Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Соавторы: Тамара Шатохина,Ольга Крючкова,Сергей Савинков,Марина Павельева,Мила Крымская,Савинков Сергей,Анастасия Мельникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 247 (всего у книги 348 страниц)

Глава 20

Глядя на дом на холме, я уже предчувствовала скорый отдых, помывку наконец, но главным желанием было скинуть с себя хотя бы часть ответственности. Хоть на день, два, три… отоспаться, будучи уже в полной безопасности. С энергичностью и решительностью маменьки, как я ее помнила, это было реально – ни о чем несбыточном я не мечтала и ожидания мои выглядели вполне разумно.

А вот чего не ждала, так это того, что почти с порога окунусь в несколько самых страшных дней своей жизни – этой и прошлой тоже.

Димка заболел всерьез. Не инфекция – контакта с явно больными – кашляющими и чихающими людьми у нас не было. Да я вообще старалась не слишком приближаться даже к здоровым, но в пути мы были неделю… где-то не уследили, и ребенок настыл или сквозняком протянуло.

К вечеру температура сильно поднялась.

Он уже умел говорить – всего несколько слов, но осознанно, к месту. Среди них понятно – «мама». Жаркий, как уголек, мой ребенок не плакал, только скулил тихонько, как больной потерявшийся щенок и тянул ручки к моему лицу – мама, мама… А мама ни хрена не могла! Ничего не могла мама… только протирать тельце уксусной водой, чтобы сбить жар.

Это было страшно. Запредельно страшно. Лучше бы он орал.

Ходила, укачивала – с рук наш барчук уходить не желал. Когда начинал засыпать, я осторожно садилась, что-то мычала протяжно – баюкала голосом. Под утро он совсем устал и согласился уснуть в кровати, под тонкой простынкой. Кутать его я не давала, на Дашу огрызалась и рычала – она блин ни хрена не делала! Твердила только – «ждать надобно, барышня».

Вот так! В доме настоящей барыни меня мигом низвели до предыдущего статуса. А мне уже и по хрен было на все, кроме одного – как волчица, я никого не подпускала к своему детенышу. Разве, когда отходила кормить дочку – тогда к нему садилась Даша.

Забитый носик не дышал, и даже глотал он из-за этого с трудом. Маленький беспомощный человечек не понимал – почему так плохо сейчас? И маму опять звал – единственную помощь и надежду. Неосознанно, на инстинктах. Утром жар спал и как-то все это было связано с сосудами, которые будто бы к ночи расширяются, а потом сужаются до дневной нормы. Я прекрасно знала, что все дети болеют, что все в нас взаимосвязано… что у всякой болезни есть свой пик и этот кризис нужно пережить, переждать. Делала все возможное, не давая температуре взлететь до небес – но и только. Это все, на что была способна я и что могло дать это время.

Я ненавидела его… Моментами от бессилия накатывало что-то похожее на истерическое удушье. Потребность хоть как-то действовать толкала на «подвиги» – изнутри рвалось желание рушить все вокруг, идти орать, крушить!..

Копить в себе яд вредно и мне точно стало бы легче, сделай я хоть что-то из этого. Но я всю ту ночь кружила по комнате или сидела, лежала рядом с ребенком и тихонько мычала, пела… только под мое пение он ненадолго засыпал. Нежные веки вздрагивали во сне, длинные ресницы отбрасывали опасные тени на похудевшее личико…

Это был какой-то ад. Мой личный безнадежный, беспомощный ад!

Покормив утром Настеньку, свалилась уже я. Даже не помня толком – как именно и отчего собственно. Простудой это не было, а чем было – хрен вообще знает.

Три дня, как потом выяснилось, я металась в жару, в бессознательном состоянии. Картинки, нечаянно попавшие на сетчатку сквозь приоткрытые в бреду веки… отдельные слова… голоса возле моей постели мозг никак не связывал с действительностью. Эти дни тупо выпали из моей жизни, хотя потом мне говорили – я будто бы смотрела и что-то говорила.

