Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Соавторы: Тамара Шатохина,Ольга Крючкова,Сергей Савинков,Марина Павельева,Мила Крымская,Савинков Сергей,Анастасия Мельникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 194 (всего у книги 348 страниц)

Глава 17

И я посмотрела… и с облегчением выдохнула, встретив взгляд мужа. Улыбнулась.

Он тоже улыбался и вообще… замечательно выглядел сегодня. Как и всем мужчинам, ему необыкновенно шла парадная форма и пускай он сильно похудел и осунулся, но ситуацию, на мой взгляд, полностью выправило отсутствие буклей.

Сегодня его посетил брадобрей и соскреб с лица многодневную болезненную щетину, а заодно и аккуратно подстриг.

Не знаю, что подвигло мужчину лишиться своего «украшения», которым он так дорожил. Скорее всего, сделал он это из практических соображений, да и волосы не зубы – отрастут. Я не акцентировала на этом… помнила тот свой прокол. Но в прическе «а ля Романофф» он сто процентов выглядел лучше.

Что касаемо исполнения романса, то особыми надеждами я себя и не тешила. Своего добилась – получилось не опозориться в том, что было обязательно для всех без исключения аристократок этого времени. А это игра на клавишных.

Тема же романса была знакома мне по той причине, что случилось как-то быть одним из организаторов тематического вечера в интерьерах Большого дворца…

Это был вечер для избранных, присутствовали зарубежные дипломаты и наша власть. Обставлено все было роскошно – мужчины во фраках, дамы в платьях, приближенных к эпохе. Вечер был посвящен школе российского романса. Понятно – исполняли знаменитости. Звучали Алябьев, Варламов, Гурилев, Глинка… Продолжилось все банкетом и закончилось балом.

Но вначале, как и положено, толкнули речь. И я, никогда особо историей музыки не интересовавшаяся, узнала, что как отдельный жанр, романс начинался в середине XIX века, и отнюдь не в России. Немецкие поэты Гете и Гейне писали столь проникновенные и чувственные стихи, что для их переложения нужна была иная, не простенькая музыка. Так и стали возникать немецкие, а затем и французские школы романса. Музыку писали Шуберт, Брамс, Бизе, Шуман, Берлиоз, Массне. К этому времени романсы еще не были особо популярны – чуть позже. Во второй повине века стало модным объединять их в вокальные циклы. Примером мог служить сборник «Лебединая песня» Шуберта, или цикл «К далекой возлюбленной».

«Как упоительны в России вечера…» вещь сильная – безусловно. Но сильна она не стихами и не столько мелодией, как настроением. Оценить ее по достоинству сможет, наверное, только мой современник – это ведь чистая ностальгия! Тоска не по определенному времени… здесь речь об эпохе красивых отношений и одежд, девичьей прелестной наивности и аристократичной деликатности мужчин, о первых, незамутненным похотью чувствах.

Всё кристально прозрачно, звеняще морозно, свежайше чисто. В общем… эмоциональная выжимка всего самого прекрасного из не самого простого времени.

Но здесь и сейчас вряд ли кто-то понял ностальгическую красоту романса. Не настолько хорошо знали русский язык Вильгельм, да и Фредерик тоже, а остальные так вообще… Музыка очаровательна, но ведь и ее не было – я только напела мелодию. Но главного все-таки добилась – играть на инструменте меня больше не просили.

Поблагодарив за аплодисменты, я вернулась взглядом к мужу и замерла… приветливо приобняв и ласково улыбаясь, король похоже говорил ему откровенные гадости. И что это могло быть, кроме напоминания о его особенности?

Почему я сразу подумала о плохом? Фредерик выглядел не просто растерянным – раздавленным, но держал лицо, что-то вежливо отвечал…

Я все еще плохо знала его. Со своим мужским скорее складом характера особой эмпатией я не отличалась – не дано, что делать? А муж мой был человеком закрытым, соблюдал в повседневном общении вежливую отстраненность и только. Но были два особенных разговора – на острове и вчера буквально, под звездопадом…

Мне далеко до его душевной тонкости, и он настоящий романтик. А вынужден скалиться, как пес, на оскорбления, драться на дуэли, терпеть пренебрежение родных. С ним нельзя так!

