Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Соавторы: Тамара Шатохина,Ольга Крючкова,Сергей Савинков,Марина Павельева,Мила Крымская,Савинков Сергей,Анастасия Мельникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 201 (всего у книги 348 страниц)

Глава 29

Как передать словами нежность? Описать осторожную бережность, с которой мы изучали друг друга? Я ведь всерьез опасалась быть наскоро оттраханной. Мужчина должен уметь сдерживать себя, а это опыт.

– Мы точно не навредим ему? – осторожно накрыл он ладонью мой живот.

– Нет, даже полезно… – хватило ума не ляпнуть про эндорфины. Что-то я еще контролировала.

В остальном же… даже в голову не пришло – прятаться, прикрываться, стесняться.

Зато потребность касаться была потрясающе огромной, почти неконтролируемой! Трудно было оторвать руки от его кожи. Гладить, скользить ладонью, чувствовать, ощущать, осязать – жалеть. Мы, женщины, так жалеем – гладим, нежим... потрясенно понимала я то самое «жалею тебя…» Жалею без чувства жалости, с бережной заботой и участием – голублю, пестую, нежничаю. Боже мой, сколько же разного… прекрасного в такой потребности!

Случился правда момент… он даже мог стать моментом неловкости, будь я не я. Есть один анекдот… что-то вроде «а теперь попробуйте оторвать ЕГО от живота». Ну да, здесь была немножко проблема.

А мы тихо шалели от счастья, глядя друг на друга с недоверчивым восторгом. С трудом верилось, что можем по-доброму посмеиваться над насколько интимными вещами и даже просто свободно смотреть друг другу в лицо, не скрывая того, что чувствуем.

И всё последующее тоже случилось очень правильно и естественно. Мы будто век были вместе, сотни раз этим занимались. Само соитие принесло колоссальное удовольствие – я была готова настолько, что хватило пары его движений… хотя и его в первый раз хватило ненамного дольше. Это было ново, ярко, сильно… но мне почему-то казалось не основным, не главным.

Главным во всем этом… особенным для меня стали именно касания – блаженная возможность чувствовать его подобным образом. Получилось настоящее открытие – оказалось, я очень тактильный человек. Все нервные окончания будто встрепенулись вдруг, ожили и переместились на кончики пальцев, ладони и не только… Жаться к нему, липнуть, льнуть, клеиться, прикипать жадно – сколько правильных слов существует, чтобы описать эту потребность! А все очень просто – человеку нужен человек. Именно этот… только этот и прямо сейчас. И чтобы много его: видеть, слышать голос и запах, чувствовать душой и руками тоже.

Не знаю, сколько времени прошло, но мы не спали совсем. Или любили друг друга, или говорили шепотом, но и тогда не отстраняясь. Не расставаясь ни на миг.

А сказать… обсудить нужно было очень даже многое.

Мы и начинали, но звучали какое-то слово или фраза... сбивали с мысли, открывая в нас что-то новое друг для друга. То, что требовало срочного отклика, очередного витка умиления, удивления, благодарности, любования… наслаждения в итоге.

Мы смотрели книгу, что он купил мне в подарок. Согрело душу, что не какую-то там цацку, что относится ко мне серьезнее, продуманнее. Оформление впечатлило даже меня, а ведь сколько подобных книг формата in fоlio я видела! Полюбовавшись переплетом… надо же – почти магический гримуар, я зажгла дополнительно свечу и начала читать шепотом… торжественно и с выражением – дурачилась. А он не давал – закрывал рот поцелуями. Смеялись тихо, снова глядя друг на друга с глуповатым восторгом, опять жадно вбирая взглядами что только могли. Запоминая и присваивая этим навеки.

Костя выглядел счастливым. Я… не было у меня раньше подобного опыта, потому так легко и разрешила себе быть восемнадцатилетней девчонкой, влюбленной по уши и щедро отдающей себя – без остатка, до самого донышка души в том числе. Разрешила себе жить исключительно чувствами и эмоциями, забыв обо всем на свете и прошлой жизни тоже.

Взрослеть опять пришлось очень быстро…

Стук в дверь прозвучал неожиданно, заставив сердце испуганно дернуться, а дыхание замереть.

Женский такой стук… тихонько, только костяшками пальчиков. Костя быстро оглянулся на по-прежнему темные окна и сел, споро натягивая подштанники.

