Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Соавторы: Тамара Шатохина,Ольга Крючкова,Сергей Савинков,Марина Павельева,Мила Крымская,Савинков Сергей,Анастасия Мельникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 183 (всего у книги 348 страниц)

Глава 31

Рано утром мы вместе с Ирмой пошли на службу в городской храм, там я исповедалась и причастилась. Честно призналась, что будущим браком прикрываю грех. Получила отпущение и наказ каждый день в течении полугода, кроме основных молитв, трижды читать еще и молитву в блудной брани всем святым и бесплотным Небесным Силам.

Возвращались мы, когда утро уже превратилось в день и по Дворцовой площади шустро сновал или собирался кучками разношерстный народ. Настроение, накрывшее в храме, продолжалось и по площади я шла, опустив глаза и не сняв платка. Исповедь получилась формальной, но только за это я и чувствовала вину. Всю службу молилась о Тае.

Позавтракав, подняла на колени знакомого уже кота и села переписать нужную молитву со старославянского на удобочитаемый. Выучить текст в том виде, как он написан, было совершенно нереально.

Чуть позже принесли очередной подарок от жениха. Это была шаль, но не тонкая кашмирская, а больше похожая на плед и очень теплая – с завитками пуха и объемной вышивкой серебряным шнуром и такими же тяжелыми кистями на концах. Красивая… запросто подошла бы и Снежной королеве.

Я задумчиво отложила ее, стараясь понять причину совсем упавшего настроения.

Ни слова, ни полслова… Будто и не писала я той записки. Вместо ответа – любого: отказа, согласия, с юмором – на что я больше всего и надеялась, но готова была подхватить и развивать любой формат общения… здесь был просто очередной формальный подарок.

И в свете холодного молчания жениха выглядела я сейчас предельно глупо. Почему я так чувствую?.. – копалась я в себе.

Расстались мы с Фредериком на теплой ноте, потому и казалось нормальным сразу же начать строить более близкие отношения – дружеские, даже братски-сестринские.

Я готова была… хотела… считала необходимым знать как можно больше о нем, его семье, доме. Где мы будем жить и за счет чего. Чем он занимается, в чем его хобби, и даже какая еда – любимая… Готова была уже сейчас погрузиться во все это, принять искреннее участие, чтобы сделать потом удобнее для него, лучше… Его самого сделать лучше, убрав эти позорные букли. С чего-то решила, что уже имею право.

И, кажется, потихоньку прояснялась картина будущей семейной жизни. Милой уютной сказки, в которой я похоже нуждалась даже больше, чем считала до этого, в ней не предполагалось. Хотелось бы ошибаться, конечно… и не стоило, наверное, делать поспешные выводы…

Но сейчас я была разочарована – в нем и в себе тоже.

– Дома там каменные, старые, холодные… – вспоминала Ирма рассказы родных, рассматривая пушистое белое чудо в своих руках: – Только может у вас и не замок будет, а городской дом? И все равно – от камина тепло слабое, только у самого огня и согреешься. Шаль пригодится… оно бы и душегрею иметь не помешало. И тапки меховые.

– Ты меня будто на север собираешь, а не наоборот, – пошутила я.

Только и успела это сказать…

Сравнительно спокойное утро ожидаемо перешло в суетный, эмоционально и информативно насыщенный, а потому тяжелый для меня день. И запомнился он урывками и кусками – отдельными эпизодами.

Шум, стук, голоса… прибыли маменька Елизавета Якобовна с племянником Мишей – невысоким худым подростком. По-девичьи миловидным, с чистой светлой кожей и буйными, темно-рыжими кудрями. А еще – ужасным акцентом.

Здесь многие говорили с акцентом, большим или меньшим, даже царские дети. Кроме Константина, конечно. Он был убежденным славянофилом и говорил на чистейшем русском, переходя на иностранный крайне неохотно.

Так что я не взялась, не стала исправлять Мишу, проще было перейти на немецкий. Да нам особо и говорить было некогда. Познакомились, я расцеловала его в румяные щеки, и он почти сразу ушел смотреть парк, чтобы нам не мешать.