И я бросилась на помощь.

– Простите, если помешаю. Фредерик… как вам мое исполнение в этот раз? И музыки опять нет, одни только наметки.

– Вам не нужен учитель, Таис, – как-то… болезненно всматривался он в мое лицо, будто пытаясь что-то там найти: – Ваше пение для домашних вечеров, а там не так важны незначительные огрехи. Что касаемо музыки… мы найдем того, кто ее запишет. В конце концов, для вас писал Львов, автор гимна Российской империи.

– Вот как? Согласен с тобой, Фредерик, – довольно скалился рядом король, – но вам, фрау Таис, следовало бы испросить не нашего… а мнения фрау Шуман, она также сочиняет музыку и имеет значительную концертную карьеру пианистки. Они с мужем гостят в Вюртемберге и были приглашены вместе, вот только гер Шуман не слишком хорошо чувствует себя, – увлек он меня к женщине.

Сейчас я присмотрелась к ней внимательнее… имя Шумана было на слуху, как и любой другой знаменитости, но что и жена его была музыкантом, до этого я не знала. И вначале не особо рассмотрела ее, пристальное разглядывание считала невежливостью.

А посмотреть было на что. Рыжеватая, лет под тридцать или чуть меньше… и лик Христа в женщине – иконописный, с громадными светлыми глазами и ровными дугами бровей; идеально ровным носом и красиво прорисованным ртом. Такая красота не бросается в глаза, она неярка, но, присмотревшись, уже трудно отвести взгляд.

– Frau Schumann… – обратился к ней король, – я намерен просить вас об услуге. Дело в том, что музыка к тому романсу, что мы слушали только что, еще не записана. Возможно, ваш супруг поможет в этом frau zu Hohenlohe-Ingelfingen?

– Мой супруг… как музыкальный критик господин Шуман выступает против бессодержательности салонной музыки, призывая к изучению наследия старых мастеров… Баха, к примеру, – вежливо отказала дама.

О как! Ну, это пока. Потом и он станет грешить бессодержательным.

– А вы? Если я стану настаивать, – посуровел Вильгельм.

– Боюсь, что творить из-под палки неспособен ни один человек, – вмешалась я, – ни на каком поприще. Нужно чувствовать вдохновение… прочувствовать музыкальный рисунок.

– Речь не о принуждении, а о заказе, который исходит от короля. Frau Schumann? – давил Вильгельм.

– Я постараюсь, – присела она.

– Но так ли прилежно и с удовольствием вы будете это делать? – усомнилась я, – Ваше королевское величество, возможно не следует настаивать, да и вряд ли фрау Шуман запомнила мелодию с одного раза, – вспомнила я фрейлинскую суету в музыкальной комнате Коттеджа, когда мне пришлось пропевать отдельные части раз по десять.

– Не стоит сомневаться в моих способностях, frau zu Hohenlohe-Ingelfingen, – чуть дрогнул женский голос.

– Простите, – промямлила я.

– Вопрос решен, – кивнул король, – а теперь попрошу вас исполнить для нас что-нибудь на свой вкус, здесь редко звучит хорошая игра… – разговор зашел о музыке и вечер закончился более-менее.

Но что она там напишет с таким настроением?

И обращение с ней короля? Я ведь тоже в прошлом особа беститульная, но никогда меня не ставили на место подобным образом. Как старшие младшую поучали и даже командовали мной, но сейчас… Не унижение, но что-то такое… не особенно приятное я чувствовала вместе с этой женщиной.

Казалось бы, нужно радоваться – мы-то с мужем удостоились королевской милости, но… в этот вечер был пройден ее пик, наверное. И приглашений на обеды и ужины больше не следовало – к нам будто пропал всякий интерес. Следующий раз я увидела монарха только в октябре.

Этому способствовало и то, что через пару дней мы съехали из дворца.