Заговорил совсем не так, как до этого – жарким шепотом, с придыханием, тихим счастливым смехом. Сейчас его голос звучал так же тихо, но очень решительно и даже властно – будто кораблем своим командовал:

– Оденься… возможно, сейчас мы уйдем. Не бойся ничего. Утром я поговорю с твоим мужем, мы все решим миром – обещаю. Вас развенчает духовник Ольги. Это возможно, в течении жизни допускается три развенчания, а с Церковью я потом решу. Сразу и обвенчаемся, – говорил как само собой разумеющееся блин… взяв мое лицо в ладони и убедительно глядя в глаза: – Сейчас я открою дверь, но никого сюда не впущу – ничего не бойся.

– Костя… – попыталась я достучаться до него.

– Ничего не бойся со мной, никогда, – пошел он к двери.

– Костя… там нет никого. За дверью никого нет.

– Почему ты это знаешь? – резко обернулся он.

– Я так думаю.

Он выглянул в коридор и, прикрыв дверь опять, прошел ко мне. Сел на кровать и взял меня за руки, заглянул в глаза…

– Я не пришла бы, не будь так уверена, что никого не скомпрометирую своим поступком – ни тебя, ни себя, ни мужа.

– Как ты могла быть настолько уверена?

– Вот так. До этого догадывалась, почти уверена была, а сейчас точно знаю… что здесь непонятного? Ольга Николаевна видела нас вчера, все поняла и все-таки оставила меня во дворце на ночь, хотя наши с тобой покои в одном крыле. Позаботилась вот, разбудила… в случае чего обязательно прикроет.

– Так это что – Оленька была? – потерянно выдохнул Костя.

– Нет, что ты? – всерьез удивилась я, – да она вообще сделает вид, что ничего не знает. Это Полинка, скорее всего – ее горничная. Но мне и правда пора… – поискала я взглядом халат.

– Ты слышала, что я сказал перед этим? – притянул он меня к себе, сажая на колени: – Я не представляю больше жизни без тебя, давай уедем, слышишь? Вместе уедем. Я напишу отречение, всё решится.

– Твой отец… – растерялась я.

– Это будет потом. Я все решу – и потом, и сейчас тоже. Буду так же служить, буду делать все для короны и государства – ничего не изменится. Он поймет со временем, обязательно поймет меня и простит.

– Костя – нет, – прошептала я, – существуют обстоятельства.

– Таис… – настойчиво шептал он, давя убедительностью тона: – Я бесконечно виноват перед тобой. Ты женщина и ты слаба. А я должен был, но не устоял, не смог. Церковный брак снимет с нас часть греха.

– Костя… – испугалась я нового в нем, – но у нас же не грех, где ты его видишь? У нас другое. Мы же никого не предаем, никого не обижаем! Я схожу на исповедь, не переживай, но развенчания не будет – перед Фредериком у меня обязательства.

– Какого рода? – сжал он меня почти до боли, дыша в висок.

– Кроме того, я просто не перенесу сейчас дорогу… – и я коротко обрисовала ему прелести прошлого путешествия длиною в месяц.

– Какого рода обязательства? Ты и тогда не объяснила – почему он согласился на подобный брак?

– А почему не состоялась твоя помолвка с Алекс Иосифовной? – ответила я вопросом на вопрос, выскальзывая из его рук и натягивая на себя одежду.

Он не успел остановить, удивленно замешкавшись.

– Ты знаешь причины моего визита в Альтенбург?

Ну как ребенок, честное слово… даже удивительно.

– Нетрудно догадаться. Так что там с ней не так – не поделишься?

Он молча смотрел на меня, потом улыбнулся. Красиво вообще улыбался – как солнышко. Как тут не улыбнуться в ответ? Я и улыбалась – с пониманием.

– Видишь… ты не можешь сказать, особенно мне – ее сопернице, женщине. Это недостойно – говорить о человеке не самые хорошие вещи, раскрывать чужие тайны. Я тоже не хочу этого делать, прости. До рождения ребенка я точно останусь здесь. Дальше видно будет.

– Месяцы… возможно, год. Как оказалось, я еще и безумно ревнив, Таис, – прозвучало задумчиво, будто он смаковал горьковатый привкус того, что только сейчас пришло на ум: – В этом похоже пошел в отца. Тот держит маму в золотой клетке, балует ее, но кружит коршуном, охраняя… неусыпно, постоянно. Кажется, я ревнив так же, если не больше.

