Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Родители… их владения… баронский юнкер – не титул, статус подчиненности суверену. С шести лет Отто определен в берлинскую детскую школу, где воспитание велось со строгим соблюдением педагогических принципов Песталоцци… – здесь Фредерик отвлекся, с трудом припоминая – кажется… концепция щадящего образования, где изучаемые предметы рассматриваются больше, как средство развития способностей, чем средство приобретения знаний.

Отогнав молнией промелькнувшие в голове личные воспоминания, лишние сейчас, продолжил…

Через шесть лет была гимназия, но здесь науки Отто не давались и его перевели в следующую – на пансион (круглосуточный присмотр) к одному из учителей. По окончанию гимназии он блестяще владел французским и английским языками, что скорее было результатом хорошего домашнего образования. А что касаемо наук… вынес кое-какие знания только по части истории. Поступил в Геттингенский университет.

Фредерик сумрачно усмехнулся, все же разрешив прорваться собственным воспоминаниям о детстве и юности.

Он так и не простил их отцу. Может из-за того, что тому это и не было нужно. На похоронах больше жаль было бабку, хотя, еще находясь в здравой памяти, та делала вид, что не замечает его. Отца и его мать хоронили в один день – ветренный и пасмурный. Глядя на осунувшиеся и почти неузнаваемые после смерти лица, Фредерик отлично помнил, что на похоронах горячо любимой матери не был и не по своей вине. Только это, а не нынешняя утрата… а может сильный ветер ко всему, и вызвало злые слезы.

Сиротскую горечь полной мерой ощутил только рядом с Таис, как-то разом осознавая, что, кроме нее, у него больше никого не осталось. Плакал об этом и тайком целовал ее волосы.

Ну… хоть что-то отец сделал для него, хотя бы своей смертью, дав возможность стать к ней чуть ближе, пускай только на минуты.

Небольшое наследство, а именно – дом в Штутгарте, сейчас уже не имело значения. Благодаря подарку короля, своим способностям и дипломатической должности, он уже вполне мог содержать себя и семью на неплохом уровне. В дом же сразу пустил жильцов. Братьям отошли старое и новое поместья, что несопоставимо…

Отмахнувшись от ненужных мыслей, вернулся к Бисмарку.

Знаменитый профессор Гуго принял того на свое попечение по просьбе родственников студента, но по прошествии трех лет вынужден был признаться, что в своей аудитории его не видел ни разу, впрочем, как и остальная профессура. Вместо учебы жизнь юноши наполняли попойки, кутежи, бесконечные дуэли, безобидные, а подчас и дикие выходки. Он дрался за это время двадцать восемь раз, а ранен был только единожды, но виртуозности достиг не только в этом – перепить его также никто не смог. А когда дело доходило до какой-нибудь дикой выходки против мирных бюргеров, Бисмарк был всегда зачинщиком и вожаком. С ним опасно было иметь дело…

Оторвавшись от справки, Фредерик широко улыбнулся, а потом и рассмеялся. Удивительно… а что – можно было и так?

Ну и… что же дальше?

А дальше был перевод в другой университет, после него служба в Ахене, но и там Отто умудрился попасть в немилость, отчего вынужден был поступить на военную службу – больше никуда не брали. Оставил ее вскоре из-за смерти матери – пришлось заняться своими померанскими поместьями… тут они перечислялись. И здесь, казалось бы, Отто Бисмарк наконец нашел себя, показав сметливым и практичным землевладельцем. Но полностью не остепенился, и вскоре окрестные юнкера прозвали его «бешеным».

Членство в Объединенном прусском ландтаге… Первое же его выступление против либералов, требующих от короля утверждения конституции и бо льших свобод, ратующих также за объединение Германии, оказалось ужасно скандальным. Бешенный юнкер моментально прослыл бешенным депутатом. Что еще о нем? Весьма красив, еще не женат, но уже есть невеста… ее имя.