Маменька сразу же закружила ураганом меня и Ирму. Смотрели мои вещи, что-то мерили, убирали, добавляли из привезенного ею…

Потом был скоромный обед – этот день я еще постилась. Дальше – наш разговор. Я изложила приличную версию знакомства и развития отношений с Фредериком, заодно удивляясь скромному энтузиазму родительницы по этому поводу.

– А чему же здесь радоваться? – вздыхала маменька, – свидимся теперь нескоро, да и ветвь Ингельфинген хоть и старинная… но кого это спасло от нищеты? Наш род – настоятельный пример тому.

– Фредерик разве беден? – удивилась я, вспоминая богатые подарки, золотое шитье мундира.

– Не он – его род. Я не знаю… да и не так это важно, еще неизвестно, что ему выделят старшие родственники. Не спеши тратить туда свое золото – только в случае крайней нужды, только на себя… за умную для них и сойдешь. Ну да это я сама оговорю с зятем. Наш род может и не так значителен, но происхождение Тромменау куда благороднее – взятое на меч, а не жалованное милостью.

Это, пожалуй, и все, что запомнилось из наших разговоров – тряпошных в основном.

Чем ближе к вечеру, тем сильнее падало мое настроение. Прошли мимо ушей наставления о процедуре венчания… вовремя спохватившись, я просила повторить. Измучили примерки прически и суета вокруг нарядов. Чуть расслабилась я только во время помывки в бане.

Фредерик продолжал молчать. Я все сильнее нервничала.

На ночь мои волосы разделили идеально ровным пробором и от корней заплели в тугие косички – где-то на длину ладони, оставив концы, как есть.

Спала я плохо, хотя и устала за день – ворочалась, страдала… мешали косички и мысли.

Следующим утром опять ходила в храм – в платке и не расплетаясь. Причастилась. В этот день молилась, как и положено – истово, пытаясь прогнать неуверенность и запоздалый страх перед будущим, которое сама себе и устроила. А придя в Домик, поняла, что уже доставили платье.

Я рассматривала его и плакала… было ужасно обидно. На кого или что я обижалась? А Бог его знает! Но слезы мои были восприняты на удивление нормально. Маменька меня в этом деле поддержала, а потом делала холодные компрессы на глаза.

Ирма нанесла на наши лица ту самую волшебную жидкую пудру, придающую коже розоватый перламутровый оттенок – специальной щеточкой и тонким-тонким слоем.

Когда пришло время одеваться, я уже успокоилась и способна была замечать детали. Стало любопытно, что за ткань… похоже сотканная из тончайших хлопковых нитей, но такая… ну очень-очень тонкая, полупрозрачная. Накрахмаленная, по виду она напоминала жесткую органзу, но на ощупь была более мягкой и податливой.

– Это что – кисея? – осторожно коснулась я пальцами пышной пены, которая скоро обнимет мои плечи.

Не помнила таких тканей… даже на коронационных платьях российских императриц, выставленных в Оружейной палате.

– Нет, тарлатан… он тоньше и нежнее, – затягивала Ирма мой корсет.

Все на мне было новым – панталоны и нижняя сорочка с кокетливыми кружевами, туфельки, белые чулки.

Заставив поднять руки, сверху опустили платье – пышное, снежно-белое, с тонкой и нежной вышивкой золотом.

Понятно уже было, что наряд этот сшит не за два дня. Скорее всего, при сборке любого платья использовались отдельные заготовки – уже готовые фижмы, кружева, вышивки, юбки…

Усадив на табурет и прикрыв платье простыней, Ирма сделала мне прическу, расплетя косички и просто зачесав волосы назад. На затылке их собрали в богатый валик. В уши вдели серьги с жемчужинами.

В самом конце на плечи опустился фигурно собранный тарлатан, а на валике из волос закрепили веночек – зеленую миртовую веточку и длинную полоску фаты.

Шея ничем украшена не была. Мельком отметив это, я попыталась вспомнить что-то там… дареное Фредериком. Это что-то так у него и осталось. Сожалений по этому поводу я не чувствовала – тяги к украшениям как не было в той жизни, так и здесь она не появилась. Вывод: базовый хватательный рефлекс из детства так и не развился во что-то путное…

Потом я сидела и смотрела, как Ирма собирает маменьку: шнурует синее атласное платье, расправляет фижмы, подает перчатки, крепит на волосах эгрет с пером цапли.