Я улыбнулась невесело – вот уж нашел проблему! Пускай бы она оказалась самой страшной для нас, а лучше – единственной.

– Мне приятна твоя ревность, Костя, потому что она твоя. Зная тебя… она неопасна. И бессмысленна тоже – скоро я стану похожа на колобок, да и говорила уже… обещала, что буду честна с тобой. Обещаю еще раз – клянусь даже, что буду верна тебе.

– Это не отменит моего одиночества, – прошептал он.

Печальный несчастный кот – тот самый бесконечно жалобный взгляд... а мне не смешно от этого ни капельки – наоборот… Проглотив горечь, улыбнулась кривовато.

– Не хочу знать, насколько оно будет полным. Да и некогда тебе будет скучать. Мы так и не поговорили толком, а хотелось бы узнать так много… – наспех сплетала я косу, отступая к двери.

Он остался сидеть на кровати, глядя на меня. Разлепил губы.

– Писать буду в адрес Анны Алексеевны. Она обязательно передаст письма – в ней я уверен.

– Пиши… а я обязательно отвечу. Нет, Костя! Не вставай, не подходи… – дрогнул нечаянно голос. Ни истерить, ни даже просто плакать при нем я не планировала.

– И ты не выходи до моего отъезда, – скрипнул он зубами, опуская голову.

– Не выйду… счастливой дороги тебе. С Богом! – быстро перекрестив его, выскочила я за дверь, даже не осмотревшись перед этим. После теплого свечного полумрака комнаты пустой коридор был темен – ночью свечи не палили. Но уже чуть сереющий свет от окон давал представление куда идти. Я тихо ступала, считая двери… нашла свою, открыла, вошла.

В последний момент хотела сказать и все-таки не стала – что тоже люблю его. Для него это будет не просто гарантия чего-то там или приятные слова, это будет дополнительная ответственность, обязательства. И так вон – «отрекусь». Да кто ж тебе даст? Я первая буду против.

Засыпала в слезах – даже не попрощались толком. И я забыла книгу… Сумасшедшая ночь дала о себе знать – провалившись в сон, я проспала все на свете. Отъезд Кости тоже.

Меня никто не будил и не торопил, что только подтвердило мои предположения. Да что там – уверенность.

Взглянув в зеркало, я поняла, что выходить сегодня вообще не стоило бы – губы опухли, под глазами темные провалы, глаза блестят горячечно… и симптомы цистита, как ни странно. Переусердствовали.

Вызвав горничную, попросила горячей воды и поесть. И сразу отпустила ее. Сама с трудом распутала и прочесала волосы, смешала воду, чтобы помыться – там, с ним только обтиралась.

Вспомнилось… и будто сильнее запекло – и внизу, и в груди. Плохо было, обидно, тоскливо. Перед глазами стояла карта – я хорошо помнила ее и знала расстояния, представляла их. И понимала сколько еще времени мы не увидимся – много, гораздо больше года, гораздо... Продолжения же, которое нарисовал он, не видела вообще, оно было просто невозможно. Поев, свернулась калачиком на постели и привычно уже обняла живот. И тут же притихла, задержав дыхание и прислушиваясь к новому ощущению – там шевельнулось, дало о себе знать… ребенок. Я сразу поняла, что он. Не перистальтика, не спазмы… сейчас все было иначе – мягко, осторожно и почти неуловимо.

Одевалась я, уже улыбаясь во все лицо, да так, что болели щеки. Помолилась от души – вчера же вечером пропустила? Благодарила за помощь так вовремя – Костя уехал, а мне тут же дали утешение, да еще какое! Значит все правильно и не может Господь наказывать за любовь, он ведь и сам – она.

Ольга пожалела меня, передав через Полинку, что я свободна и при надобности меня вызовут. Или не пожалела, а все-таки сердилась, да и было за что. Уверенной, что мы с Костей "сорвемся в блуд", она быть не могла и сейчас, скорее всего, все-таки была разочарована во мне. Если бы это не ее любимый брат, может и шифр отобрала бы, чего доброго. Но гнев ее будто бы пронесло мимо – просто отпустила с глаз и вряд ли позовет скоро.