А еще… непонятно по какой причине, но Фредерик опять отдалялся. С того музыкального вечера мы сделали здоровенный шаг назад в наших отношениях, вернувшись в них даже не до звездопада, а еще до его ранения. Совсем не стало разговоров, он опять выглядел вежливо отстраненным.

Еще пару раз постучавшись в закрытую дверь, я оставила это безнадежное занятие. Да и, кажется, подозревала причину его нежелания общаться. Чувствовал себя виноватым? Глупо…

– Таис… – сказал он мне в тот вечер, – боюсь, что ваша мечта о том доме не состоится. Его королевское величество передумал и с завтрашнего дня в Новом дворце будут спешно готовиться достойные покои для Их королевских высочеств. Дом, до этого предназначавшийся для них, переходит в наше распоряжение.

Я задержалась с ответом… разочарование нахлынуло так мощно! В уме я уже обустроила тот дом, предвкушая уютные вечера у камина. Мысленно поселила в корзинке рядом с ним кошку с котятами. Мечтала о новых разговорах. Пусть и не о звездопадах, хотя… что там за страшный такой случился в 33 году? Да и вообще… в мире столько интересных вещей – те же книги. Тот дом точно сблизил бы нас, да и просто – мне он безумно нравился!

Еще и вспомнилось, что Ольга была недовольна тесным неудобным домом, в котором они с Карлом жили, ожидая, пока достроят виллу Берг. Король не любил сына, так что вряд ли там что-то путевое.

– Как скажете, Фредерик.

– Вы не слишком расстроены? – еще поинтересовался он.

– Нет, что вы? Лишь бы уже не в гостях.

– В некотором роде, это опять в гостях – дом принадлежит короне. Но нам не придется тратиться на него.

– Это несомненно большой плюс, – уныло согласилась я.

Зачем нас приглашали на этот вечер – непонятно. Вопросов никаких не решили… Вильгельм хотел взглянуть на Фредерика? Удобнее было вызвать его да поговорить в неформальной обстановке, по-родственному. Хотел взглянуть на нас с ним? Глупо. Ясно же – даже если люди сговорились, то будут стоять на этом до конца. Демонстрировать, что живут, как кошка с собакой, точно не станут.

На следующий день закрутилось – доставили наши вещи из замка, а с ними большую корзину с яблоками и пастилу. Много пастилы…

Я с радостью вгрызлась в яблоко, с благодарностью вспоминая всех, кто остался в старом каменном доме. Даже слезы набежали – то ли соскучилась, то ли отозвались гормоны. Мама еще почему-то вспомнилась, Светка… слез прибавилось – точно гормоны.

В день нашего отъезда из дворца с утра подошел молодой мужчина лет двадцати пяти – медик. Дверь ему открыла Даша и, как положено, доложилась мне. Мы договорились встретиться в парке…

Собираясь на встречу, вначале я хотела пригласить и мужа – все равно придется рассказывать ему, так к чему лишняя говорильня? Но слуга сказал, что он отдыхает, так что вышла я одна.

Приятный парень в гражданском сюртуке явно старался выглядеть солиднее и старше – бакенбарды, бородка и усы с этим справлялись, но только если смотреть издали. Представился он, как Рудольф Шлёсс, учился мол у Йоханнеса Петера Мюллера. Я вежливо уточнила, где именно находится это достойное учебное учреждение… что ему, похоже, все обо мне и сказало. Пробормотав:

– Институт Фридриха-Вильгельма, – он достал из саквояжа блокнот и карандаш, собираясь, очевидно, записывать за мной. Оглянулся – куда присесть?

На скамью, куда еще? А писать на коленке. Расправив платье, присела и я. Заработала веером.

– Гер Шлёсс, вы получили какие-то конкретные распоряжения на мой счет? – кажется уже понимала я в чем дело.