Фредерик продолжал мечтательно улыбаться, глядя в никуда… или внутрь себя? Он по-хорошему завидовал этому человеку – у него было детство и была юность. Внутренне независимый и бесконечно свободный, он способен был и совершал самые дурацкие поступки. И конечно же, для его родителей это стало разочарованием, но не причиной для отлучения Отто от семьи и наследства. Не лишило его родительской любви. И вскоре женится он, скорее всего, также по любви, а не из-за срочной необходимости спасти чью-то репутацию.

С какого именно момента у него-то все пошло не так и не туда? По какой из причин, сейчас заставляющих сердце сжиматься от тоски и зависти?

Глава 20

Константин вел записи.

Изначально задуманные, как дневник наблюдений, постепенно и нечаянно они становились чем-то иным. Специальная тетрадь в верхнем ящике стола почти каждый день извлекалась им и вместе с очередной сухой записью привычно уже принимала в себя дальнейшие мысли, предположения и размышления.

«…Сего дня, 14 января, свечение над башней приняло вид струящихся на ветру языков пламени. Вместе с формой изменился и цвет, став гуще и насыщеннее: ныне бледно-лунные оттенки существуют лишь по краям, центр же отчетливо голубого цвета. Что весьма зрелищно и вызвало определенный ажиотаж в севастопольском обществе и даже, несмотря на изрядную силу ветра, массовые гуляния на променаде, коим является здесь Екатерининская площадь.

Как показали предыдущие наблюдения, подобные изменения указывают на усиление зимних штормов в течении ближайших полусуток. Кроме того, то же явление, но в виде неопрятного светящегося пучка наблюдалось мною на храмовом кресте.

Полагаю, подобное сияние возможно на заостренных концах разных достаточно высоких предметов. Это вполне согласуется с ломоносовскими описаниями насыщения воздуха природным электричеством и зависимости его от расстояния над землей или водой. Предметами, собирающими его, могут быть те же корабельные мачты, к примеру, но предпочтение всегда получают навершия из металла. (Подумать о подобном же украшении – шпиле для здания будущего Морского собрания. Просматриваясь одновременно с возвышенностью храма, он даст более полную сравнительную картину)».

«Сего дня – 15 января предположения мои оправдались: шторм усилился и значительно. Курс ветра при этом изменился и подверженность подножия фортов разрушительному натиску волн при переходе его к норд-осту теперь подтверждена моими личными наблюдениями (заградительный мол необходим!). Кроме того, кажется, выяснилась причина свечения храмового креста – отец Иннокентий подтвердил, что здесь нет громоотвода… или же правильнее – молниеприемника по подобию того, что установлен был еще в прошлом веке на Петропавловском соборе, а на это время – уже на многих изрядно возвышенных зданиях империи. (Настоять на установлении в целях безопасности. Шпиль Морскому собранию без надобности)».

«…20 января. Штормовой заряд теряет силу. Местное общество утверждает – этот был одним из самых мощных за последние годы (узнать – существует ли задокументированная статистика). Над Малаховской башней еще держится слабое свечение, но только в виде бесформенного голубовато-лунного тумана, что невольно внушает мысль о его полной безопасности. Или это скорее ощущения, но притяжение этого места для меня неоспоримо. Разум борется с желанием оказаться ближе и ощутить это свечение на себе (огни Святого Эльма никогда не несли в себе опасности, а явление здесь суть одно). Прошлые смерти произошли, скорее всего, во время «пламенного» проявления, возможно сравнимого своей силой с ударом молнии. И здесь страшно даже представить мощь, когда-то принимаемую в себя кабелями.

Разум, к счастью, все еще преобладает во мне.

Максимилиан полагает, что желание это – следствие моего отчаяния, которое он будто бы видит, но причин ему так до сих пор и не знает. Но он неправ – никогда я не был подвержен этому греху, как и желанию покончить с жизнью. Глупость!»

«Короткий штиль. Редкое явление зимой. На море настолько мерзкая зыбь, что лучше бы штормило и Михаил Петрович согласен со мной – корабли продолжат стоянку. Странно, но мы с ним почти не разделяем обязанности на мои и его, хотя они легко подлежат распределению. Моя забота, это город, его устройство и благополучие. Лазаревская – флот. Но это уже ни разу не так и я рад этому. Чрезвычайно.»