Что она уже знает о нас, я даже не сомневалась. Я дрыхла до полудня, а Костя… не нужно быть физиономистом, чтобы читать по нашим с ним лицам. Вряд ли он сумел скрыть все то, что чувствует… или может смог?

Фредерик был дома, у себя. Постучавшись, я зашла к нему поздороваться. Уже можно было – губы не саднило, отек с них ушел.

Муж встал из-за стола и подошел ко мне, проводив за руку к диванчику. Сел рядом, не глядя на меня. Кажется, я уже понимала, о чем будет разговор – узнал о приезде Константина.

– Говорят, во дворце нынче гости, – начал он сразу по делу.

– Уже нет – гостили три дня Константин Николаевич с сослуживцем, но сегодня съехали… точно не знаю во сколько. Скорее всего, сразу поутру.

– Я должен знать, Таис… вы ведь любите этого человека? Ребенок, которого вы носите, его? – напряженность и даже неестественность голоса удивили – будто другой, какой-то чужой человек говорит.

– Да, я люблю этого человека, Фредерик, в остальном же… я вот не копаюсь у вас в душе и не требую ни малейшего отчета в ваших действиях. Потому что доверяю вам. Верьте и вы мне – нашей семье и ее репутации ничего не угрожает.

– Благодарю вас, – выдохнул он, вставая: – Больше не смею задерживать, жду вас к ужину…

Глава 30

Выждав неделю, я откровенно заскучала. Пеленок мы с Дашей нашили уже достаточно, с переездом в Пряничный домик тянули до похолодания. Дел особо не было, поэтому я много читала и спала днем в ожидании хоть какого-то прорыва.

Вечерами гуляли с Фредериком на гору, любовались уже чуть пробивающимися сквозь пейзаж осенними красками. Еще гитара… трижды в неделю меня гонял по нотам новый учитель, а Фредерик часто присутствовал на наших уроках, иногда советуя что-то со стороны. Еще у меня появилось парочка новых платьев, сшитых из дареных тканей, а у Фредерика что-то из штатского в синем и коричневом цвете – военные костюмы он теперь не носил.

Безделье затягивало, но и нервировало. Я ждала…

Но похоже Ольга Николаевна осерчала конкретно. И ничего бы, кажется, страшного – показательный игнор не пугал но все-таки расстраивал – я тут заглянула в свой горшок с «пенициллином». Плесень поднялась пышной густой шапкой, стремясь к горлышку. Привычно опрыскав ее водой, я задумалась…

Потихоньку схлынул чувственный восторг той ночи, я уже могла вспоминать ее как-то иначе – разумно, что ли? Но что бы ни вспоминалось, что бы ни чувствовалось в связи с этим, сожалений точно не было. Что угодно… но о своем поступке я не жалела. Поэтому с каждым днем, проведенным по сути в изоляции без возможности заняться важным для меня делом, я все больше чувствовала кое-что другое – нарастающее раздражение. Белое пальто Ольги… ее высокие идеалы и моральные нормы, личная жертвенность, перед которыми я раньше преклонялась можно сказать, сейчас ужасно раздражали.

Другое воспитание, менталитет, восприятие возможностей и долга – да… Но не сожаление ли об упущенном в свое время и не зависть ли в придачу ко всему? Ее порицание за очень личное и никого, кроме нас с Костей не касающееся, выглядело слишком уж показательным. Да кому какое дело? Кому мы сделали хуже?

В конце концов, накрутив себя до предела и понимая, что творю дичь, но уже не в силах остановиться… потому что нужно выяснить – или-или, я ехала во дворец. Нужна была ясность – или мы союзники и я на нее рассчитываю в будущих проектах, или… да стану уже действовать сама! А то хрень какая-то на самом деле.

У меня пенициллин тут… а где-то там гнобят несчастного Земмельвейса. В сравнении с этим все остальное было похоже на мышиную возню, честное слово!

Попросив об аудиенции и прождав не так много – ровно столько, чтобы я поняла свое место и дополнительно осознала вину, я вошла в будуар Ольги и вежливо присела у порога, склоняясь в поклоне.

