Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Соавторы: Тамара Шатохина,Ольга Крючкова,Сергей Савинков,Марина Павельева,Мила Крымская,Савинков Сергей,Анастасия Мельникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 241 (всего у книги 348 страниц)

– Лаемся помалу, – или: – Да что с них взять?.. – а то и молчаливое пожимание плечами.

До этого я не знала человека более закрытого, чем она – приходилось это признать. В попытках разговорить ее мои психологические приемчики разного плана неизменно терпели неудачу. Я чувствовала, что раздражаю ее своими расспросами, но показывать это «барыне» не положено, поэтому она или отмалчивалась, или отвечала односложно.

И я перестала задавать вопросы, давая ей отдохнуть и выспаться в ее комнатке. Каждое утро Ганс или Михель по очереди отвозили ее в клинику. Кроватка Димы опять перекочевала ко мне – вскакивать и бежать к нему на каждый вопль не было сил. И заставлять бегать Анну тоже казалось мне неправильным – ее молоко было для нас на вес золота. Кровать позволяла, и теперь мы с ней делили ее на двоих. Пожалуй – да… это было не совсем нормально, и моя «аскеза» больше не воспринималась нормой, скорее вынужденной мерой.

Я старалась не замечать усталости и даже подавленности Даши, ее ежедневного стояния на коленях перед иконой – своего хватало. Я ждала Ольгу, чтобы вместе провести уже настоящую инспекцию клиники.

По части санитарии с докторами все было оговорено, в уши вложено, оплачено и доставлено. В родовспоможении я не смыслила – процесс естественный и идет сам по себе, но, если вдруг осложнения, ничем помочь я все равно не смогла бы.

Не всегда могла, похоже и Даша с докторами и стопроцентной положительной статистики там не получалось. Впрочем, как и в наше время. Может просто судьба такая у какой-то несчастной, роды в любое время – риск. Просто возможности у каждого времени разные.

Ольга Николаевна с Окуловой прибыли ближе к Новогодним праздникам, начинающимся в начале декабря с Николаем зимним и на следующий же день без предупреждения явились к нам с визитом.

А с ними будто свежий ветер ворвался в наш дом…

У Ольги изменилась прическа – волосы по-прежнему были разделены на прямой пробор и височные пряди оставались гладкими, но пучок на затылке переместился выше и стал более широким, из него выпускались локоны, спадающие на обнаженные по моде этого времени плечи – пускай и почти зима на дворе. Кроме того, в моду опять вошли средневековые фероньерки – прическу Ее королевского высочества украшали бусы, а кулон из крупной продолговатой жемчужины опускался на лоб.

Фасон платья тоже изменился, став более пышным. Юбки обеих женщин с трудом прошли в стандартную дверь и дело не в количестве нижних – верхние слоились подобно лепесткам розы.

Теплая накидка с бриллиантовой застежкой и объемным опушенным мехом капюшоном, дорогая кожа ботиночек и нежные цветочные духи – роскошь, богатство. На миг внутри шевельнулось подобие зависти или жалости к себе – измотанной ребенком и новой беременностью. Но жадный Ольгин взгляд на Димку… то, как старательно она мыла руки перед тем, как взять его к себе на колени, как спешила вытереть их, постоянная улыбка на лице… Нет, завидовать ей точно не стоило, как и жалеть себя.

– Надо же! А он ведь помнит вас, Ольга Николаевна, – удивилась я, – сразу пошел на руки… берегите прическу!

– Ах… какие мелочи! – смеялась она, снимая одной рукой фероньерку: – Анна Алексеевна, будьте добры предоставить князю Шонурову-Козельскому документ на титул. И не новоиспеченный, а восстановленный, замечу, – радостно смеялась она, не отводя взгляда от детского личика.

В руки мне лег тонкий свиток, перевязанный лентой и опечатанный с оттиском императорского герба.

Увесистый Димка, дотянувшись наконец, уверенно потянул в рот бусы. Я дернулась было, но Ольга заботливо вложила в детские ручки яркую погремушку, вовремя подсунутую Окуловой:

– Вымыта заранее… А вы, Таис, примите фероньерку, как гостинец из России, от ювелирного дома «Боли н». Для Димитрия Фредериковича же у меня целая сума подарков. И я видела здесь корзину на колесах – что это? Боже мой! Оказывается, я так соскучилась по вам, Таис, – неожиданно расплакалась она. Тут же громко заголосил Димка. И я к ним присоединилась, только тихо… молча.

Тоже соскучилась. И Ольга традиционно уже ассоциировалась для меня с Костей. Я гнала мысли, старалась не думать о нем – получил письмо, нет… Сейчас «не думать» не получалось.

В общем, у нас было «весело».

