Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Глава 21

Ахтырцев оказался беспомощен перед морской качкой. Тот самый случай – безо всякой надежды на привыкание.

Отличный службист, он капитально разгрузил Константина, являясь и секретарем, и порученцем – адъютантом, если кратко. Собравшим на себя еще множество полномочий, что давало возможность молодому адмиралу вникать не только в дела города, но и флота – его боеготовности, снабжения и вопросов, касаемых личного состава. Неукоснительно исполняя регламент служебных отношений, на службе даже наедине лейтенант обращался к начальству исключительно по званию. Только благодаря Ахтырцеву Константин все успевал, не оставляя на сон только три часа в сутки, как отец. И в Николаев хотел бы с ним – привык уже полагаться, но увы…

Капитально изменилось и отношение остальных моряков к «сухопутному», как пренебрежительно отзывались они об армейских. Достойное поведение и что важнее всего – почти энциклопедическая эрудированность, очень быстро заставили уважать этого человека. И вскоре, увидев стройную фигуру в темно-сером, все понимали одно – идет доверенное лицо Великого князя, да и просто человек, достойный уважения.

Костя иногда ловил себя на том, что пользуется адъютантом еще и как справочником. Как известно, «зона покрытия» эрудиции всегда исходит из интересов конкретного эрудита, но интересы эти, к счастью, почти полностью совпадали с интересами начальства.

На музыкальный вечер они отправились прямо со службы, вместе. В приглашении Нахимов в том числе ставил в известность о том, что «мундир не парадный, бальная обувь необязательна».

– Я еще не бывал у господина контр-адмирала. Как и принято, по прибытию на службу в том числе отослал визитку и ему, но время и дату для визита так и не получил.

– Приглашение на этот вечер укладывается во временны е рамки вежливости – вашим представлением не пренебрегли, – успокоил его Константин, – но дело даже не в этом – насколько я знаю, это первый прием, который дает Нахимов.

– Понимаю… здесь возможны обстоятельства. Танцев не будет – и это мне понятно, – явно нервничал всегда невозмутимый Ахтырцев, – но как же тогда? Уличная обувь и снег…

– Хозяева обязательно предоставят возможность привести обувь в порядок, если в этом случится необходимость. Или же ковры будут сняты, – прозревал Константин…

Всегда уверенный в себе лейтенант не просто не был салонным завсегдатаем… Какой-то опыт выхода в свет обязательно имелся – хотя бы прошлый бал. Но однозначно не было опыта таких вот частных приемов.

Размер дома, снимаемого Нахимовым для семьи и правда не давал возможности устроить танцевальный вечер. И ковры действительно были сняты, оголяя паркет. Тем не менее, гостиная, освобожденная от лишней мебели, уже вместила в себя человек тридцать. В основном это были мужчины, но присутствовали и дамы.

Из угощений предлагались различные напитки, горы мясных и сладких пирожков, мороженое и фруктовые десерты. Гражданская жена Павла Степановича оказалась приятной черноволосой женщиной в закрытом бархатном платье винного цвета. С вишневыми глазами, высокой шеей и изящной прической.

Вручив хозяйке большую коробку конфет и поздоровавшись за руку с хозяином, мужчины прошли в залу.

– Господа офицеры! – дал знать Нахимов о появлении еще одного высшего чина.

Константин ответил на четкие кивки вежливым полупоклоном. С обязательными условностями было покончено.

– Отдыхайте, господа, приятного вечера, – ушли хозяева встречать очередных гостей.

– Меня редко принимают за русака, – тихо проронил Ахтырцев, – а каких кровей Павел Степанович?

– Уроженец Смоленской губернии, насколько мне известно.

– А я бы сказал – грек или балканец…

Вечер проходил приятно. Гости угощались, беседовали, слушали исполнение на рояле и скрипке, потом неплохо спел кто-то из дам, исполнил песню на французском языке капитан-лейтенант Синицин – Костя давно уже забыл тот его просчет и пение оценил высоко. Ближе к концу приема хозяйка предложила послушать новинку, ноты и слова которой только на днях получила из Санкт-Петербурга.

– Пускай этот романс прозвучит и как наше с Павлом Степановичем пожелание для всех вас, – улыбалась женщина, указывая на окно, в которое заглядывала неполная, но достаточно яркая луна. Тучи разошлись, давая ей место, на Крым давно уже опустилась ночь, светлая от снега и лунного света.