Разговор в обличительном тоне я предполагала, увещевания и даже упреки в свой адрес допускала, но ни разу не готова была участвовать в теологическом споре. Но Ольга подняла и эту тему – тему греха, что уже просто выбесило. Но вначале она просто смотрела на меня с укором… я скромно улыбалась в ответ. И она печально заключила, сделав какие-то свои выводы:

– Я дала вам возможность говорить… попрощаться и не ожидала от вас, Таис... ожидала совсем не этого.

На «вы» значит опять… дистанцируемся. Повергаем в немилость.

На этот момент я уже полностью определилась с разговором. Отчуждение и немилость с ее стороны и посыпание головы пеплом с моей, дабы вернуть все назад, воспринималось все той же мелкой незначительной возней, не стоящей в будущем моего времени.

– Очевидно… – криво улыбнулась я, – наверное, мы с Его высочеством должны были прощаться, стоя у окна и глядя в тоске на луну. Провести так всю ночь – держась за руки и читая друг другу стихи… плача и скорбя о том, что не можем быть вместе.

– Да в ваших словах никак присутствует ирония? – так же криво усмехнулась она, – нет, ничего подобного я не предполагала. Но после того нашего разговора – возле статуи Антиноя, я сочла нас в чем-то схожими. Верила, что душу и тело свое после случившейся уже когда-то ошибки или несчастья… вы предпочтете содержать в чистоте. В отношениях с Его высочеством вам следовало поставить точку, дать понять ему, что блуд… а только он и возможен для вас двоих, неприемлем.

А-а… вона чего. Тогда… сгорел сарай, гори и хата?

– А вот тут я бы с вами поспорила, Ваше королевское высочество! Кто-то назовет это блудом, а кто-то – близостью. В близости нет ничего, чем можно испачкаться. Стихи о любви, серенады, долгие взгляды, красивые свидания, танцы и прогулки под луной… они придуманы людьми, чтобы в итоге привести двоих к общей постели. Чтобы они совершили то, собственно, что и завещал им Творец – плодились и размножались, продолжая людей на Земле. Близость двоих любящих благословенна, блуд это другое.

– Блуд, Таис, это близость в нарушение клятв перед алтарем.

– Клятвы давались двумя, Ваше королевское высочество.

– Это не твой грех! Заботиться следует в первую очередь о себе.

– Закрыть глаза? Я их закрыла. С исключительно добрым отношением, участием и пониманием, даже уважением. А что до клятвы у алтаря… она одинакова для всех – просто протокол о намерениях, а уж как там оно дальше? Люди все разные. Обстоятельства разные. И текст ее также написан людьми. Имеющими отношение к Церкви – да. Но просто людьми… от Господа с нами только «Отче наш…». А кто из людей не ошибался и даже сознательно не нарушал… понимая это и все равно делая? Брак до седьмого родственного колена запрещен Церковью, однако же…

– Ты забываешься! – хлопнула она по столу ладонью.

– Ну мы же с вами говорим о правильном и неправильном, ищем истину. Так что – брак между братом и сестрой не блуд в свете истинности церковного учения? Нет же… здесь оказывается возможны отступления от правил. Мы с Константином Николаевичем также отступление от правил. Отступление, в результате которого никому не нанесен ущерб, никто не обижен и не ущемлен в правах и интересах. И уж точно не состоится грех кровосмешения, грозящий ущербностью будущим детям – не на сестре ли и его планировалось женить? Наши с ним отношения ни в коем разе не касаются никого кроме нас двоих еще и потому, что не предусматривают нарушения запрета на морганатический брак. Я никогда не соглашусь на венчание с ним – для его же блага. Допуская в будущем высокий взлет для него, если… когда его заслужено оценят по достоинству. И наше расставание в этом случае – полный разрыв… Я пойду на него сознательно и честно, потому что запрет на неравные браки все же имеет какой-то смысл и это общая европейская тенденция... а российский престол в том числе зависим от понятия престижа и обязан иметь авторитет перед прочими государствами! – задохнулась я эмоциями, прижав ладонь к горлу и прикрыв глаза.

Кружилась голова… давление подскочило.

Ольга молчала. Отдышавшись, я продолжила уже спокойнее:

– Я люблю Константина Николаевича и ничего не сделаю во вред его авторитету, а тем более интересам Российской империи. Но до тех пор я ни за что не откажусь от нас с ним… сколько бы нам ни было отпущено. Может и нисколько. А может еще какие-то часы, дни, месяцы… Я не откажусь от них, как от самого дорогого.