Любовалась.

Молодая красивая женщина, одинокая. Но она хотя бы знала… хотя бы было у нее… И потом – есть же Веснин! А где он, кстати? Хоть бы получилось у них, – точила я опять слезы в душевном раздрае.

А мне придется всегда осаживать себя с Фредериком, смирять порывы, фильтровать намерения – после наглядного урока с запиской. Оставалась правда крохотная надежда, что он все-таки пойдет навстречу моей просьбе… мне. Это было бы очень символично – такой шаг навстречу. И даже не в буклях дело – совсем уже не в них. Но надежда на это все таяла и таяла. Глупо, наверное, из-за такой мелочи, но сейчас я чувствовала его совсем чужим.

Ну и как положено… изо всех сил жалела себя, смаргивая слезы. Поражаясь и удивляясь заодно – с ума же сойти! Понятия не имела, что беременность отупляет женщину, еще и настолько сильно.

– Совершенно без сомнений… – заключила маменька, оглядев меня, – ты многим здесь запомнишься, как самая очаровательная из невест. А что касаемо нервов, любовного томления или же страха перед ним… Со временем ты поймешь это чувство и найдешь его вполне натуральным. Так… уже подали коляску. Собрались. Выходим!

Там у меня была замечательная мама. Очень хороший, но абсолютно не приспособленный к жизни человек. Я очень любила ее, но Елизаветой Якобовной еще и восхищалась. Без этой ее уверенности и бьющей через край энергии я просто пропала бы. А она всего-то на четыре года старше… а я – дура дурой…

Коляска оказалась открытой, бархатные подушки в ней – цвета топленого молока, кузов – с элементами золоченой резьбы, выполненной в «глухой», или еще говорят – рельефной технике.

Моя слабость, моя мечта… – благоговейно провела я пальцами по выпуклому виноградному листу и горошинам золоченых ягод, собранным в гроздь. Резьба по дереву тоже искусство – сложное и многогранное. И особенно здорово то, что каждый может попробовать в нем свои силы. Я тоже когда-то пыталась – увлеклась, прониклась. Загорелась!

Уже сделала барельефный эскиз, купила инструменты, цельную липовую доску и… не получилось. Не хватило силы пальцев. Чуть поработаю и кисть правой руки… пальцы сводило жесточайшей судорогой. Мечта так и осталась мечтой.

– Позвольте ножку сюда, барышня, – подсадил меня в карету слуга в парадной ливрее. Следом уселась маменька и Миша в коротком сюртучке с пенным жабо под шею – детская еще одежда.

Вороные кони с плюмажами из перьев на головах всхрапнули и тронулись с места. Сзади тоже слышался топот – я оглянулась… Надо же – почетный эскорт из двух кавалергардов. Я вежливо кивнула им, обмахиваясь веером. Один улыбнулся в ответ, заломив бровь, второй лихо подкрутил усы.

Хорошая вещь веер, для нервов чрезвычайно полезная – ходуном ходил в моей руке белоснежный, рядом – кружевной синий.

– Как все же… волнительно получается, – сдавленно призналась маменька.

– Да, переживательно, – пришлось согласиться.

Повозка ехала торжественно, медленным шагом, собирая на нас взгляды, вежливые поклоны, улыбки…

Уже подъезжая к Капелле, маменька проверила время, открыв крышку наручных часиков – чисто женский аксессуар. Мужчины в России перейдут с карманных на наручные во время будущей войны. Начнется все именно с офицерства – бубнил во мне экскурсовод. Я и себе заглянула под крышечку – пять… семнадцать часов, как и было назначено в пригласительных открытках.

– Это честь, – отстраненно заметила Елизавета Якобовна, – огромная честь – венчаться в их семейной церкви.

– Понимаю, но заслуга в этом отнюдь не моя. Все это делается… не для меня, – с трудом дышала я – первый раз корсет душил. Или это разочарование? Высокая фигура в красном мундире в толпе у входа в церковь принадлежала Фредерику Августу. Он сразу направился к нам. И он был в буклях.