Когда уже смогла соображать, поняла как-то сразу – молоко ушло, перегорело. Моя грудь была жестко перетянута. Вздрагивая от боли, я в замешательстве щупала ее, со страхом глядя на Елизавету Якобовну, а она, склонившись ко мне, повторяла по нескольку раз, как идиотке, чтобы дошло:

– У Анастасии есть кормилица… кормилица. Ты слышишь? Ее кормят, я взяла ей кормилицу, молока достаточно, – отдирала она руки, которыми я пыталась сорвать повязку.

– Димка…

– Хорош уже он, хорош – даже смеялся. Тебя зовет, поправляйся, спи. Спи! Все хорошо будет, не плачь…

А я плакала. Какое там – хорошо? Невыносимо!

Опять кто-то чужой кормил моего ребенка, лишая меня этого счастья. Безусловного, настоящего, когда я понимала, что вот сейчас делаю все возможное, что делаю все очень правильно… буквально плавясь от нежности к сути своей, к своему творению. В этом мире кормление грудью – это все, что, родив, я могла дать им безусловно, что зависело только от меня. Почему это стало так важно, я понятия не имела… да и знать не хотела.

Насте всего чуть больше месяца… как вообще пережить такое? И я выла по тому, чего больше не будет. Когда крохотный ротик выпускает мой сосок, сыто зевает…

Чем-то меня поили и тогда я засыпала, спала.

Только через неделю выползла из комнаты, уже будучи уверенной, что обошлось… в этот раз обошлось.

И точно зная, чем нужно заняться в ближайшем будущем и в самом срочном порядке, на кого спустить всех собак. Потому что не то делала… не тем была занята. Вернуть силы, набраться их и сразу заняться… займусь, сделаю – обещала я себе. Больше не переживу такого – нужны гарантии.

Маменька Елизавета Якобовна почти не изменилась за два прошлых года, разве еще больше похорошела – свежая, энергичная, совсем молодая еще женщина тридцати восьми лет. Ей очень шли легкая домашняя одежда и образ хозяйки поместья и дома.

Придерживая длинный подол и опираясь на ее руку, я первый раз со времени приезда вышла из дома и аккуратно спустилась по ступеням в сад к детям.

Еще раньше – этим утром впервые за две недели я приняла полноценную горячую ванну. Стонала от кайфа, пока меня намыливали и ополаскивали водой, настоянной на травах. Промывали и расчесывали волосы, красиво укладывали их потом – у маменьки была обученная горничная. Кто бы сомневался? В этих реалиях и с определенным достатком такие вещи были нормой, вот только это были не мои реалии. Я не сумела наладить свой быт, сделав его не просто удобным, но и комфортным.

На толстом ковре, раскинутом на траве под высоким деревом, под присмотром Даши возился с игрушками и что-то лопотал на своем языке Дима. Засмеялся, увидев нас. Смешно встав на ножки – с четырех конечностей, подошел, переваливаясь, как медвежонок… потянулся ко мне:

– Мама, на!

– Ну, давай…

С ним на руках я рухнула в плетеное кресло. В такое же рядом, расправив складки платья, легко опустилась Елизавета Якобовна. Раскрыла веер и, неторопливо обмахиваясь им, зорко огляделась вокруг, привычно уже выискивая хозяйским оком возможные недоделки или нарушения. Мы помолчали… Уютно прислонившись ко мне, слабенький еще сын быстро притих и засопел. Носик свободно дышал.

Счастье… Господи, настоящее счастье – придерживая его, пустила я слезу. Много мне надо? Были бы живы-здоровы!

В летнем саду было тихо и чуть душно, как бывает перед дождем. Пахло какими-то цветами и примятой травой. Хорошо здесь было, спокойно.

В коляске спала Настенька. Покачивая ее, по дорожке степенно прогуливалась Груша – новая кормилица и нянька заодно. Ее ребенка – полугодовалого уже, спешно перевели где-то там на каши или же классически вскармливали из рожка… я не знала. Внутренне смирилась уже. Главное, грудь кормилицы своими размерами мало уступала коровьему вымени, и мой ребенок не голодал.

– Ее оторвали от собственного дитя… ты в ней уверена? – уточнила я у маменьки.

