… кхм… от управляющего Марьиным – Федора Ивановича Резникова, помните такого?

– Конечно помню! – покивала я, – приятнейший человек. И что он хотел?

– Сейчас… нужно выйти, но я сразу вернусь. Прошу прощения, – по-военному четко вышагивая, двинулся он к выходу.

– Таисия… – вполголоса, но сурово произнесла маменька, – так радоваться постороннему мужчине неприлично.

– Ты просто не понимаешь – это Сергей Загорянский. Мы с ним еще на иллюминациях в Петергофе… что-то вроде свидания, но не всерьез, не в этом смысле. Сложно объяснять и долго. Просто общие воспоминания – почти сказочные. Он может остановиться у нас в гостевом домике? – пришло в голову. Отпустить Загорянского сразу я не была готова, даже если поручение от Федора Ивановича будет выполнено им вот прямо сейчас. В конце концов – русское гостеприимство…

– Сможет, – задумчиво кивнула маменька, – морской офицер? А служит где?

– Мама…

– Имение родительское… сколько душ? Женат?

– Ма-ама… – сразу просекла я направление ее мыслей и сказала на ушко: – Он просто хороший знакомый, не выдумывай и не переживай.

– Посмотрим… тогда я предлагаю ужин и ночлег?

– Да, спасибо тебе, это будет правильно, – развернулась я ко входу, откуда уже доносились звуки мужских шагов.

И широко распахнула глаза…

Загорянский вошел, ведя на поводке того самого ирландского волкодава. Или нет… не того, этот был скорее подростком, чем взрослым псом.

– Знакомьтесь – Марс. Говорят, князь был дружен с его отцом Цезарем. И мы решили, что Марс также может стать хорошим другом.

– Вы правильно решили, Сергей Фадеевич. Но порода больших денег стоит… ирландский волкодав, верно? – подошла маменька и решительно потрепала пса по холке. Тот тонко и радостно заскулил, переступив на месте и виляя хвостом.

Боже… в нее и собаки влюбляются с первого взгляда.

– И еще одно, – развернулся Сергей к Тимоше, взяв из его рук продолговатую коробку: – Вашей дочери, Таисия Алексеевна, уже должен был исполниться год. Пускай и с опозданием, разрешите вручить для нее подарок. От меня и…

– И Федора Ивановича, разумеется, – кивнула маменька.

– Так точно, Елизавета Якобовна! – вручил мне коробку Загорянцев, – правда Софи без «приданого» – его следовало заказывать дополнительно, а я был стеснен во времени.

В коробке была кукла. Настоящая кукла ростом в пол Настеньки. Ужасно дорогая вещь в это время, почти бесценная, потому что заграничная – из Германии. В России таких фарфоровых кукол станут делать только лет через десять.

С ума сойти… растерянно смотрела я на мужчину – истратил кучу денег! Головка и руки – фарфор, платье из оливкового сатина, кружева, натуральные волосы… такие куклы использовались для обучения детей знати этикету и готовили девочек к роли хозяйки дома, развивали вкус и навыки ведения хозяйства.

– Мама... – не знала я прилично ли принять настолько дорогую вещь.

– Красиво, – залюбовалась маменька, – Анастасия будет рада такому подарку... со временем.

– А это дамам... позвольте – новинка от Георга Ландрина, здесь так называемое «монпансье». Виноват – сам не пробовал, но весьма хвалят, хотя выпуск и налажен только в прошлом году, – раскраснелся Загорянский. Нервничал?

– А вот за шоколад головой ручаюсь. Также новое имя, но полагаю вскоре станет достаточно громким.

– Жорж Борман... – задумчиво отметила маменька, доставая из коробки крупную конфету в обертке.

Обязательно станет громким – улыбалась я. Только Борман потом имел право изображать на этикетках государственный герб и стал поставщиком императорского двора. На международных выставках его продукция брала «золото». Я помнила коллекцию фантиков конфетной фабрики Жоржа Бормана. Дорогая, элитная продукция.

Сережа нашел клад?

Избавившись от подарков, он нервно причесал пальцами вихры и оправил ремень с кортиком.

– Присаживайтесь, Сергей Фадеевич, – повела рукой маменька, – позвольте благодарить вас за прекрасные подарки и полюбопытствовать на счет дальнейших ваших планов.

– В ближайшие дни… я в отпуске и хотел просить разрешения ежедневно бывать к вам с визитом.

– Насколько я знаю, поблизости не имеется гостиных домов… позвольте тогда предложить вам проживание в гостевом домике у нас в саду. Если, конечно, это не пойдет вразрез с прочими вашими делами, – держалась маменька королевой.

Загорянский смотрел на нее, как верноподданный – преданно. Вскочил, четко кивнув:

– На ближайшее будущее иных дел у меня нет. Рад вашему предложению и искренне благодарен за заботу и гостеприимство, – отрапортовав, присел обратно.

– В таком случае… Тимофей, пусть багаж господина капитан-лейтенанта отнесут в гостевой дом и передай, чтобы там все приготовили для гостя. Сергей Фадеевич, расскажите о своей службе, благополучны ли родители…

Я закусила губу… изнывала уже под эти реверансы. Нет, понятно, что так принято, а значит нужно. Но сколько можно? Выслушав вежливые формальные ответы, маменька продолжала:

– Может – чаю с вареньями? Самовар мигом вскипит. Или дождетесь ужина, он у нас в семь часов?

– Благодарю, лучше дождусь. Но прежде… Таисия Алексеевна, позвольте выразить соболезнование в связи с вашим вдовством. Маменька моя писала – у них вы были уже в трауре. Еще в прошлую осень писала ко мне, но вырваться я смог лишь теперь и то ненадолго.

– Ненадолго – это сколько? – расстроенно уточнила я.

– Не более десяти дней здесь. Расстояния… дорога слишком длинна.

– За сочувствие спасибо. И я также должна сказать… та игра – это ведь вы. Я знаю, что вы! Примите мою благодарность, Сергей. Это было… гениально, – трудно находила я слова.

– Кхм… – кашляла теперь родительница.

– Маменька, мы давно перешли на более краткое обращение… три года уже как? – уточнила я для порядка.

– Три, Таис, – грустно улыбался Загорянский, внимательно рассматривая мое лицо: – И вы стали еще прекраснее, нежели я вас помню. Ваш сын, дочь – могу я надеяться на знакомство с ними?

– Да запросто, Сергей! – розовела я от удовольствия – прекрасна… такой я и чувствовала себя под его взглядом: – Пойдемте тогда, они где-то в саду. Полчаса назад их там оставила.

– Вы позволите, Елизавета Якобовна? – взял мужчина в руки фуражку.

– Ничего не имею против, – кивнула маменька, – Тимофей, приведи пса. Вы едва не забыли о причине своего приезда к нам, Сергей Фадеевич. Князь будет рад новому другу. И еще – пес будто бы безопасен…

– Не беспокойтесь, Марс умеет быть с детьми, но о безопасности я позабочусь.

– Надеюсь на это.

Возле лестницы в сад Сергей предложил мне руку:

– Позвольте… обопритесь, Таис.

Я медленно подала руку, задержав взгляд на наших белых перчатках.

– Как вы жили эти годы? – тихо спросил он.

– Как жила… – вздохнула я, поднимая взгляд.

Пожала плечами – а хрен его?.. знает. Как-то.

– Сейчас кажется – как во сне, Сережа…