«Февраль в самом начале и Крым укрыло снегами. Дальние яйлы видятся гигантскими сугробами. Пуржит почти ежедневно и наблюдать это любопытно – все вокруг бело, но только не вода. Здесь полная чернота и невольно приходит на ум название моря – сейчас оно и вправду чернее черного. Хотелось бы сюда моего Шкурятина с его бескомпромиссностью на этот счет. Но сама картина красива, особенно если наблюдать ее с высоты – контрасты всегда привлекали меня, а здесь они восхитительны: идеально черное и безупречно белое. Но только сразу после метели – потом снег темнеет, становясь излишне влажным и испачканным печными дымами».

«У нас несогласия с Михаилом Петровичем. Он категоричен в своем нежелании отменить на всем флоте телесные наказания. Считает, что вперед этого должна появиться достойная им альтернатива. Я сразу и замолчал по этому поводу, но не потому, что уступил. С ним я многому учусь, в том числе дипломатии личных отношений. Человек он мудрый, опытный, но чрезвычайно тяжелый и бескомпромиссный. Надеюсь и его научить кое-чему – способности к компромиссам для начала. Впрочем, его добровольное решение напрямую зависит от ответа императора на мое письмо. Там есть вариант для Лазарева».

«Получил ответ из Петербурга, от отца и сейчас в смятении… не могу спать и думать о чем-то еще, стал курить еще больше. Но, пожалуй, это не для бумаги… К счастью, здесь есть Максимилиан».

Пробежавшись взглядом по последней записи и оставив чернила просыхать, Костя встал и приоткрыл оконную фрамугу, закуривая опять…

В голове творился сумбур, мысли прыгали. Что здесь сказать, если даже не получилось изложить их на бумаге, что всегда помогало, систематизируя и упорядочивая размышления. Но не в этот раз. Отец впервые так открылся ему, а что сделал это в переписке, говорило о том, что в первую очередь император нуждался в этом сам. Нуждался в понимании и поддержке, ни в коем случае не оправдываясь, но рисуя ситуацию предельно откровенно.

К тому же, некие строки его письма самым удивительным образом перекликались с письмом Таис, которое было убрано Константином в дальний ящик. Он научился не тянуться к нему всякий день, цепляя взглядом это ее «целую тебя…» и намеренно игнорируя все прочее.

Больше месяца не мог заставить себя написать ей. Начинал несколько раз и бросал это занятие. Пришлось бы отвечать на всё, написанное ею, а он до сих пор так и не решил, что это было. Лицемерить, делая вид, что все прекрасно, не мог и не хотел. Выяснять же отношения на расстоянии и указывать женщине, ожидающей ребенка и нервируя ее этим, считал непозволительным. Пускай уж лучше молчание, оно всегда неоднозначно.

Что сама Таис в порядке, он знал из писем сестры. Та будто бы нечаянно, вскользь, но всегда упоминала о ней. Пускай пройдет время – решил он...

Но вот отец ответил, и в целом ответ этот должен бы радовать. И радовал бы… если бы не новые унизительные подробности, которые створились в чем-то с письмом Таис. Ну не получалось у него не принимать это во внимание, списывая на простое совпадение!

И он ворочал и ворочал в голове свои мысли, пытался занять себя всеми силами, но теперь это больше не работало.

И даже так ожидаемый им фортификатор, прибывший вместе с императорской курьерской почтой – военный инженер Степан Алексеевич Чернявский вместе с инженер-полковником Карлом Ивановичем Бюрно, оказавшемся вполне уже российским боевым офицером, разве что родившемся на Сардинии… Оба они готовы были не просто доработать уже готовые батареи, но и рассмотреть предложения Великого князя относительно всего комплекса севастопольских укреплений.

Однако Константин все откладывал эту встречу. Понимал, что сейчас способен сосредоточиться только на чем-то одном.

– Господа… Карл Иванович, прошу вас ознакомить коллегу с изначальным проектом и готовыми на этот час результатами фортификационных работ. Обустраивайтесь пока и жду вашего мнения, Степан Алексеевич… вашего общего мнения. Без этого не вижу наш будущий разговор предметным, – нашел он будто бы разумный предлог.