– Ее оторвали… – зависла та, почти вслух хлопнув длиннющими ресницами: – да она рыдала от счастья – милость-то какая! Одевают, кормят и работа смешная – за младенцем смотреть… да копейка еще какая, да презенты к праздникам – а как? При барском дворе ведь. И я настращала ее – не сомневайся. Пуще глаза будет хранить, да и Даша за ней присматривает. Ну, а Димитрию дядьку поискать надо бы – к мужскому обращению должен быть приучен сызмальства. Зацелуем да забалуем по-бабьи – испортим князя.

– Есть у меня на примете дядька. Ты должна помнить – золотой ему вручала… маменька? Илья Ильич, из воды меня спас, – напомнила я.

– Страшен больно, помню, – вздохнула она, – но испытан уже и надежен – выписывай, так и быть.

– Твердо встану на ноги – сама съезжу, – решила я, – и вид на жительство выправлю, и в Императорский банк надо. Заодно навещу мадам Нессельроде, есть у нас общие дела, – прозвучало почти угрожающе, – вот только отпишусь к ней вначале – чтобы не как снег на голову.

– А вот это верно, – не уловила маменька, – не следует дать ей забыть себя – знакомство с Марией Дмитриевной весьма полезно. До сих пор ведь она первая статс-дама у Александры Федоровны и великосветский салон держит. Сидя здесь, мужа тебе мы не найдем. Никого у меня на примете. И даже по прошествии траура – ближайшие годы также не будет, не помню здесь подходящих. Поручик Бурыкин хорош собой и на военном довольствии окромя доходов с небольшого имения, но тебе он уже не ровня. Разве сын уездного предводителя? Но ему пришлось бы рвать помолвку, – внимательно вгляделась она в мое лицо, – ради тебя – возможно… но дело недостойное, проклинать еще потом станут – заразы какой нашлют на нас либо имение.

Если до сих пор мне думалось лениво и расслабленно… Сейчас я внутренне встрепенулась и насторожилась – пора признать, что я сильно завишу от этой женщины. И ладно бы только я – дети. Хорошо… допустим, это нормально, когда мать заботиться о будущем дочери и видит его с приятным обеспеченным мужчиной, годным по статусу. Причем она не выпихивает замуж силком, а ищет нормальный вариант, еще и принимая во внимание сроки траура. Насколько я помнила, длиться он мог и до трех лет.

В любом случае, вопрос хотелось решить мирно.

– Э-э-э… маменька, а что – Веснин? Андрей Сергеевич, – вспомнился вдруг представительный мужчина, просто сияющий от любви к ней. Хороший предлог узнать почему у них не сошлось.

– Ты о чем? – вскинулась она, – мало того, что повел себя скандально и высокомерно… кому – дворянке Шонуровой отказал! Сейчас даже имя его забудь – рядом с принцессой Гогенлоэ-Ингельфинген ему дышать не позволено, не то, что… – возмущенно захлебнулась она эмоциями.

– Прекрати порочить его, – прошипела я, всей душой обидевшись за Веснина: – этот мужчина повел себя в высшей мере достойно, мама. Недостойный человек как раз женился бы на девице безо всяких чувств к ней, страдая по ее матери. Он без ума был влюблен в тебя! Зачем ты оттолкнула его?

– После всего… когда вся свита слышала, как ты была им отвергнута… после этого ты еще посмела быть сводней в своих письмах! – тихо рыкнула Елизавета Якобовна.

Сонный Димка шевельнулся у меня на коленях.

– Пожалуйста тише! – возмутилась я шепотом, – ты видишь все это как-то… извращенно. Умный достойный человек вовремя понял свои чувства и пресек нездоровый брак ценой немилости императрицы. Принял на себя всю силу гнева той, которой пригорало спихнуть меня подальше от своего сына… – поперхнулась я последними словами.

Выматерилась про себя.

Руки суетливо наглаживали детскую спинку. Разговор шел полушепотом и будто об отвлеченном, но умудрилась же! Хотя…

Взглянув на Дашу, я срочно перешла на немецкий:

– Mutter… Его высочество Константин Николаевич оказывал мне знаки внимания – безобидные, но заметные со стороны. Императрица решила убрать соблазн в моем лице с его глаз. Веснин был прекрасным способом, уже решенным – и тут такое… Как ты думаешь – через что он прошел?

– Действительно? – плевала она на Веснина, – это так – Константин Николаевич был тобой увлечен? – первый раз я видела маменьку растерянной.