Ольга встала. Подошла и села возле меня.

– Ты знаешь причины запрета на неравные браки?

– Акт о престолонаследии, – конечно я знала, – он был призван положить конец чехарде дворцовых переворотов, последовавших после не оставившего после себя наследника Петра I. Именно он – Павловский акт ввел «наследование по закону» и преимущество потомков мужского пола, а также запретил императорам неравные браки. А ваш дядюшка дополнил этот документ нормой, согласно которой рожденные в морганатическом браке дети лишаются права на престол. Отсюда и зарубежные женихи и невесты – в своей стране «равных» по статусу не может быть в принципе – государь высшее лицо, сохраняющее за собой «божественный след» – его считают избранником божиим. Следовательно…

– Все так, – тихо произнесла Ольга, останавливая меня жестом: – И запрет на морганатические браки не есть выдумка российских императоров – ты права, это общеевропейское правило. Которому мы вынуждены следовать.

– Ну да, а брак царских детей, не наследующих престол – один из самых действенных дипломатических инструментов. Но разве это так действует? Даже внутри семьи родственные отношения не гарантируют мира, а уж если будут задействованы интересы другого государства…

– Возможно. Но, если существует хотя бы шанс… Таис, Константин ведь предлагал тебе брак.

– Нет.

Я не собиралась открывать ей всю правду. Потому что тогда нас совсем лишат шанса быть вместе. А так… хотя бы иногда, хотя бы еще немного.

– Я рада. Добровольно снять с себя обязанности, которые подразумевает фамилия и статус – этому не было бы оправданий. Согласна с тем, что у каждого из нас своя история, но добровольно теряя все права при вступлении в неравный брак, он показал бы, что ему нет дела до нас – до семьи и до скандала, который это событие произведет в России. Что только один эгоизм царствует над всеми его чувствами… мимо совести, долга и порядочности. Неразборчивость брака недопустима, какие бы причины здесь ни были. Эгоизм ли, жажда наслаждения и даже такое высокое чувство, как любовь – это всего лишь собственные ничтожные помыслы.

– Я уже говорила, что речи о браке не идет.

– А еще же дети, Таис, ты верно вспомнила о них… статья 36 «Основных законов» гласит: «Дети, происшедшие от брачного союза лица Императорской Фамилии с лицом, не имеющим соответственного достоинства, то есть не принадлежащим ни к какому царствующему или владетельному дому, на наследование престола права не имеют»…

А статья 18 гласит: «Лицо Императорской Фамилии, вступившее в брачный союз с лицом, не имеющим соответственного достоинства… не может сообщить ни оному, ни потомству, от брака сего произойти могущему, прав, принадлежащих Членам Императорской Фамилии».

Это общеевропейские нормы, Таис… и в Российской императорской семье дети от подобных браков также лишаются прав на престол и просто принадлежности к семье со всеми правами и привилегиями.

– Вы гляжу знаете наизусть все документы, оправдывающие вашу жертвенность, Ольга Николаевна, – вдруг пробило меня на слезы.

Она обняла меня, поглаживая по плечу.

– Изучила в свое время… зачитала до дыр, прощаясь с мечтой. И сделала выбор сознательно, изыскав, впрочем, для себя лазейку. И прости, что не верю тебе, Таис… но любой уважающий себя мужчина будет стремиться дать официальный статус своей женщине и своим будущим потомкам от нее. Здесь огромный конфликт интересов. Но если у вас все настолько серьезно… Костя просто не мог не предложить тебе венчаться. Мы всегда чем-то жертвуем, а он еще очень молод, пылок и восторжен от природы, впервые влюблен, глубоко порядочен… скорее всего, выбор был сделан в твою пользу. Тебе будет непросто – у него еще и резкий, взрывной, волевой характер…

– Да похоже на то, – вспомнила я тот его тон, – рядом с ним, кажется, и комары залетают строем.

Ольга хмыкнула, чуть расслабляясь и встала, зашелестев платьем.

– Я рада, что ты проявила разумность за вас двоих и прости мне… прости за упреки с моей стороны. Ты сейчас тоже несешь жертву, сознательно, как и я. Мы все же похожи с тобой – по духу и разуму. Пускай будет так, как вы решили… быть вместе столько, сколько отпустит вам время. Я рада, Таис… действительно рада, что это оказалась ты.