Первые же звуки заставили Костю внутренне подобраться и замереть, сцепив зубы. Он слышал этот романс дважды – в мужском исполнении во время концерта на Ольгином острове и в Готической капелле…

– … Спокойной ночи, господа, гасите свечи.

Окно раскройте, за окном прекрасный вечер…

Полнокровные бархатистые ноты в малой октаве… верхний регистр особого интереса не представлял. Плотная и густая окраска тембра напоминала любимую им виолончель и пой эта женщина что-то иное, разум не просто отмечал бы особенности ее голоса, но и наслаждался пением.

Но звучало глубокое контральто Рахель, а он, прикрыв глаза, будто наяву слышал свежий голос Таис, легко, радостно и вдохновенно возносящийся к церковному куполу:

– И будут ангелы летать над вашим домом,

Луна рассыплет жемчуга и за порогом

Спокойна будет и тиха ночь-недотрога,

Да будет мир вам и покой… усните с Богом…

Тогда был лучший день… в очередной раз понимал он, но никогда – так обреченно. Один из самых прекрасных в его жизни. Еще той – беззаботной, когда он был счастлив бесконечно, даже не осознавая всей полноты этого счастья и его быстротечности. Будущих сложностей, препятствий и размеров своей глупости тоже.

Горло пережало, и Костя с трудом втянул в себя воздух… что же он делает, черт возьми?! Зачем он это делает?

Плевал тот же Нахимов на мнение общества… да на любое! И счастлив со своей женщиной, родил с ней детей… а он что? Неужели слова неопытной девочки, безусловно… как он мог сомневаться? – продиктованные заботой о нем, может и чрезмерной… Ее живая вовлеченность в его интересы, пускай она не так много понимает в них, приходя к результату не в силу специальных знаний, а возможностями интуиции, может даже гениальной… Неужели это достаточный предлог, чтобы оборвать все вот так – жестоко и бездарно, даже не объяснившись? Причина мучать себя и ее. Ведь она ждет… она ведь ждет еще? Два месяца прошло.

Распрощавшись с хозяевами, они с Ахтырцевым вышли в ночь опять же вместе. Лейтенант в очередной раз проявил исключительную внимательность и деликатность – молчал. Карета доставила одного из мужчин в скромный доходный дом, второго в роскошный гостевой.

Только разувшись, Костя сразу же бросился к письменному столу, достал лист и снял крышку с чернильницы. Слова сами ложились на бумагу:

«Таис, прости мне ради Бога мое молчание! Я люблю тебя бесконечно, я дышу тобой…»

В этом его письме не было лишнего и ненужного сейчас, только чувства, мечты и надежды: о том, каким будет их дом – обязательно с видом на море. И кипарисы… и тот его сон – с качелями! Обязательно качели и обязательно дети – не менее троих, как у Нахимова, но пускай бы не только сыновья, но и дочь.

«… это чувство – иметь собственную семью, свой собственный уголок, в котором забываешь весь остальной свет… в котором я буду жить только для тебя – это чувство необъяснимо…»

Он всегда оказывается мечтал о спокойном семейном гнездышке, где его любят и ждут – с удивлением прислушивался Костя сам к себе.

Внутри бушевали сейчас, разгораясь, искры азарта и творчества, перо с трудом поспевало за мыслью:

«… а еще наш дом будет полон музыкой. Может быть Моцарта – похожей на танцующие звезды или бабочек, порхающих в летнем саду! Возвышенной, чарующей… грациозной, легкой и воздушной – как твои шаги в вальсе. Или пускай Шопен – будто хрустальные брызги, а лучше бы пела ты, Таис. Или я стану играть для тебя, а в саду – те же бабочки и ты в легком платье! Здесь говорят есть одна совершенно удивительная – «адмирал» с пятнами на крыльях, подобным золотым эполетам. Тебе она обязательно понравится…»

Утром он отправил письмо в Штутгарт на имя Анны Алексеевны Окуловой. Где-то в начале марта… максимум – середине его Таис его передадут. На душе было легко и спокойно. Теперь нужно следовать плану, который в том числе должен способствовать тому, что отец станет серьезно воспринимать не только его мнение, но и желания.