Но и на самом деле занятий, кроме этого, у него было предостаточно – к примеру, строительство верфи Константин взял под свой жесткий контроль и сейчас все силы брошены были туда. Всякое строительство в городе прекратилось, продолжалось только внутреннее устройство будущего Морского собрания. Лазарев ворчал:

– Денег на это не дают, и мы все из кожи лезем, чтобы внутреннее устройство здания отвечало наружному.

– Но вы и замахнулись, следует признать, Михаил Петрович, – не прятал улыбки Великий князь, – бальная зала из белого мрамора с пилястрами из розового через два этажа… паркетные полы, двери красного дерева с бронзой…

– Давно бы пора устроить такое заведение в Севастополе и дать молодежи нашей прибежище, где они могли бы провести время приятно, – довольно щурился тот, – оно удалит их, надеюсь, от кондитерских и трактиров, а это не безделица как для нравственности, так и для самой службы.

К весне внутренние работы должны были закончиться и город ждал Большого весеннего бала. Тогда все силы и средства будут брошены на сухой док – строил планы молодой губернатор.

Промаявшись пару дней, он еще раз прочел отцовское послание, где разрешалось абсолютно все, им задуманное. Правда не все прожекты император готов был финансировать в полной мере, предлагая растянуть их по времени. Откровенно объяснял причины, от которых у Кости кровь рвала виски… нет – ему нужно было обсудить все это, поделиться, иначе…

Максимилиан не был чужим ему человеком, более того – отец благоволил ему и доверял. И во многом из задуманного Константин собирался положиться на него. Да и зачитывать все послание целиком не собирался.

Захватив его и письмо Таис, он направился в соседний номер. Встав перед дверью, еще минуту раздумывал… из-за двери послышался кашель. Не длительный и мучительный, полностью изматывающий приступ, как раньше, а короткий и сухой. Насколько это лучше или хуже, Костя не знал, но… Макс опять чувствовал себя не совсем хорошо.

Он дисциплинированно пил травы и вылеживал положенное на жаркой лежанке в черном песке – это дело оборудовали в доме капитана 2 ранга Иванова, командира 44-пушечного фрегата «Кагул». Отдыхал потом, пил чаи с плюшками, не на шутку сдружившись с семьей капитана – его матушкой, теткой и двумя малолетними детьми. Женщины окружили Максимилиана заботой и рады были разнообразить вечера с интересным собеседником и просто красивым мужчиной. К тому же, тот приходил не с пустыми руками, балуя детвору.

– Скучаю ужасно по своим – Мэри, Никки… Жени совсем маленькая еще – полутора лет всего, – признавался Макс Апполинарии Тихоновне – доброй тучной даме, отводя повлажневший взгляд в сторону.

Костя тогда расстроился вместе с ним – Макса, по-видимому, опять начали посещать нехорошие мысли. Возможно, даже о том, что больше никогда не увидит своих детей. Не слабость и трусость… никогда Костя не упрекнул бы его в этом, потому что мог себе представить… да нет – знал! Как подспудное, тщательно скрываемое даже от себя самого… то, что давишь в себе всеми силами – умеет в свою очередь давить изнутри, подчиняя себе и отравляя душу.

Стукнув в дверь, подождал пока Макс отопрет ее. Проживая в гостином доме, пусть и самого высокого уровня, оба уже приобрели эту привычку – обязательно запираться изнутри.

– Проходи… ты опять курил? – заметил Макс, – то-то дамы к тебе уже не так благосклонны – не аппетитен.

– Предпочитаю сам дарить благосклонность, – пробормотал Костя, – я к тебе по делу, Максимилиан, неотложному и важному. Присядем? Возможно, это надолго… прости.

– Слушаю со всем вниманием, – присел зять в кресло, расправляя уютный бархатный халат, наброшенный на белоснежную рубашку и домашние брюки.