– Да. Но только вальс на том балу, прогулка по Александрии и катание на лодке вдвоем… но в людном месте.

– Этого вполне достаточно для беспокойства, – стал голос маменьки деловым и холодным, а взгляд на меня внимательным и изучающим, – ты стала самым первым предметом его интереса… устояла бы вряд ли. Чувственные порывы в этом возрасте разуму почти не подвластны… «любовь не может остановиться на полпути», – задумчиво признала она, – а этот сын, насколько я помню, отличался особым – наивно-властным очарованием царственной юности. К тому же безо всякой надменности.

– Именно! – поспешила я перевести тему на Веснина – щемило сердце, я гнала воспоминания о полном отсутствии наивности в Косте на это время: – И тут это… ты представляешь себе силу гнева Ее величества, когда Веснин, ко всему, честно признался в огромной любви к тебе?

– Глупости! – ходил ходуном веер в женской руке.

– Да какое – глупости?! – тихо шипела я, чтобы не разбудить ребенка: – Он светился весь, признаваясь мне в своих чувствах к тебе… а какие дифирамбы пел – я слушать устала! Там любовь неземная, а ты!..

– А зачем он мне? – прозвучало рядом спокойно и очень… трезво, что ли?

– В смысле – зачем? – потерялась я, затруднившись на самом деле сразу ответить на вопрос. Но вспомнила, что уже имею право на подобную откровенность:

– Затем, чтобы согреть в постели. И надежное мужское плечо рядом… твердая опора в жизни. В конце концов, для красивой молодой женщины быть замужем – состояние естественное и нормальное, в отличие от… противоположного.

– Прекрасно, что ты понимаешь это, – мягко согласилась маменька и погладила меня по предплечью: – Стало быть противиться новому браку не станешь. Я не гоню тебя в него – не подумай. Кроме того… «чтоб мудро жизнь прожить, знать надобно немало, два важных правила запомни для начала: ты лучше голодай, чем что попало есть. И лучше будь один, чем вместе с кем попало». Кто попало теперь не годится… и выбор всегда будет за тобой, об этом не беспокойся. Но если бы дело только в этом… ты еще и слишком похожа на меня.

– Скажи еще – это плохо… и при чем здесь – я похожа?

– Характерность, строптивость и даже властность, Таисия. Ты уже жила своим домом, ты привыкла распоряжаться в нем и беспрекословно подчиняться мне не станешь – просто не сможешь. Сейчас уже перечишь… пускай не моей воле, но мнению. А ведь оно останется неизменным… как бы не стать со временем врагами. Я люблю тебя и внуков – не хотелось бы такого.

– У меня есть средства купить квартиру, – сухо отметила я, сильно сомневаясь в этом – цен питерских не знала, но столица же.

– Жилье в Санкт-Петербурге потребуется на зимний сезон. Летом полностью рассчитывай на имение. Мне надобно знать размер твоих капиталов, отсюда и станем плясать. Пригласим моего поверенного и прикинем вместе… Пока же станешь снимать жилье – на покупку достойных апартаментов у тебя не может быть достаточно денег. Хотя… возможно ты вняла моим советам и не стала ими сорить в Штутгарте. Нисколько не претендуя на них и даже готовая помочь со своей стороны, возможности твои знать я должна. Потому и не против того, чтобы отпустить тебя вскорости в Петербург… дам с собой наперсницу – соседка Юлия Олеговна у меня как раз для таких целей. Бедна, как церковная мышь, но всегда готова услужить за определенную плату. Справлю ей новое платье. Чуть окрепнешь, тогда и… как жары спадут – в такие путешествовать мука.