Он буквально физически ощущал, как уходит из него не совсем нормальная, но понятная ему и вполне объяснимая потребность в послушании – с детства он старался не расстраивать родителей, потому что очень любил их. Отсюда вероятно и боязнь открытого конфликта, страх получить осуждение или даже вражду вместо их любви. Но даже это уже не пугало так сильно, потому что он больше не станет переть напролом, будет действовать умнее…

Оказия с судном представилась только через три дня и все эти дни он поражался своей трудоспособности. Даже странно, как много в нем оказалось сил. Как стройно приходили мысли, как кипел мозг идеями и решениями. Может потому, что в ее письме были и еще слова – что верит в него, что только ему по силам совершить почти невозможное…

Итальянец принял его на борт, как частное гражданское лицо и за смешную плату – сам шел в Николаев, а потом и Одессу. Торговал тканями и будто там даже было что-то особенное, но Костя не особо вникал, хотя слушал шкипера внимательно, вежливо поддерживая беседу – тот говорил по-русски, перемежая речь итальянскими возгласами и выразительно жестикулируя. Шли в отдалении, но и в виду берега, яркой белой линией отделяющего на горизонте черную воду от серого неба.

На воде было холодно, хотя оделся он тепло – гораздо холоднее, чем на суше, потому что ветер… который, к счастью, им способствовал. Костя принял это, как добрый знак.

Мимо Очакова прошли в лиман – продолжение Южного Буга и поднялись по нему вверх – к Николаеву, с тревогой наблюдая быстро темнеющее небо. Тускло поблескивал у берегов тонкий ледяной припай, но исхоженный кораблями фарватер оставался сравнительно чист. Ледяное крошево, если оно и было, быстро уносило к морю речным течением.

В Николаеве было красиво – падал снег. Не метель, но крупные мохнатые снежинки одна краше другой опускались на крыши зданий, устилали собой набережную и мгновенно таяли, исчезая в темной воде.

Прощаясь, пожилой итальянец отметил, что эта зима случилась на удивление теплой – даже не встал полностью Днепровский лиман. Значит следующая может быть особенно лютой… а такой тихий снегопад, как правило, бывает с последним снегом. И вскорости пойдут оттепели, но обязательно с сильными ветрами – для весны еще не время. Еще будут заморозки, а может и морозы, но снега больше ждать не следует…

Костя почти не слушал его. Поблагодарил, прощаясь. Теперь нужно было найти Загорянского. Крепче запахнув меховой плащ и вплетая цепочку своих следов в общий узор, он направился вдоль белоснежной набережной…

Встретились тепло. Остаток этого дня решили посвятить друг другу, но искать для разговора трактир или ресторацию не стали – Сергей пригласил Костю к себе.

– Посмотришь, как живу… прикупил недавно недурную софу, так что и спать тебя уложу с удобством – кровать у меня так и вовсе замечательная. Сменю только постель… а готовить сам умею, Костя. Что ты все молчишь?

– Дай дойдем… столько всего нужно сказать – соображаю с чего начать.

– А-а! Ну давай тогда – соображай, – радовался другу Загорянский.

Дом, половину которого он снимал, оказался небольшим, но вполне еще крепким. Половина эта состояла из просторной прихожей, двух комнат и кухни с плитой, вмонтированной в небольшую печь. Кухню Сергей использовал и как столовую. Везде было безупречно чисто, будто как раз сегодня он ожидал гостей – ни пылинки, идеальный флотский порядок. Крашенные доски пола сверкали, как и оконные стекла, как и стены, будто выбеленные только что.

Уже скоро в печке потрескивали поленья, быстро отдавая небольшой комнате тепло. У окна на столе, накрытом белой скатертью, на специальной деревянной подставке исходила аппетитными запахами большая сковорода с кровяной колбасой и жареными яйцами. Розоватое сало, крепкие соленые огурцы и капуста, вяленая свекла в меду, большая гроздь янтарного винограда, ломти горячего еще хлеба и темное вино в кружках дополняли натюрморт.

– Приступим? Давай за встречу, – разложив приборы, сев за стол и расстелив на коленях салфетку, поднял свой «бокал» хозяин: – И не сомневайся – ешь… все это бесподобно вкусно. Предельно просто, но действительно вкусно. Еще борщ есть – сам готовлю и недурственно, но он и вовсе не под вино… а водки у меня нет.

Насытившись, сходили покурить, а потом убрали за собой. Загорянский споро вымыл посуду и, вытерев ее чистым полотенцем, сложил в буфет. Огляделся еще раз… прошелся ветошью по столу…

– А теперь слушаю тебя внимательнейшим образом.

Проговорили до темноты.