– Выслушай… – глубоко вздохнул Константин и пробежался взглядом по строкам, написанным четким каллиграфическим почерком. Легкий наклон вправо, одинаковая высота букв, написанных правильно, слитно – знакомый отцовский почерк. Нашел нужное место и прочел про себя еще раз:

– «… к тому времени воровство и неподчинение достигли таких размеров, что только войной на них и идти. Я было и думал уже об этом и в глаза высказал Грейгу... Ты знаешь меня, сын. Но я, государь великой Империи вынужден был молча выслушать настоящий ультиматум и отпустить врага живым и невредимым. Здесь без подробностей, но ты уже можешь представить серьезность угроз, высказанных мне в лицо. Учтивым тоном, но от этого я чувствовал себя еще более бессильным и униженным. Грейг обрисовал полную картину того, что будет, если я посмею. И я не посмел, Костя. Моя гордость ничто пред интересами Отечества, а они были бы затронуты напрямую. Слишком крепкими связами обросли тамошние купцы, превратившись в полных воров, слишком зависим я сейчас от банкиров.

Это долгий разговор и возможно – когда-нибудь… Когда-нибудь мы вместе решим и банковский российский вопрос и вопрос хлебного пути в Европы, но уже не через Одессу, лишив греческие и еврейские дома прибыли за наш счет. Но сейчас выхода я не вижу – путь из хлебных губерний до портов Балтики бесконечно долог. Он невыгоден потому, что ужасно медлителен. Вот вкратце тебе причины, по которым мы имеем некоторые финансовые трудности. С которыми, впрочем, справимся. Просто потому, что обязаны это сделать…»

Чуть подумав, зачитал Максу последний абзац, остальное только обозначив и все равно горя стыдом. Отцовский позор чуял своим. Его унижение – личным оскорблением.

Максимилиан молчал, серьезно глядя на него.

– Верно молчишь, слушай же дальше, – взволнованно кивнул Костя, раскрывая письмо Таис и находя в нем то самое место. Так же зачитывал не весь текст, а только выжимки из него, ключевые фразы: – «…но основное – деньги, всегда деньги. Всегда и всё упирается в них… в числе заводчиков и промышленников есть евреи… став соучредителем акционерного общества, к примеру, и внеся часть необходимого капитала с получением процентов от дохода… Или же государство выкупит потом полностью выстроенный объект, несколько переплатив – дорога ложка к обеду. Думаю, что эти люди пойдут навстречу и рискнут своими деньгами за возможность для своих детей быть допущенными когда-нибудь в общество. За малую толику уважения к уму, хватке и желанию помочь, если оно случится.

Допустим, таким примером могло бы стать строительство железной дороги из Москвы в Крым. Или из любого другого города, расположенного ближе, который станет основным местом для организации поставок всего необходимого войскам, да и просто жителям Крыма и западных губерний. Также налаженное сообщение оживило бы и придало новые возможности угольной Юзовке, возможно соединив ее в дальнейшем с Курским железом или же железными рудниками Херсонской губернии…».

Выдохнув, Костя уставился на Максимилиана, сам не зная с каким чувством – надеждой, отчаянием?

– Что скажешь, отчего молчишь? – не выдерживал он сосредоточенного молчания зятя.

– А что здесь?.. Твой отец гениален – я всегда это знал. Настолько элегантно и… хмм – жестоко в то же время? Проект грандиозен! Хитростью заставить вложиться всеми имеющимися средствами, а затем просто поставить перед фактом…

– Не думаю, Макс, – прервал его Константин, – здесь совсем другое.

– Считаешь? – жестко усмехнулся Макс, – другого здесь быть просто не может и если ты не понимаешь этого, то уже проиграл. Так устроен мир, и так устроен человек, Кости – победитель забирает все. Кто-то должен быть безусловно сильнее, на свое усмотрение одаривая милостью или добровольно жертвуя. И только он ставит условия и выдвигает требования, а иначе он уже проиграл – прямо сейчас или в будущем. Неважно – ближайшем или далеком. Прости, но твой отец опомнился вовремя и имеет в виду как раз…

– Не готов обсуждать это в философическом плане. Что ты скажешь о практическом использовании идеи?

– Повторюсь – она гениальна. Это золотое дно и имей я достаточный капитал, непременно взялся бы, но цель ведь иная? Вернуть награбленное. Это сложно и требует обсуждения с грамотным законником – обмануть еврея, это знаешь ли… та еще задача.