Смерти подобно, наверное – лишиться такой красоты.

Шел он медленно и торжественно – собранный, элегантный, по-военному подтянутый, с вежливой улыбкой на губах. Холодная красота лица казалась скульптурной – настолько совершенной она была в этом человеке.

Маменька рядом коротко выдохнула, поняв, что это и есть жених. Крепко пожав мою руку, ободряюще кивнула – вперед. Одобряю, мол?

Выйти из коляски нам помог все тот же слуга. Фредерик вежливо поклонился и подал мне маленький букет из белых цветов и руку в перчатке. Передав свой веер маменьке, я положила ладонь поверх его кисти. Старалась держаться достойно, смотреть прямо, улыбаться и вообще выглядеть соответственно происходящему.

По обеим сторонам дорожки – от кованной ограды до порога церкви, на равном друг от друга расстоянии почетным караулом встали кавалергарды. Взгляд мельком выхватил напряженное лицо Дубельта. Михаила Леонтьевича. Раньше я как-то реагировала бы – хотя бы внутренне, сейчас же просто коротко кивнула ему и сразу отвела взгляд.

Вдвоем с женихом мы подошли к царской чете, поклонились… Александра Федоровна благословила нас, перекрестив, так же сделал и Николай. Вокруг толпились придворные. Я нервно улыбалась Ольге…

Развернувшись, Фредерик подвел меня к родительнице, в руках которой откуда-то взялся складень из двух среднего размера икон – ощутимо тяжеловатый для нее. Но она легко подняла его и перекрестила нас образами – Спаса и Казанской Божией матери. Дала приложиться к ним. Семейные иконы. Наши, скорее всего…

Казалось, я существую уже в каком-то другом измерении – насколько иначе воспринимался мир вокруг. Из распахнутых церковных врат доносились песнопения. Нас встречал отец Николай – тот самый духовник царской семьи, при котором Львов устроил мне прослушивание. Алексей Федорович тоже был здесь. А хор мальчиков распевал «Богородице дева…» на манер славянских напевов.

Служка принял у нас перчатки и вручил толстые восковые свечи. Священник провел на расстеленную у аналоя розовую блестящую ткань.

За меня свидетельствовала Мария Дмитриевна Нессельроде, за Фредерика – незнакомый мне видный мужчина. Венцы свидетели не держали, их водрузили на наши головы. Наверное, можно было и так, но дальше я все время была очень напряжена – боялась, что он свалится. Особенно, когда мы трижды обходили вокруг аналоя. К счастью, обошлось… очевидно простая прическа была сделана в том числе и для этого. Да и осанку я держала идеально – не шла, а скользила, плыла… осторожненько.

Один из громких возгласов священника слегка так привел в себя… заставил очнуться и взглянуть на окружающее более осознанно, что ли?

Капелла была прекрасна, как и в тот мой приход сюда, как и всегда, впрочем. Так же щедро лился солнечный свет из окон, сверкала позолота икон и риз. Звучали ангельские голоса певчих, пахло медовым воском и благовонными курениями…

Обстановка очень располагающая, но то мое и это настроение – две такие разницы! Не слезы радости и умиления… я чувствовала себя крайне погано – лютой обманщицей. И даже не перед людьми, а перед кем-то там – наверху. Зачем-то же я здесь оказалась? И точно не за этим вот – ненастоящим и притворным. Но нужным мне, куда от этого деться…

Ободки колец на наших пальцах, фраза «поздравьте друг друга», завершающая обряд… Я помнила, что нужно троекратно целоваться. Это очень символично, как и любое другое действо при венчании – целомудренный поцелуй в губы, святая и чистая любовь… Фредерик медленно склонился ко мне и в последний момент я аккуратно подставила щеки, дабы не травмировать его еще и этим. Раз и два… и три. Его губы были холодными и твердыми. Точно такие, наверное, у статуи Антиноя.

Сразу после венчания Анна Алексеевна убрала с моего плеча фрейлинский шифр, а я выдохнула – кажется, все прошло, как и положено: серьезно, сосредоточенно и благопристойно.