– Я хорошо знаю этого мастера, – размышлял Сергей, – и знаешь, почему он из кожи лезет, чтобы шить шлюпки безупречно? Старшего сына учит в Европах. Остальные дети работают с ним – на них не хватило и не хватит. Все надежды семьи на лучшую жизнь возложены на старшего. И я уверен – тот так же лезет из кожи вон и обязательно выучится. А вообще я не люблю подобные темы, предпочитаю судить о каждом человеке отдельно. Здесь же вопрос такой – мутный… то ли они пальто украли, то ли у них… главное – замешаны в плохой истории. Просто потому, что евреи.

– А разве я чешу всех под одну гребенку? – удивился Костя.

– Не всех… но согласись – успехи иноверцев, особенно финансовые, выглядят несколько даже… оскорбительно, – усмехнулся Сергей, – смириться с ними или же просто понять – откуда что, кажется чем-то немыслимым. А ведь все может быть проще некуда – живущие в странах, куда попали не по своей воле и окруженные неприязнью аборигенов, ограничивающих их в выборе профессии в том числе… они придают огромное значение образованию. И это логично, согласись? В агрессивной среде можно выжить только максимально используя мозги. Ведь и у нас, и в Европах жизнь каждого сословия определяется его рождением: аристократ ты… и учиться тебя обязательно отправят, хотя это чистая формальность, поскольку и без учебы жизнь твоя уже определена… купец ты – научись считать, остальное без надобности. Крестьянин – и вовсе забудь про учебу. Здесь же мало того, что иноверцы, «продавшие Христа», так и вовсе… какое-то новое сословие, зарабатывающее исключительно своими способностями и умом.

– Ты заранее оправдываешь все без исключения их действия?

– Воров не оправдываю, место им – каторга. Но они в этом своем занятии не имеют национальности – тот же Грейг… Или ты думаешь – только он и воровал? В Южной группировке творилось, а может и сейчас творится не менее страшное, главных интендантов не успевают менять и ничего… ничего нельзя с этим поделать, потому что рыба гниет с головы. Потому что ворует командование и уже неважно какая там фамилия. Оставим это… – выдохнул раздраженно Сергей, – беспредметный разговор. Ты должен составить мнение сам. Вот завтра пообщаешься с Рафаловичем и составишь. Лучше расскажи о себе… как там Ольга Николаевна в замужестве – благополучна? – резко сменился тон его речи, сразу став почти безразличным. Будто простая вежливость. Но в молчании, последовавшем за этим, буквально звенело нетерпеливое ожидание.

Костя отлично понимал – чего.

– У Ольги все прекрасно, здорова. А у тебя есть женщина, Сергей? Здесь и сейчас – есть женщина?

– Если ты о женитьбе, то случится это нескоро, если и вовсе случится. Нет – ничего серьезного, – разочарованно хмыкнул Загорянский, – захаживает одна особа… к обоюдному удовольствию и только. А у тебя с этим как?

– А я слишком на виду весь, да и некогда – взвалил на себя… иногда даже думаю – по силам ли? – печально признался Костя.

– Не попробуешь, не узнаешь, – отстраненно кивнул Загорянский, – выйдешь курить на ночь?

Они еще постояли перед сном на улице, набросив на плечи плащи… вернувшись, стали дружно стелить постели – хозяин уступил гостю спальную комнату, сам же устроился в гостиной на новой софе.

Следующим утром на малую верфь Рафаловича также отправились вместе. А скорее, там был просто большой сарай у воды. Рядом еще какие-то постройки, как потом оказалось – склады с древесиной.

Внешностью своей хозяин верфи не впечатлил – в простой рабочей одежде, испачканной живицей, невысокий, худощавый и с длинной, не особо опрятной негустой бородой. На вопросы о шлюпочном строительстве отвечал со всей готовностью, граничащей с раболепием – Костя сразу же передал ему самые лучшие пожелания от Лазарева.

Казалось, никаких секретов Шауль Иосифович не держал, честно рассказывая обо всех этапах сшивки. Водил за собой, показывал… На верфи была устроена дровяная печь и трудилось еще с десяток человек, судя по всему – родня.

Костя выказал большую заинтересованность и даже делал для себя записи. Ходил, смотрел, изучал наощупь, расспрашивал снова и снова, уточняя малейшие детали.

– Не собираетесь перебраться со временем в Одессу… или тот же Очаков, к примеру? – поинтересовался, уже прощаясь.