Я слушала ее и понимала, что сильно обманулась – спокойная идиллия продлилась недолго. До смешного недолго. Выезжая в растрепанном состоянии из Штутгарта, я тешила себя мечтами, рассчитывая не совсем другое – жить здесь в тишине и спокойствии вместе с маменькой... как оказалось, свободно цитирующей Омара Хаяма, и которую я глубоко уважала. А еще с братом, пусть и дальним – Мишей. Но…

Накануне моего приезда он убыл на учебу в Императорский Царскосельский лицей. Это учебное заведение готовило воспитанников для гражданской службы во всех ведомствах. В этом году его устав обновили и теперь лицей давал высшее юридическое образование, а благодаря дополнительному военному обучению выпускники получали права окончивших Пажеский корпус. Раньше маменька не имела надежд, да и учеников набирали там с 12 лет, а Миша был уже старше. Но в этом году набор в лицее расширили и открыли больше учебных и платных, в том числе, мест. Отлично сдав экзамены за первые три года, мой брат был зачислен на третий курс платного отделения. В конце обучения Михель фон дер Тромменау, последний из рода «дворян меча», должен был стать юристом с дипломом высшей российской школы.

Все это прекрасно и, казалось бы, могло сделать наше с детьми пребывание здесь еще более свободным. Ну… как известно, бабы дуры не потому, что дуры, а потому, что бабы.

Ничего по сути своей не изменилось… то мое время и нынешнее мало отличались – и там, и здесь, чтобы чувствовать себя уверенно, нужна была настоящая опора во все времена – деньги. И желательно, чтобы много их.

Обижаться на маменьку было глупо. Кроме понимания нынешних реалий, еще и немецкий менталитет в ней сказывался – я достаточно взрослая, чтобы не рассчитывать на нее полностью.

В этом она права, а я с ней согласна.

Да и свой мир здесь я правда чувствовала, как порядок вокруг меня, выстроенным только моей волей. В обстоятельствах высшей степени сложности позволить себе много я не могла, да и не особо хотела. Сейчас уже хочу. И хочу очень много – личной свободы. Статус вдовы дает мне такое право, но не дает возможностей. Их дадут только деньги.

Замуж? Исключено. Мое сердце занято и боюсь, что это навсегда. И если уж по Хаяму – «только то чувство, которое неподвластно человеку, и есть любовь» – гениально сказано! «Любовь невозможно вызвать в себе силой разума и невозможно силой разума изгнать ее» – тоже мой случай.

Зачем изгонять? Хранить в себе, как драгоценность… как хранит свою Ольга Николаевна. Я испачкала свою сомнениями, но даже останься Фредерик жив, за что я легко отдала бы годы своей жизни… ничего у нас не получилось бы. Ольга мудрее, а я ошиблась.

Даша забрала у меня с рук спящего ребенка и унесла в дом, а я рассмотрела наконец дом.

Подобные типовые шедевры архитектуры до нашего времени не сохранились, так как строились не из камня. Дом дворян Шонуровых был глинобитным, что широко применялось вплоть до изобретения бетона.

При таком строительстве каркас из толстых досок с двух сторон обшивался крупной дранкой, которую забивали смесью глины, соломы и конского навоза. Специфический запах навоза полностью исчезал уже через неделю, оставляя лишь едва уловимый аромат сухой травы и чистого поля.

И навоз здесь не просто так… в нем содержатся ферменты и казеин – природный клей. При смешивании с жирной глиной и соломенной сечкой происходит сложная реакция. Навоз выступает, как пластификатор и антисептик. Когда такая смесь высыхает и полимеризируется, она превращается в монолитную плиту, которая по прочности может спорить со среднего качества бетоном, оставаясь при этом эластичной и практически не размокая под дождями.

С внутренней стороны навоз не применяли, а еще гладко штукатурили, покрывая потом краской или обоями. Да, собственно, почти тот же фахверк, только смотрится иначе.

В доме Шонуровых детально прослеживались все присущие этому времени веяния. Большой балкон или скорее терраса второго этажа поддерживалась колоннадой из толстых окрашенных бревен. Крыша была покрыта длинным тесом. Во внутренней отделке предпочтение отдавалось модному в это время сочетанию цветов: бело-голубого с цветом дерева. Какого именно – обычно зависело от достатка. Здесь козетки, кресла и столы парадных столовой и залы были из красного дерева… или же грамотно мореные под него – я не рассматривала дотошно. Тканевые обои в спальнях, картины в золоченых рамах, подсвечники, зеркала, вычурные портьеры, напольные ковры – далеко не самый бедный интерьер. А моя бывшая детская выглядела так просто очаровательно!