Скорее всего, король все-таки говорил с кем-то из медиков, занимающих не самый простой пост. Что и логично в принципе. И понятно уже к чему привел разговор, если «перенимать опыт» ко мне прислали вчерашнего студента. Усмехнулась про себя – ну хоть что-то…

Вначале я изложила ему все так же, как и королю, опять же ссылаясь на Пирогова. Но сейчас говорила откровеннее, выспрашивала, втягивала в разговор и даже льстила, нахваливая работу медиков.

И заодно тихо офигевала по ходу дела.

Изъяснялся он, конечно, не так прямо и конкретно, но из ответов, вымученных мною, я поняла вот что:

Больничные палаты, как правило, были переполнены. Койки стояли очень тесно друг к другу, и рядом с выздоравливающими лежали умирающие. О регулярности уборки и проветривании мужчина ничего сказать не смог. В операционной, полагаю, было не чище, чем в палате…

В центре ее, как правило, стоял стол. Хирургические инструменты висели на стене, как у мясника. Отдельно стоял таз с водой для хирурга, чтобы он мог после операции вымыть окровавленные руки. До операции мыть их было бессмысленно – ведь они еще чистые. Вместо ваты здесь тоже применяли корпию – клубки ниток, вырванных из старого белья. Специальной медицинской одежды действительно еще не было, и я как-то… очень живо представила себе хирурга, с утра надевающего рабочий сюртук, запачканный кровью и гноем больных. Явно же сюртуки не менялись после каждой операции и вряд ли даже раз в день.

Смертность? Да, Рудольфу пришлось признать, что она высока – умирало больше половины пациентов. На вопрос «почему так происходит» он терпеливо молчал. Чтобы не нахамить, наверное.

– Очевидно, обтирая ланцеты об окровавленный сюртук и почесывая потом им головы, ваши хирурги думают – в чем же дело? Злой дух шалит, наверное, – заключила я.

Мужественный товарищ опять промолчал и даже улыбнулся шутке. Железные нервы. Ла-адно, раз уж его отдали мне на растерзание…

– Сейчас я расскажу вам, как именно обстоят дела в ваших больницах, гер Шлёсс… Даже если операция прошла успешно, через некоторое время больного начинает лихорадить, и он быстро умирает. Такая же горячка приключается у женщин после родов, не так ли? Но что самое странное – после родов в больнице. Те женщины, что рожают дома, умирают реже. Так что и не особо кто стремится попасть с этим в клиники – верный же путь к гибели.

– А вы идете путем Земмельвейса, фрау цу Гогенлоэ– Ингельфинген, – решительно отрезал и встал со скамьи мужчина: – Простите. И разрешите откланяться – наш разговор беспредметен, вы оттачиваете на мне свое остроумие и только.

– Ну как можно? – тихо возразила я, – приказ короля мы с вами обязаны выполнить, то есть – поговорить. Не отказывайте женщине в умной беседе, гер Шлёсс. Кто таков этот Земмельвейс? Назовите его полное имя.

– Игнац Земмельвейс. Работает в акушерской клинике Вены и страдает теми же… взглядами, что и ваш Пирогофф по-видимому. Смешон.

– По-видимому… очень смешон, раз о нем знают не только в Австрии, но и в Вюртемберге, – заметила я.

– Действительно, – согласился мой собеседник, – смешные слухи расходятся быстрее, да и это только между своими. Он требовал отстранить от клинической практики студентов, выдвигал сумасшедшие требования, называл коллег убийцами, тряс сравнительными таблицами… Закончит, полагаю, в психиатрической клинике. (*так и случилось)

– Он ведет медицинскую статистику смертности? – сообразила я, – и что с чем сравнивает?

– Смертность в разных клиниках, – нехотя согласился медик.

– Клиники одного профиля, полагаю. А… да – он же акушер. Но он как-то объяснил свои наблюдения, обобщил их, сделал выводы?

– Ну, какие могут быть выводы, на ваш взгляд?! В одну из клиник поступают только бедные женщины, а у них, соответственно, более слабое здоровье.

– Будьте добры… гер Шлёсс, запишите для меня адрес клиники, где работает этот шутник и его имя – боюсь запамятовать. Благодарю вас за разговор, он многое прояснил для меня.