– Трудный какой… разговор, – вытерла я глаза, – простите и вы меня, я собиралась бороться, драться даже за нас… спасибо за понимание. И если уж мы поняли друг друга, давайте оставим эту тему. Я к вам с чем-то не менее, а может и гораздо более серьезным. Сейчас… минуточку… – вышла я за дверь и сразу же вернулась с глиняным горшком в руках.

Поставив его на стол, открыла, дав ей заглянуть вовнутрь.

– Все, о чем мы говорили, безумно важно – для нас с вами. Здесь же то, что может перевернуть весь мир. Не стану выдавать свои источники – это чужая тайна… я украла ее, если уж сказать по совести. Но нисколько не жалею…

А дальше я выдала ассимилированную к нынешнему времени версию действия будущего антибиотика. Изложила соображения об антисептике – не свои, а Пирогова и частично Земмельвейса, за что оба врача порицаемы завистливыми коллегами. А я с талантищами согласна, потому что… и куча доводов, и море логики.

Мы договорились ехать завтра смотреть одну из местных клиник – просто для примера. Привлекли к разговору Анну Алексеевну…

Уходя вечером домой, я чувствовала себя… на коне, скажем так.

Попав сюда, я не в состоянии была изменить ситуацию. «…Дай мне, Господи, принять то, что изменить нельзя…» Я и приняла, изменившись сама. И эта версия меня после такого… апгрейда нравилась мне. Я не тонкая и не сложная, и даже не слишком умная – просто знаю… просто хорошо училась, а училась я почти всю ту жизнь. А еще оказалось – умею приспосабливаться и здесь раздвинула свои границы, позволяя себе больше. Вижу теперь гораздо дальше и мне не страшно, хотя впереди мало хорошего. Я научилась жить одним днем и даже минутами, проживая их без потерь и в целом осталась собой, и это улучшенная версия меня. Да на мне смело можно ставить знак качества!

И только проходя по вестибюлю и встретив там входящего во дворец Карла со свитой, присев в положенном поклоне в ответ на его приветливую улыбку… я выходила из него уже далеко не в таком радужном настроении.

Просто пришло в голову, глядя на него. Просто я вспомнила…

Моей вины будто и не было, разве что косвенная. Но, нечаянно очаровав собой Константина Николаевна, я невольно исключила его брак с Алекс Иосифовной. И будто ничего плохого нет в этом – она испоганила бы потом ему жизнь, но… Теперь не родятся их дети. Не самые счастливые, в общем-то дети. Разочаровавшись в жене, Константин мало бывал дома и ласков с ними не был, а Александре Иосифовне вообще было не до них – духов вызывала да гуляла направо-налево.

Будто все и к лучшему, но у них родилась бы Верочка – девочка с проблемами психики, предположительно приобретенной истерией. Она вела себя ужасно, даже бросалась с ножом на слуг. Считалась позором правящей семьи и от нее просто избавились, согласившись с предложением Ольги взять племянницу к себе.

Это стало единственным, примиряющим ее с Карлом – девочка, которую они оба полюбили, как свою. Воспитывая ее в безграничной любви и вместе с тем строгости, Ольга выправила то ли плохую генетику (вполне возможно причиной психических нарушений было то самое близкородственное скрещивание), то ли издержки воспитания нерадивой матери и нянек. Вера выросла, вышла замуж, подарила Ольге внуков.

Это для них писала она свои мемуары… или записки. Делясь опытом прожитого и слегка приукрашивая свою действительность, потому что все неприятности в итоге оказались преодолимы, с ними можно было смириться. Ведь у нее появился ребенок, ее дочь уже по сути – Верочка…

Нет, мне не хотелось рвать на себе волосы и причитать, как уже случалось – что же я наделала?! Костя сделал выбор сам, избежав ошибки, исковеркавшей ему в прошлом жизнь.

Но… что же я наделала?! Да, история менялась и хотелось верить, что в лучшую сторону, но сколько еще вот таких побочек в ней нарисуется? Смогу ли я что-то исправить в итоге... предотвратить, пока неизвестно. Но что одного человека – замечательную женщину, совсем небезразличную мне, я сделала несчастной, это похоже факт...

*** С ПРАЗДНИКОМ!!! С ДНЕМ ПОБЕДЫ ВАС ВСЕХ! МИРА ВСЕМ НАМ.