Лютеранский обычай мы прошли в той же Стольной зале Большого дворца, что и Карл с Ольгой. Скорее всего, она была оборудована на все время прибывания здесь немецкой делегации – как временный храм.

Белый зал в этот раз совместил в себе и бальную, и пиршественную функции, поскольку гостей в этот раз было в разы и разы меньше. Взгляд нашел Аннет, Варю, Натали, уже знакомые лица фрейлин царицы… и вспомнилась Аня. Ее чистых восторгов и наивной радости по любому маломальскому поводу сейчас сильно не хватало. Я вообще не знала, кто и по какому принципу рассылал приглашения – не была хозяйкой мероприятия и лицом решающим.

Дальше было очень достойное застолье, произносились тосты, нам с Фредериком дарили подарки, складывая их на отдельный столик. Странная пелена, отсекающая эмоции и накрывшая меня еще в церкви… делающая восприятие заторможенным и безвкусным, не спадала. Время пиршества тянулось резиной, мужа рядом с собой я не чувствовала. Или не воспринимала таковым. Мы с ним даже не говорили.

Неужели и у Ольги было так же?

Наконец зазвучала музыка и Фредерик пригласил меня на вальс. Я послушно встала… собственно, я всё сегодня делала послушно. Но, когда мы вышли на паркет, поняла, что меня медленно кроет паникой.

Внимание присутствующих сейчас было направлено на нас. И ладно бы… но сейчас я не была уверена ни в себе, ни, тем более – в нем. Знала почему-то – упаду, обязательно уронит. И я потеряю ребенка.

Музыка уже звучала, муж обнял мою талию, а я не могла заставить себя сдвинуться с места.

– Таис? – склонился он ко мне.

– Боюсь… вы уроните меня, – прохрипела я.

– Зачем вы это говорите? – нахмурился он.

– Потому что так чувствую.

– Доверьтесь мне.

– Дайте мне левую руку…

– Но так никто уже не танцует…

– Я танцую. Или так, или – никак…

Почувствовав дополнительную опору, я сделала первый шаг. Мы осторожно, а потом все смелее закружились по залу. Постепенно рядом появились другие пары.

После первого танца император и Александра… а за ними и другие, более взрослые пары покинули зал. Обстановка в нем сразу стала более раскрепощенной.

Немного продышавшись потом вместе с маменькой на улице, остаток вечера я просидела, разговаривая с ней и наблюдая танцы. Муж танцевал, и танцевал неплохо.

Первую ночь «накрыли» для нас в гостевых дворцовых покоях, которые с самого начала занимал Фредерик.

Как и положено, меня переодели в ночную рубашку и капот, спрятав волосы под чепцом – теперь я была замужней женщиной. И как только Ирма и еще одна горничная вышли, я влезла на кровать и устроилась там, свернувшись под одеялом в комочек. Оно уже привычно чувствовалось надежным убежищем и защитой.

Почти сразу стала засыпать, но из подступающей дремы вырвал стук двери и шаги. Выглянув из-под одеяла, я увидела мужа, замершего у окна.

– Ложитесь и спите, Фредерик Людвигович. Думаю, вы устали не меньше моего, – пробормотала я и повернулась к нему спиной, чтобы не мешать.

И уже совсем проваливаясь в сон, вспомнила вдруг – Барятинский же… «братец» так и не прибыл. То ли не смог, то ли не захотел.

Глава 32

Умытая и одетая, я стояла у окна, давая возможность Ирме убрать постель.

Проснувшись, нашла ее в комнате – терпеливо ожидающую. Судя по продавленной подушке, Фредерик ночевал здесь. Отметив это и сладко потянувшись, я поняла, что отлично выспалась, а значит…

– Уже поздно, да, Ирма? Я спала слишком долго?

– Как и положено, барышня, – пожала она плечами, – вставайте, да я вынесу горшок…

Окна комнаты выходили на Верхний парк, с высоты второго этажа я видела его весь. И воистину – «ничто не является в большей степени порождением искусства, чем сад».