– Отец человек чести несмотря ни на что. К тому же незаконные действия в итоге не будут одобрены за границей. Мы прослывем бесчестными и способными к воровству, уподобляясь этим противнику. Я ясно зачитал тебе самую мысль – речь должна идти о сотрудничестве, но с безусловной выгодой для империи.

– Хорошо. Проживем с этим ночь и подумаем. Но я вдохновлен, Кости… определенно – вдохновлен, – вскочил с кресла и прошелся по комнате Максимилиан: – Вот к примеру… все пассажирские перевозки будут принадлежать строителю.

– Отдать земли государства под строительство и уступить всю выгоду? – не понял Константин.

– Это значит – выпотрошить до основания, Кости. Это уже не просто лить рельсы и строить паровые рельсовые тягачи… это еще и заводы по строительству вагонов, кроме всего прочего. Я изучал этот вопрос – ты знаешь. Здесь такие расстояния… перевозки должны быть комфортными, нет – роскошными! Я уже вижу подобный вагон! Ну и попроще также – непременно, но это потом – позже… само попросится. И да – непременное условие: в случае любых военных действий, которые ведет империя, контроль залюбыми перевозками переходит к ней. На время ведения этих действий.

– Разумно, с этим думаю согласятся.

– Но речь ведь о грузах, не так ли? Тяжелых грузах. Твой отец гениален – не устану это повторять! Речи об этом еще не шло нигде – железная дорога всем видится пока еще только удобной каретой, быстро бегущей по рельсам. Разве что почтовые вагоны? Так! Право на грузовые перевозки также должно принадлежать государству. Но если оговорить этот пункт, то сразу станет ясна вся подоплека. Здесь нужно думать… И все же главное преимущество знаешь в чем? Железная дорога будет стоять на имперской земле, ее нельзя дать выкупить. Соответственно и управленческий контроль над ней возьмет на себя империя… или разделит это право, заранее оговорив учреждение акционерного общества с основным пакетом в руках государства. Но даже тогда уже не они – мы их будем держать вот так, – сжал Макс кулак, – ставить условия и выдвигать требования. Согласятся – поверь мне! Выгода перевесит любые иные соображения, да я и сам пока еще не полностью осознаю ее масштабы, – взлохматил мужчина кудрявые вихры, став похожим на мальчишку с горящими азартом глазами.

– Нужен надежный законник. Чтобы разбирался в том числе и в европейском, и в банковском праве. Есть у тебя такой? – решился Костя.

– В Петербурге. Есть конечно! Выпишу, но это долго, да и прощупать бы перед этим местных банкиров... Нет, нельзя – уже проработанное до мелочей, предложение должно рухнуть на них, буквально ошеломив! А еще у них должны быть конкуренты, а у нас выбор. За подобную возможность должны бороться, а не милостиво принять ее. Одесса это или же… где еще держат еврейские капиталы?

– Об одесских наслышан, об иных ничего не скажу. Нужно узнать… но как, где? – мучительно тер лоб Костя, – отложим это. Вначале законник и твердые условия… возможно какие-то уступки помимо финансовой выгоды. Может быть расширить черту оседлости, разрешить прием в университеты… или что-то еще – я мало знаю об этой стороне дела. Не готов обсуждать! – встал он и двинулся к выходу. Остановился, вспомнив: – Ты прекрасно рисуешь и все знаешь о железной дороге. Сделай рисунки того – роскошного вагона, раз уж ты их видишь… Это станет не самым слабым аргументом, если что. Покойной ночи, Макс!

– Издеваешься! – весело откликнулся тот.

Назавтра Константин задал вопрос Лазареву, не желая ходить вокруг да около:

– Михаил Петрович, насколько мне известно, представителей еврейской общины ни в Севастополе, ни в Николаеве нет – по известной причине. Действительно это факт или же для кого-то сделано исключение? Мне необходим простой разговор… практически беспредметный – хочу быть в курсе происходящего. Если в ближайшем окружении нет никого, то, возможно – Симферополь? Вы не в курсе дела случаем?