– Нет и никогда не будет такого намерения, – враз посерьезнел мужчина, – не сомневайтесь, заказывайте – мы всегда останемся здесь, под защитой Михаила Петровича.

– А в чем именно заключается его защита?

– Дети, господин хороший… здесь только я и спокоен за своих детей – им не грозит рекрутчина, поскольку трудятся они на благо и в интересах российского флота, – заученно отрапортовал Рафалович.

– Не только… поскольку не бесплатно же? – вежливо уточнил Костя.

– Бесплатный труд ничего и не стоит, – согласился мужчина, – но поверьте – я мог бы иметь много больше, много… материал использую самый что ни на есть лучший, а он дорог чрезвычайно.

– А если сроки службы вдруг изменятся… до семи лет, к примеру? Так же станете прятать от нее детей?

– И малышей перестанут хватать? – вскинулся мужчина.

– Малышей? – не понял Константин.

– Хорошо, хорошо… тогда и смотреть будем, – отвел взгляд собеседник.

– Говорите, малышей? По какому праву, кто и насколько – малышей? – насторожился Костя.

– Десяти-двенадцати лет… – обреченно вздохнул Рафалович, – но Михаил Петрович обещал защиту – напомните ему, будьте так добры, а то в этом году станут забривать из западной полосы…

Дальше Костя так и не смог добиться сколь-нибудь внятных ответов, только «откуда же нам знать», «зачем-то же делают так», «маленькие мы люди, не нашего ума дело».

– Что скажешь? – устало поинтересовался он потом у Загорянского.

– Пока ничего, но и мне уже любопытно. Набором рекрутов занимается ведомство при Гражданском губернаторе. Не знаю – создано ли уже на этот момент Рекрутское Присутствие, но видимо и впрямь сей год набирают из западной части империи.

– Забривают? – уточнил Костя.

– В полголовы до нуля – в целях предупреждения побегов, – кивнул Сергей, – на местах за прием рекрутов отвечают военные приемщики – младшие офицеры, как правило. Больше ничего об этом не знаю.

– Еще командируются генералы свиты Его Императорского Величества и флигель-адъютанты, дабы наблюдать порядок и делать выбор людей в специальные рода войск, – озадаченно бормотал Костя, – и о том, чтобы хватать совсем детей, речи не идет – зачем бы? Ни о чем подобном я даже не слышал. Инсинуация?

– Непохоже на то… просто не посмел бы. Да и понятие это – «малыш», может оказаться размытым. Для родителей все мы дети. Но думаю, что подробности должен знать Лазарев, ведь Николаев не имеет гражданского губернатора.

– Верно… обязательно поинтересуюсь.

Костя задержался в Николаеве еще на пару дней, уже понимая, что первоначальной цели не достиг. Невозможно составить мнение о социальном явлении, наблюдая только одного его представителя. Который, ко всему прочему, всячески демонстрирует свою лояльность и преданность. Причины такого поведения он уже понимал и ни в коем разе не осуждал Рафаловича – тот был зависим. Как зависел и сам он от решений отца, все еще зависел…

А чтобы защитить детей, еще и не такое пойдешь, особенно когда возможности ограничены – это понятно.

Провожая друга в Севастополь и прощаясь с ним на причале, Сергей все же не выдержал:

– Костя… что там Таисия Алексеевна? Всего пару слов о ней.

– С тех самых пор так и не видел ее и полных сведений не имею. Знаю только, что здорова… но это месяца два назад, – сухо отрапортовал Константин.

– Пускай хоть так, – поскучнел Загорянский, – вспоминаю, знаешь ли, ее и часто – случилась так вдруг! Как самое светлое пятно в моей жизни, может и единственное… но это уже неважно. Доброго тебе пути, – чуть оживился он, заставляя себя очнуться от воспоминаний: – Будто бы обещают спокойное море, во всяком случае, в ближайшие дни, пока снег еще не стаял. Потом возможны сильные ветра. А посудинка надежная, – оценил он очередного «купца».

И признался, уже широко улыбаясь: – Паровик свой люблю, но по парусам порой скучаю просто ужасно!

Когда Костя взошел на борт, Загорянский сделал под козырек и долго еще стоял на причале, глядя на уходящий к морю парусник.

Костя отвернулся первым, рассматривая проплывающий мимо город. Черт знает… но чувство, будто он в чем-то виноват перед другом, не отпускало.