Солнца сегодня не было и яркие, чистые, выразительные цвета слегка померкли под серым небом – идеально продуманные сорта цветущих растений, оттенок каменной крошки, декоративные элементы утратили часть своей прелести, придав декору графичности.

Но насколько же идеально все продумано – в который раз поражалась я. Парк строили, как продолжение архитектуры дворца – формируя кулисы, зеленые кабинеты, этажи посадок, используя зеркала прудов.

Стук в дверь заставил вздрогнуть.

– Да, войдите.

– Как ты себя чувствуешь? Выспалась? – вошла в комнату маменька в атласном платье цвета шоколада и свежая, как утренняя роза, но явно чем-то встревоженная.

– Все замечательно, проспала вот только… Фредерик взрослый опытный мужчина – как ты и говорила. Все прекрасно, я очарована им окончательно и бесповоротно, – успокоила я ее.

– В таком случае… я рада, – отстраненно отметила она, проходя и садясь в кресло: – Но видишь ли… только что выяснилось странное – будто вы с ним отбываете в Штутгарт буквально через два дня от сего. Ты знала об этом?

– Не в точности до дня… но да – он предупреждал о скором отъезде.

– Это ужасно, – прошептала она, – я не взяла с собой прислугу. В долгой дороге без прислуги никак невозможно. Я говорила с твоим мужем, но он упорно стоит на своем.

– Там домашние проблемы… кажется, – пробормотала я.

– Безусловно, причины могут быть только серьезными, но как же тогда? – растерянно развела она руками.

Я первый раз видела ее такой и задумалась в свою очередь – а и правда? Как быть со шнуровками этими, волосами, горшком, в конце концов? Нет, так или иначе все решаемо…

– И еще одно… здесь на списке свадебные подарки, – достала она из складок платья бумажный лист, – он будет заверен, как и положено. Дамские аксессуары и украшения, даренные на свадьбе, всецело принадлежат жене.

– А это вот прямо… в порядке первоочередной срочности? – удивилась я.

– В связи со скорым отъездом – так и выходит. У меня голова кругом! И пускай я выгляжу до крайности практичной и даже меркантильной, потребовав составить и заверить список немедленно… – кривовато улыбнулась она, – хочу, чтобы ты знала… не сумеешь постоять за себя – сожрут просто потому, что могут. Это право сильного, Таисия, никогда не будь слабой – ни здесь, ни там. Твой муж… возможно я неправа, но слишком скоропалительно все у вас случилось. Ты не могла не увлечься им – понимаю, но зачем ему этот брак?

– Ага… – протянула я разочарованно, – то есть я, по-твоему?..

– Как бы наш с тобой разговор о бедности не стал пророческим – вот в чем состоят мои опасения. Твое приданое и свадебные подарки, это маленькое состояние. Я закажу для тебя копии списков. И намереваюсь немедленно говорить об этом с грамотным финансистом. Возможно, тебе придется подписать заверенную бумагу с распоряжением о переводе капитала и ценностей из нашего Государственного в самый надежный банк Вюртемберга. Одна я не решу куда, их там слишком много.

– А Фредерик?

– Зависим от решений старшего в роду. Ты должна стать самостоятельной женщиной, должна знать свои возможности и права. И так защитить в том числе и его интересы. Вносите! И прошу вас… – дала она войти мужчине в черном мундире, а слугам внести коробки.

Освободилась я только ближе к вечеру. Мужа не видела – тоже, наверное, решал вопросы перед отъездом.

Коробки, футляры и шкатулки с дамскими аксессуарами и украшениями громоздились на широкой кровати. Откуда-то внесли сундуки, и мы планомерно просматривали, сверяли со списком и складывали в них это все под присмотром банковского чиновника.

Очевидно, здесь не принято было дарить отдельные украшения – серьги или браслет, к примеру. В лакированных деревянных футлярах на бархатных подложках лежали небольшие ювелирные наборы.

Помня уровень экспозиционных украшений, я понимала, что стоимость дареных изделий далеко не запредельна.