С облегчением оставив мне координаты места, где можно найти сумасшедшего Земмельвейса, мужчина удалился.

Собственно, чего-то подобного я и ожидала.

Странно это и сложно понять… ведь такая смертность?! Даже если мысль о том, как это исправить, кажется не совсем адекватной, почему бы ее не проверить? Ничего же не стоит, зачем так тупо упираться? А здесь даже сравнительные таблицы, статистика... и поди ж ты! Смешно им.

Что-то с медиками не так… и здесь тоже, не только в России. Наверное, в профессию идут только самые твердолобые, и ничем их не прошибешь. Значит… пойдем более длинным путем, как в том анекдоте:

– Что привезти тебе, дочь любимая, из краев заморских?

– А привези ты мне, батюшка, чудище страшное для утех сексуальных.

– Что ты?! Как можно, Настенька?

– Ла-адно… пойдем более длинным путем – привези ты мне, батюшка, цветочек аленький, да чтобы не было его краше на всем белом свете.

Улыбнувшись, я поискала взглядом кого-нибудь для спроса.

Узнала у проходящего мимо слуги, как записаться на прием… то есть – аудиенцию к королю. Вернувшись к себе, написала соответственно прошение и вбросила его в ящик на дворцовой стене.

У себя уже достала яблоко, вымыла и понемногу откусывая от него, задумалась…

Мне нельзя заниматься этим напрямую – здоровье штука хрупкая, а здесь она хрупка вдвойне.

Так-то можно бы выпросить себе больницу и курировать ее, как делает та же Александра Федоровна. Это даст какие-то возможности, безусловно. Но императрица не насаждает новые порядки, а всего лишь помогает личными деньгами. У меня же ни лишних денег, ни нервов... а последние понадобятся, судя по сегодняшнему разговору. Почему-то при одной только мысли о чистоте все медики буквально на рога встают. Что за несуразица такая?!

И моя беременность... не дай бог подхватить в той же больнице инфекцию. Тогда все – капец. Кроме того, эти разговоры о смертности… пока что для меня она просто статистика, голые слова, но попади я реально в этот ад! Полагаю, дальше Земмельвейс отдыхает – я знаю более емкие слова, чем «убийцы» и вряд ли смогу удержать их в себе.

Посоветоваться бы с Фредериком… но все это время после музыкального вечера он, совершенно определенно, всеми силами избегал меня.

Глава 18

Он часто размышлял о том, почему вырос таким ущербным... Почему так долго не чувствовал себя своим в мире мужчин.

Первые воспоминания маленького Фредерика начались лет с трех и в них обязательно была мама, а она безумно любила своего Фифи – отзывчивого, мягкого и чувствительного ребенка. Они были опорой друг для друга, жалели и утешали. Она – ласковыми словами и поцелуями, малыш – крепко обнимая за шею и слюняво мусоля мамину щеку.

Любви было много и все-таки его недолюбили в детстве – отец.

Он был прямым и жестким человеком, как почти все военные в больших чинах. Если старшие сыновья еще успели узнать его и что-то от него взять, чему-то научиться, то рождение младшего совпало со взлетом карьеры.

Отсутствовал отец часто и подолгу, маленький сын успевал забыть, как он выглядит и не узнавал, плакал, когда тот наконец подходил к нему – слишком большой, невкусно пахнущий и без привычной улыбки, как на лице мамы.

– Что он, как девка? Из такого никогда не вырастет солдат! – разочарованно отходил в сторону отец.

А потом и вовсе смотрел со стороны и только. Фифи даже боялся его, потому что мама плакала – и когда встречала его, и когда уже уезжал.

Больше в доме мужчин не было – только пара слуг. Но и они не могли стать примером мужественности для мальчика – раболепствовали. Старики изо всех сил держались за место – дом был спокойным и тихим, хозяин часто отсутствовал, хозяйка же вся в чтении книг или играх со своим младшеньким. Спокойным и послушным. Женщина дорожила каждой минутой с ним, зная, что вскоре и этого отберут, как старших.