И все-таки… все-таки взгляд уже отмечал некий упадок или его начало – в линии верхней террасы просматривался едва заметный излом – просела одна из «колонн? Что-то еще по мелочи…

Через неделю, уже в конце июля, я таки собралась в поездку. Присмотревшись и с легкой душой оставляя детей с маменькой, Дашей и Грушей… и еще кучей народу, который, казалось, только и стремился – услужить.

Разумнее было ехать вначале в Петербург и решить все дела там, что я и сделала. Сила духа, сила воли… тянуло, как на аркане – Нижний, Верхний парк, Ольгин пруд с островами… но в Петергофе из дорожной кареты мы с Юлией Олеговной вышли к вокзалу и стали дожидаться поезда в столицу.

На маленькой платформе было суетно, но только в Петербурге потом я поняла, что и не особо…

Огромный черный паровоз пыхтел, изрыгая из высокой трубы клубы черного дыма и искр. Пахнуло горячим ветром с запахом мазута и угля, заставившим придержать юбки. Послышался свисток.

Мы взяли в кассах «первый класс», как потом его стали звать. Внутри вагон выглядел солидно – латунные ручки, мягкие диваны на четыре-шесть человек, обитые сукном, белый потолок, полки и крючки для багажа.

Уложив небольшой саквояж на полку и присев на диван, я огляделась вокруг и наткнулась взглядом на заинтересованный встречный – господин лет сорока приподнял шляпу… я чопорно кивнула в ответ, раскрывая томик Хаяма. Что впечатлило этого мужчину – внешность или красивое траурное платье, позаимствованное из гардероба маменьки, кто знает… но я еще долго чувствовала на себе его пронзительный внимательный взгляд.

Сразу понимала, что читать вряд ли получится, но и разговаривать… еще в карете я исчерпала все общие с Юлией Олеговной темы. Дама лет пятидесяти – светловолосая, румяная и полная… не толстая, а то самое – как сдобная булочка, она знала много рецептов солений и всё о соседях. Я внимательным образом выслушала последние сплетни, но о себе подробно рассказывать не стала. Теперь мы обе были заняты чтением… или делали вид.

Постепенно вагон заполнился, и тогда колеса заскрежетали, вагон вздрогнул и качнулся, стронулся с места…

Перрон в Петербурге и опять суета – мельтешение юбок, зонтов, лиц, лошадиное ржание и зазывные крики извозчиков:

– Барыня, со всем уважением отвезу! Куда изволите?!

– Пара – это дороже, – глубокомысленно заметила Юлия Олеговна, – однако же, если подъедете на паре, то и ручку подадут, и двери распахнут, придержав.

И я изволила ехать в Императорский банк на паре.

Обоз из Штутгарта с вещами шел где-то там… еще даже не по русским просторам – расстояния, чтоб их! За сохранность я не беспокоилась – охрану обеспечил Вильгельм. Но деньги из тамошнего банка были переведены мною заранее, хотя свой личный счет я закрывать не стала – на него в будущем должны будут приходить деньги с продаж колясок и мясорубок.

Счет Фредерика я не трогала. Именно оттуда поступали деньги из его жалования на мое содержание – ежемесячно. Вполне хватало на еду и прислугу. А попроси я, и муж охотно оплатил бы прочие покупки – просто записывай я на него в магазинах… Но я предпочитала расплачиваться наличкой и своими. Не так и часто что-то требовалось.

Так что сумму, которая должна была поступить на мой счет в России, я знала точно… но в итоге она превысила искомую ровно на стоимость Пряничного домика. Это было сторонним поступлением и мне указали от кого – Королевский дом Вюртемберга. Плюс – траты на клинику Земмельвейса восполнила Ольга Николаевна.

И мне бы радоваться, да?..

Я никогда не вернусь в тот дом. И никогда не вернется туда Фредерик, вышли все сроки. Хотя я продолжала глупо надеяться – где-то глубоко-глубоко в душе. И все равно домик было жаль до слез. Я не оставила в нем ничего своего – подспудно знала, понимала, что не для кого уже оставлять… и все равно – гад же какой! Он полностью отрезал мне путь назад. Вильгельм больше не желал видеть меня на своей земле. Да и пошел… куда подальше пошел!

Из банка я вышла злой.