И все равно это было золото, высокопробное серебро и драгоценные камни пускай и не выдающихся размеров, но все-таки в художественном исполнении. Даже веера – набор из трех штук разного цвета и фактуры, были инкрустированы черненым серебром. Наручные часы… сказочной красоты шкатулка с отделениями для колец… длинная жемчужная понизь… бесподобный письменный набор из оникса… гребень со шпильками… настольное зеркало в оправе из металлических кружев и щетки в набор к нему, расчески, хрустальные баночки…

Недоумение вначале, потихоньку сменилось пониманием – уровень подарков задан уровнем присутствующего состава. Своим императорским присутствием Николай дал понять, как должно быть. И такое отношение выглядело бы крайне странным…

Неужели принял во внимание тот мой спич об эфире? Ну… то есть, однозначно принял. Но чтобы настолько высоко оценил?.. Вот это все выглядело, как награда – смотрела я, как опечатывают и выносят два сундука.

Вместе с ними исчезла и маменька, оставив мне копию описи и растерянность. Ирма продолжала укладывать в следующие емкости какие-то ткани, покрывала, скатерти, постельное похоже…

– Где я могу найти своего мужа, не подскажешь?

– Он не стал будить вас, барышня… пожалел? – разогнулась горничная, – все убыли на морскую прогулку – Ольга Николаевна с мужем и многие гости тоже.

– Здорово, – отстраненно отметила я.

По-свински как-то это… или нет? Ну да ладно, продолжим пока в таком формате, а там видно будет.

– Скажи, все мои вещи уже перенесли сюда?

– Когда бы это, Таисия Алексеевна? – удивилась горничная, – тут с этим бы разобраться.

– Я договорюсь с мужем… до отъезда поживу пока там. Привычнее и хлопот меньше. Спокойно соберем все, переодеться можно будет нормально…

– Как скажете. А что там будет удобнее – так и есть…

Подумав и покусав кончик ручки… нахмурившись, я старательно нацарапала вежливую записку для Фредерика – мотивируя, как Ирме. Ждать его в комнате, чтобы донести мысль устно, не видела смысла – морская прогулка с пикником на палубе может затянуться и до ночи.

Не представляя, где мог быть сейчас Миша, я посидела, подумала и решила, что может и к лучшему – прощаться с Петергофом лучше в одиночестве. Переоделась на прогулку уже в домике. Накинув шаль, предупредила Ирму, где искать меня если что, и направилась в Нижний парк.

Слова о морской прогулке стали решающими, наверное – меня потянуло на берег Финского.

В это время в Петергофе было две пристани – Купеческая или Петергофская… в наше время ее уже не существует. В малую воду видны только остатки ряжей и быков. Ну и пристань Военной гавани, которая в Нижнем парке.

Еще раньше Морской канал, который ею заканчивается и ковш у Большого каскада тоже использовались, как парадный вход с моря во дворец – лодки подходили прямо к его подножию. Позже, уже при Анне Иоанновне появился фонтан «Самсон», а через Морской канал перекинули мостики. Так он и утратил судоходное значение – вспоминая все это, я медленно шла вдоль него по аллее Фонтанов.

Не дойдя до пристани, где сновали люди, свернула на Морскую аллею к Монплезиру, собираясь обогнуть потом Большую оранжерею и выйти к своему домику.

Еще не темнело, но пасмурное небо точно обещало дождь – не сегодня, так завтра. И так погода слишком долго баловала пасмурный регион.

Под пологом парка повисла почти полная тишина – стоя на месте, можно было слышать свое дыхание. Без малейшего дуновения ветра и шелеста листьев тишина… такая бывает как раз перед дождем. Что и распугало похоже гуляющих – дорожки Нижнего были пустынны. Чувство, что вот-вот начнется мелкий и тихий обложной дождь, не отпускало и меня.

Но как же здесь хорошо!

Вот только комары… так что я вышла к берегу и присела на камень – здесь чуточку задувало, водная гладь слегка подрагивала. И очевидно, слабого ветра с Балтики хватало, чтобы наполнить легкие паруса прогулочных судов – они виднелись по всему заливу. А на рейде Военной гавани швартовался большой корабль.