Так и случилось.

В очередной приезд отца случился разговор, после которого мама плакала особенно горько, обнимала и целовала своего Фифи, а он ей вторил, чувствуя ее горе, как свое.

Утром состоялся разговор с отцом.

– Тебе исполнилось семь лет, – сухо произнес тот, вглядываясь в лицо отпрыска.

– А это значит, что пора становиться настоящим мужчиной. Твои браться проходят обучение в кадетском корпусе и значительно преуспевают в этом, у меня есть причины гордиться ими. Завтра поутру выезжаем… что опять?! – рявкнул он, увидев, как искажается в горестной гримаске лицо сына и рвется из горла тонкий писк.

– Что ты скулишь, как девка? Что ты трясешься… будто и не мужчина! – тряхнул он сына за плечи. А тот и так уже крупно дрожал, только увидев, что отец встает к нему.

– Не прощу тебе, Фрида – ни собачьей клички, на которую он отзывается, ни… всего этого – студня вместо мужчины, – разочарованно протянул отец, отступая: – Вовремя я…

Горестный всхлип матери, и свой страх, почти ужас, Фредерик помнил до сих пор. Страх, что расстается с мамой, а ужас… оттого, что он студень, а не мужчина. С ним что-то не так, он никогда не сможет стать таким, как отец – сильным, большим и страшным. И хорошим – мама часто говорила об этом. Таким должен быть настоящий мужчина – хорошим, сильным, большим и страшным.

Кадетский корпус, где он должен был учиться, располагался в Пруссии – отец выбирал из лучшего. Это был замок Бенсберг, впрочем, от замка там мало что осталось, разве что стены, кое-где с настенной росписью работы Яна Веникса. До этого земли и бывший охотничий домик, а потом и замок в графстве Берг оккупировали французы. Под конец наполеоновских войн они превратили его в военный госпиталь, смертность в котором была настолько высокой, что умерших хоронили в братских могилах.

Когда графство перешло во владения Пруссии, в нем и организовали кадетский корпус.

Мальчик боялся.

Боялся пока ехали, когда вышли из экипажа перед устрашающим размерами замком… Это потом он разглядел прекрасные виды, открывающиеся с высокой горы, на которой тот стоял – живописную деревню рядом, леса, поля и пустоши. Вдалеке полосу широкого Рейна и знаменитый горный массив Зибенгебирге, отмеченный семью высокими горами.

Но это потом… а пока он дрожал от волнения и страха – когда отец представлял его, когда его оформляли, переодевали и уводили куда-то незнакомые суровые люди. Оглянулся… отец молча смотрел ему вслед. Слезы поплыли сами собой… этот страшный человек казался сейчас особенно хорошим – единственный здесь, кого он знал.

Прелестная мордашка вся в слезах, испуганный взгляд – таким увидели его в роте. И если малышня приготовительного класса чувствовала себя ненамного лучше, то старшаки…

При разделении воспитанников на ротные группы учитывались не столько их возраст и успехи по учёбе, сколько строевые способности. Кроме того, воспитанники старших классов могли быть переводимы в младшие роты для помощи ротным офицерам в наблюдении за порядком. Из-за этого в каждой из рот встречались кадеты самых разных возрастов.

И для маленького Фифи начался ад.

Из-под ласковой материнской опеки он попал в чисто мужское общество, однако одним из… себя не чувствовал.

Может и нечаянно, но все-таки отвергнутый отцом, он вступил в мир других мальчишек, а тот был состязателен, иногда жесток, очень динамичен. В нем нужно было уметь соревноваться, побеждать, завоевывать уважение. Всему этому Фредерик должен был научиться у отца, но он не имел такой возможности и теперь ощущал себя чужим по отношению к этому миру – и другие мальчики тоже ощутили его чужеродность. Этого оказалось достаточно, чтобы Фифи стал изгоем. А еще такая характерная черта, как красивая внешность – травля была обеспечена.