Лазарев помолчал, пристально глядя на него. Пожал плечами, упрямо вздернув бровь.

– Раз так необходимо… В Николаеве действительно – мною сделано одно исключение – для Шауля Рафаловича, дальнего родича того самого «Рафалович и К».

– А причина подобного исключения? – насторожился Константин.

– Безупречно выполненная работа – верфь этого господина сшивает исключительного качества корабельные шлюпки. Набор из отличного дуба или же вицы, обшивка – отборная ель, прошивают можжевеловыми или же еловыми корнями, отверстия забивают колышками на смоле из еловых корней. Эти шлюпки особенные, Константин Николаевич. На волне отыгрываются, будучи слегка… со степенью свободы. Мне нужен этот мастер, – набычился Лазарев.

– Я не знал о нем, мой интерес не следствие невыполнения вами указаний императора. Они предполагают и исключения полагаю… Благодарю вас, Михаил Петрович, и разрешите убыть в Николаев. Крайне любопытно увидеть оную верфь собственными глазами. Насколько мне известно по опыту, на Балтике качество шлюпочного строительства уступает.

– Не препятствую, – нахмурился опять вице-адмирал, – если решитесь выйти в море в зимних условиях. А на чем, позвольте спросить?

– Торговцы ходят, так что как-нибудь… К тому же самые шторма прошли.

– А это один Господь знает.

– Но Малаховская башня тиха, – не уступал Константин.

– Делайте, как хотите, я снимаю с себя ответственность, – отрезал Лазарев.

– Давно уже отвечаю сам за себя. Позвольте удалиться… кажется видел подходящее суденышко в бухте.

– Судно «малой торговли» с ялтинским шкипером. Умейте быть терпеливым, Константин Николаевич. К тому же, разве не собираетесь вы уважить Павла Степановича?

– Значит, придется ждать иной оказии. Умею быть терпеливым…

Костя кривил душой. Не было в нем сейчас ни терпения, ни выдержки. Необходимо было действие и немедленно. Но в этот день и правда… контр-адмирал Павел Степанович Нахимов давал музыкальный вечер, впервые разослав официальные приглашения.

С ним Костя не сошелся достаточно близко, да и сам адмирал, только пару лет назад получивший очередное звание и командовавший перед этим линейным кораблем «Силистрия», вел жизнь достаточно замкнутую.

Возможно, да и скорее всего, виноват в этом был его брак. Вернее, отсутствие законного брака. До назначения на должность командира 1-й бригады 4-й флотской дивизии кораблей севастопольское общество и вовсе не принимало его гражданскую жену Рахель. Но ко времени вступления контр-адмирала Романова в должность, лед здесь слегка тронулся – Лазарев высоко ценил Нахимова, а кто-то считал, что даже видел его своим преемником на будущее.

Эти слухи дали свои плоды или что иное…

Костя отказался бы от приглашения в силу невольно пришедшей на ум аналогии с пресловутой Юлией Михайловной, но не считал это делом достойным. Он не знал эту женщину – Рахель и даже чувствовал некую вину за собой, вешая ярлыки… Другое дело – уйди он прямо сегодня в Николаев, но не вышло. Рвать же отношения с сослуживцем, равным ему по званию, а может после этого и не только с ним… и только из-за своего предубеждения к евреям, Костя не хотел. Тем более, что отношение это следовало пересмотреть, ради чего он и решился на поездку в Николаев. Ну и… поездка эта должна была стать своеобразной разведкой возможностей – усмехнулся он про себя – первым шагом к цели, обрисованной для него Таис. Он опять шел у нее на поводу – следовало признать это. Но путь этот мог оказаться единственно разумным на этот момент.

Вполне возможно, что ни к чему эта задумка не приведет, оставшись только фантастическим прожектом… или же действительно – это единственный выход и он откроется.

В любом случае, Константин видел его не так, как Макс, а именно что добровольным и взаимовыгодным сотрудничеством. На сделку заведомо бесчестную, порочащую Семью, он не пошел бы никогда, но проявить некую… изворотливость уже считал возможным.

Если уж кристально честная прямолинейность отца завела того в тупик.

Раз уж пойти войной было нельзя.