Я засмотрелась – прямо на моих глазах исчезли паруса, оставив на виду поперечные росчерки мачт. От борта отвалила шлюпка. Дружно поднялись, повинуясь громкой команде, весла… беззвучно упали на воду.

И свет… такое освещение странное! Почти нереальное. Скомканные облака… где нежные и почти прозрачные – они и давали его, а где темные от непролитого дождя, укрыли все небо. Но казалось, что из-за этого видно только дальше и пронзительнее. Непередаваемая красота… сказочное очарование момента – такое случается только иногда и вспоминается потом долго-долго.

Я запомню Финский таким – преддождевым и настороженным. Печальным, тихим и теплым.

Вздохнув, я проследила взглядом шлюпку – та летела птицей, направляясь к причалу Военной пристани. Длинные весла мелькали, как крылья.

Жаль… расстроено прошлась я взглядом по парусникам далеко на воде – тоже с удовольствием покаталась бы. Не взять меня, конечно, было решением Фредерика. И даже голову ломать не нужно, разыскивая причину – все на поверхности.

Разность менталитетов штука опасная, а у нас они слишком разные. Начать уже с того, что мужской и женский. Еще и национальный. А века между нами? Вряд ли он обиделся на практичность маменьки, а вот я накосячила…

Зябко пожала плечами – извинюсь тогда, что ли?

Холодной вражды не хотелось бы, это путь в никуда. Да и в чужом краю я буду зависеть от него и очень сильно. Нужно наводить мосты.

Настроение оставалось слегка грустным, но ровным. Окружающая красота сгладила внутренний негатив.

Обогнув Монплезир, я сразу свернула направо, собираясь уже возвращаться – не хватало попасть под дождь. Гуляющих так и не было, только проехал по соседней аллее конный казачий патруль – еще издалека я узнала их по шапкам.

Поглядывая на небо, заметила, что тонкие просветы, обеспечившие удивительный световой эффект, сокращаются, а темного становится все больше. Еще не совсем вечер, но… на Нижний тихо опускались сумерки.

И комаров становилось все больше. Взгляд уловил почти молниеносное движение в стороне, знакомое еще по тому времени – летучие мыши. Наши северные мышки маленькие и шустрые, кормятся они комарами и живут в старых дуплистых деревьях, а таких в Нижнем и сейчас хватало. Укутавшись в шаль по уши, я подходила к Большой оранжерее, а там уже рукой подать…

Еще раньше обратила внимание – мятного цвета платье странно светилось в наступающих сумерках шелковыми нитями. Почти, как неоновое.

И вдруг!..

Я истошно завизжала, обеими руками сбрасывая с себя рухнувший с неба темный комок… второй, и третий. Шарахнулась в сторону, чуть не упав – мыши! Мать же их… мыши же!

Руки тряслись, и ужас… ужас! Глупый, иррациональный – от неожиданности. Сердце колотилось. Оглянулась – ко мне кто-то бежал. Господи… я в жизни так не визжала. Стыдно как – спрятала я лицо в ладонях и сразу испуганно оглянулась вокруг – их же тут сотни, тысячи.

– Таисия… Алексеевна. Я искал вас! – вместе с шорохом каменной крошки раздалось совсем рядом.

Я потерянно взглянула. Замерла, узнавая мужскую фигуру в морской форме.

– Костя… Господи, Костя! А тут мыши… напали. Летучие мыши, – смеялась я и сразу же плакала.

– Не нужно, не бойтесь – они не опасны, – обнял он меня, успокаивая.

– Ой, да я знаю! – затихла я под надежной мужской защитой. Становилось смешно. С опозданием, но…

– Простите меня… простите, Константин Николаевич, сама не знаю – никого вокруг, сумерки и тут – это… три целых. И прямо на платье, – отстранилась я, смеясь и вытирая слезы сразу двумя руками.

– Оно светлое, почти белое… все из-за этого, Таисия… Таис, – странно изменился его голос – будто не хватало воздуха: – Я не стану больше молчать – зачем? Не знаю, когда это случилось, но все мои мысли только о вас, только вы перед глазами – моя звезда… Я влюблен в вас, Таисия Алексеевна… влюблен по уши! – чуть запнулся он и шагнул ближе.