Кадетский корпус был закрытым учебным заведением, в котором ожидаемо процветали подобные негативные явления: грубость нравов, конфронтация «отчаянных» кадетов с начальством и другими кадетами, травля слабых.

По этой же причине здесь была установлена суровая дисциплина с телесными наказаниями, причем ротным командирам было предоставлено право сечь кадетов розгами по своему усмотрению.

Конечно, можно было пожаловаться на обидчиков.

За нарушения воинской дисциплины и внутреннего порядка кадеты старших классов могли быть отчислены на службу в армию в рядовом или унтер-офицерском звании. Но… Фредерик знал, что после такого предыдущий ад покажется ему раем.

Единственно возможным в его положении было изо всех сил стараться, чтобы если и не преуспеть в учебе, то хотя бы не слишком сильно отставать.

С этим было трудно… вначале он много болел, один раз к нему даже вызвали отца – попрощаться, но в тот раз повезло, и мальчик выкарабкался. Может как раз благодаря тому, что рядом был отец и просто сидел возле его кровати. Сейчас Фредерик мог предполагать варианты… тот мог ждать его кончины, чтобы не ездить в такую даль дважды. Но могло быть и так, что он действительно волновался и беспокоился – в это хотелось верить больше.

В программу обучения кадетского корпуса наряду со специальными военными предметами были включены основы точных, естественных и гуманитарных наук. Преподаванию последних уделялось особое внимание – литература, история, геральдика и генеалогия. Кадеты обучались верховой езде, фехтованию, танцам, юриспруденции, новым и древним языкам.

К концу обучения Фредерик окреп и неплохо преуспел в учебе – не столько в строевом и боевом направлениях, как в науках. Вовремя переводился из класса в класс, хотя уставом разрешалось оставаться по два года в каждом классе. Из-за чего некоторые кадеты проводили в приготовительных и общих классах больше, чем положено и выпускались в возрасте 18-20 лет.

Это могло быть для него хорошим способом – остаться в младших классах, автоматически перейдя из категории подчиненных в категорию доминирующих над младшими в силу возраста и физического превосходства.

Но это означало бы отставание, и он еще сильнее упал бы в глазах отца. Так что… подобное счел для себя недопустимым, тем более что в выпускных классах, как лицо высоко-титульное, был переведен в специальный класс, предполагавший двухлетнее командное обучение. Из кадетского корпуса Фредерик Август выпустился в обер-офицерском чине – secondoletnant.

В возрасте шестнадцати лет был распределен на службу в главное управление ландвера в Штутгарте. Тот состоял из шести команд, руководить одной из которых предстояло юному секонд-лейтенанту.

Еще пара лет были трудными для него донельзя… Новый коллектив, переориентация в видении перспективы, смерть матери, с которой он не успел попрощаться, нежелание братьев общаться, невнимание к нему отца…

Хотя тот обязательно должен был интересоваться его успехами – как иначе? Но виделись они крайне редко – на торжественных мероприятиях, когда этого просто нельзя было избежать.

В восемнадцать, начав посещать балы, Фредерик понял, что женщины его не интересуют. Нет… любопытный по своей природе, вначале он заинтересовался… не ими, а новыми событиями жизни – музыка, танцы, новые люди, красивые помещения… такое времяпровождение казалось ему привлекательным, разнообразило жизнь.

Но дамы, девицы… Он помнил искренность мамы, мягкую улыбку, ее колыбельные для него, чтение книг – опять для него, заботу, внимание и ласковые руки…

Здесь было что-то совсем другое, будто иной мир.

Высокий титул и привлекательная внешность, а еще родство с королевским домом сделали юношу желанной добычей. Его внимания добивались разными способами, давно и добросовестно освоенными женской половиной общества, но все было напрасно.

Тогда пошли в ход новые ухищрения – Фредерика пытались поставить в компрометирующее положение, заманив в комнату и оставив наедине с девицей. Смешно сказать, но их еще и заперли. Хорошо он успел сообразить, что к чему и выпрыгнул в окно, дерзко послав девице, быстро приводившей одежду в беспорядок, воздушный поцелуй.