Предприимчивый извозчик с парой рыжих лошадей, впряженных в карету, ждал. И мы поехали в еще одно место – Адресную Экспедицию при Санкт-Петербургской Управе Благочиния. Там ознакомились с документами, и я получила разрешение на проживание в России. Указать адрес и зарегистрироваться по месту проживания следовало в Конторе адресов при городской полиции.

Именно там мне пришло кое-что в голову…

Пока решалось с моей пропиской, я наблюдала работу младшего клерка, который подшивал бумаги. Он отмерял расстояние линейкой, делал широким шилом прокол в двух местах на каждом листе и протаскивал в дырочки бечевочку. Работа была до крайности нудной и время-затратной. А если учесть, насколько раздут в Империи чиновничий штат, а значит и крючкотворство… можно легко представить себе масштаб проблемы.

Взглянув на часики и на свою попутчицу, я решила вначале перекусить. Заодно пора было посетить дамскую комнату. Так что место для перекуса хотелось бы видеть в высшей мере комфортным. Выбор я предоставила Юлии Олеговне.

– Вы сорите деньгами, милая, – заметила она.

– Вынужденно, единоразово. Назовите место, вы ведь тоже умираете с голоду, – настояла я.

– Во время траура не следует посещать увеселительные заведения, выходить в свет, наряжаться и предаваться развлечениям. Ресторация нам не подходит, раз уж мы без мужского сопровождения… – задумалась женщина, – лихач! Где здесь можно найти трактир, достойный нашего внимания?

– Трактир? – удивилась я.

– В Санкт-Петербурге есть трактиры весьма престижного уровня. Положитесь на меня… вы, как я уже поняла, во многом не разбираетесь, Таисия Алексеевна. Но Елизавета Якобовна доверяет мне, – похлопала она меня по руке ладонью в перчатке.

Это был небольшой зал со свободно стоящими столиками. Белые скатерти, рельефная отделка стен «с резьбой под мрамор», приличная посуда и столовые приборы, официанты в белых передниках почти до пола, пальмы в горшках, идеально чистый пол…

Дамская комната была удобной, еда потом – вкусной.

Следующим пунктом следования стало Министерство внутренних дел, где находилось патентное ведомство. Мне пока нужна была только справка. Условия патентования в Вюртемберге и России, скорее всего, разнились. Здесь даже процедура называлась иначе – выдача привилегии на изобретение. Выяснив условия подачи заявки и попросив записать их кратко на бумаге – боялась забыть, мы все на том же извозчике ринулись на вокзал…

Можно было взять комнаты в гостином доме и переночевать в столице, но, как и собиралась, я написала некоторое время назад мадам Нессельроде. В письме просила об аудиенции именно сегодня вечером – кто же знал, что озарит… Да и не было у меня надежды на скорое решение патентного вопроса, скорее следовало готовиться преодолевать препоны, что было уже почти привычно. Но идея классная! Несмотря на сильную усталость, я чувствовала настоящий душевный подъем.

Даже скупо улыбнулась тому самому господину в шляпе и тонких усах – совпало время нашего возвращения в Петергоф?

Взяв на вокзале коляску, вместе с Юлией Олеговной мы вышли у знакомого по прошлому визиту летнему дому четы Нессельроде. Свою спутницу я попросила подождать на скамейке в садике.

Меня здесь ждали. Наверное. Потому что сразу проводили к тому самому кабинету.

– Мария Дмитриевна! Безумно рада видеть вас! – вырвалось, казалось, из самой души: – Благодарю, что согласились принять… возможно для вас это было не совсем удобно, пришлось что-то отложить ради меня…

– О чем вы? Я получила приказ, – подойдя ко мне, приподняла она мой подбородок пальцами, заставив так выйти из глубокого книксена.

– Приказ? – не поняла я, – письмо… я писала к вам с просьбой об аудиенции.

– Я поделилась этой новостью с Карлом Васильевичем. А вскоре получила высочайшее распоряжение оставить вас у себя и предоставить завтра поутру для встречи с Его императорским величеством, – нервно поправила она кружева, спадающие откуда-то с прически.

– Поутру, – бледно улыбнулась я, – а-а-а – поутру? Знакомо, знаете. И… чем я обязана этому… распоряжению?

– У нас с вами целая ночь, чтобы это выяснить, – проворчала женщина.