На самом деле на душе было гадко… Мерзко и противно. И страшно подумать – а если бы не первый этаж? Тогда он ринулся бы и со второго, и третьего – насколько ужасными видел последствия.

Казалось бы, к этому времени молодой мужчина уже должен был нуждаться в женском обществе – специфическим образом.

Действительно… все неженатые офицеры посещали публичные дома, об этом велись непринужденные разговоры. Но с потребностями организма Фредерик справлялся сам. Да и, в конце концов, могут же монахи обходиться без женщин, доживая до глубокой старости? Так можно прожить очень долго, даже не прилагая особых усилий – тело само, во сне решает вопрос мужского здоровья.

А потом он сблизился с одним из офицеров. В их отношениях не было ничего запретного, только дружеское общение. Но нежелание женского общества красавчиком принцем и тесная дружба с видным брутальным мужчиной дали повод для разговоров и предположений. Вначале просто шутки и довольно безобидные, переросли в сплетни, которые выплеснулись далеко за пределы полкового сообщества.

На балах шушукались, глядя на них с Матиасом.

А дальше был разговор с отцом – тяжелый, оскорбительный.

Требование немедленно жениться хорошенько встряхнуло Фредерика… он будто проснулся или очнулся. Желание быть тем, кем хотел бы видеть его отец – настоящим мужчиной и службистом, до сих пор вело его по жизни в надежде, что его старания заметят и оценят. Но ничуть не бывало, а требования отца в этот раз выглядели неприемлемыми. Сын хладнокровно отверг их, как и невесту, которую для него уже выбрали.

Казалось бы, здесь прямая власть отца над ним заканчивалась… но оставалась власть службы.

Ее требовалось исполнять, контактируя с насмешниками, а еще офицеры нужны были для балов и парадов. Для Фредерика посещение светских мероприятий и вовсе было обязательно, дабы не усугублять слухи. Он будто попал в клетку, из которой уже не видел выхода.

И в какой-то момент…

Все шло своим чередом, а потом вдруг с ним что-то случилось и стало безразлично… не все, но очень многое. И, выслушав очередной грязный намек, которые раньше списывал на глупость, потому что повода к ним не давал… сейчас он медленно снял перчатку и отстегал ею обидчика по лицу.

Полковой трибунал счел повод для дуэли несущественным, прямого оскорбления нанесено не было, а намеки… Ну что намеки? Не нужно давать к ним повода, то есть… конфликт следовало решить миром со взаимными извинениями и дальше вести себя по-мужски.

– Снимать шлюх, тратить последнее на кутежи, жениться по приказу, – иронично предположил Фредерик.

– Выбор за вами, letnant, – встал из-за стола командир полка, – белая ворона слишком заметна и покоя ей не дадут, пока не подстрелят. Или будьте, как все, или… ищите новое место службы. Все равно в дальнейшем вы продолжите если не в крепости, то на кладбище.

И это случайность, наверное… но вскоре состоялось что-то вроде родственного схода. Это был званый бал в любимом дворце короля Вильгельма Розенштайн, вблизи Штутгарта.

Фредерик рад был вырваться со службы. В полку он чувствовал себя в заточении, уже не позволяя себе дружбы. И даже разговоров не по существу службы. Искать место? Он просто не представлял – где и как. Для перевода на новое место нужны были или рекомендация начальства, или личные связи.

На балу Фредерик познакомился с Карлом, кронпринцем и таким же отверженным, как он сам. Они были похожи, быстро сдружились, а дальше и больше… Это не было для Фредерика такой уж потребностью, скорее вызовом. А еще благодарностью и желанием радовать близкого человека, которым стал для него Карл. Потребность в близости у него была огромной и давно… не телесной – духовной. Но раз для Карла эти вещи неотделимы… к тому же в их отношениях царило равноправие. Особо и ломать-то себя не пришлось – впервые его соблазняли, а он услышал в себе отклик.

Почему это все же случилось... он много думал об этом.