Но этот сумрачный туманный день капитально встряхнул меня, заставив вынырнуть из серости и обыденности прошлых дней. За порогом существовала другая жизнь и я вполне могла жить ею, почему нет?

Через пару дней я посетила родной банк – других надежных источников информации здесь я не знала. Вспомнился разговор с Костей о посреднических талантах евреев – от их услуг я сейчас не отказалась бы, но… Немного задержалась из-за трудных переговоров с прусским фабрикантом, но потом все равно пришлось опять же – самой ехать в литейные мастерские некоего Даниэля Штрауба.

Это было предгорье и пригород Вюртемберга. И, кажется, место это я знала, только смотрела сейчас на окружающие пейзажи с противоположной стороны. А вдали сквозь жидкий туман проступали очертания холма и белоснежной усыпальницы на нем – места упокоения Екатерины Павловны. Катрин…

Тогда я видела и этот завод, и его дымящиеся трубы, но и представить себе не могла, что когда-нибудь меня сюда занесет. Не мистика – слабенько для нее, так может хотя бы знак?.. Хотелось надеяться на лучшее – размышляла я, принимая руку Михеля и выходя из кареты. Представляясь и запоминая имена встречающих меня мужчин.

А может и правда знак, потому что здесь я попала в струю, что называется – строительство железной дороги на этот момент замерло по известной причине и постройку завода для производства деталей для нее тоже тормознули. Заказов было мало и идею с мясорубкой приняли, что называется, на ура.

Главное – Штраубы умели лить сталь.

Какого она качества, я не могла знать, так мне и не требовалась турбинная. Нож, шнек, решетка. Корпус мог быть и просто железным, но лучше бы…

– Герр Штрауб, а вы не пробовали создать сталь, имеющую сопротивление к коррозии? Добавление в нее хрома и никеля может способствовать этому, – осторожно закинула я крючок.

– Если вы об изысканиях Фарадея, то процентное соотношение добавок так и не было им выявлено, – рыжий чуть полноватый молодой человек и такой же солидный мужчина с пышными усами уставились на меня с интересом.

Дворцовое платье с бриллиантовым фрейлинским шифром… голые плечи, как и длинные перчатки снежной белизны, смотрелись в простой обстановке заводского кабинета нагло и вызывающе, как и было задумано. Но, на удивление, впечатлило мужиков не это все, а неожиданные мои познания.

Об опытах Фарадея со сталью я слыхом не слыхала. О процентном содержании дополнений для нержавеющей стали тем более, на слуху были только хром и никель, как ее составляющие. Случайность. Мимолетная, не нужная в той жизни информация. Как и многое и многое (я надеялась) что вдруг да всплывет еще в памяти.

– Это громадные деньги в случае успеха, господа – сами понимаете. Сейчас, когда в промышленности наблюдается некий застой, самое время для экспериментов – так флаг вам в руки! – заметила я, как переглянулись мужчины.

– А мне нужна только моя мясорубка и как можно скорее. Это также вопрос денег, а не благое желание упростить жизнь хозяйкам. Если вы сомневаетесь в моей способности вести дела и надежности слова, как женщины… На днях я заключила договор с прусскими мастерскими герра Альберта Нетерра из Цайтца. Он специально приезжал за этим в Штутгарт, – протянула я молодому мужчине бумаги – похоже, именно он был здесь главным: – Там делают теперь детские экипажи по моему патенту… полученному, кстати, с одобрения мужа. Вам я также уступлю его за долю от будущих продаж… в десять процентов.

– Пять и не более, фрау Гогенлоэ-Ингельфинген, – мягко возразил старший из мужчин.

– Десять, – мило улыбалась ему я, – мы не на восточном базаре. Мы с вами немцы, господа, и деловые надеюсь люди. Идеи, обещающие хороший доход, стоят дорого. Попытки сделать подобное устройство уже предпринимались, но вы сами видите – это небо и земля. Этим приспособлением будут пользоваться века. Я намеренно озвучила свое условие как окончательное. Не хотелось бы опять осчастливить своими озарениями Пруссию, я патриотка Вюртемберга, – вспомнился мне яростно торгующийся Нетерр.

Там я вначале требовала двадцать процентов, но он сумел грамотно доказать завышенность моих претензий и нецелесообразность подобных трат для производителя. Я уступила – свою роль сыграла вина, которую я чувствовала. Уступил и он в конце концов, согласившись на десять процентов вместо пяти. Может потому, что я подсказала ему способ рекламы и подходящий слоган?

– Мать и дитя, это прекрасно! И картинка счастливой нарядной матери с ажурным зонтом в одной руке, как показатель того, что руки ее не заняты… улыбчивый младенец в кружевах коляски… Всего-то нужно заплатить за объявление с картинкой.

Тяжело вздохнув, Нетерр вытер платком влажную лысину и согласился. Вот и здесь тоже… почему не повторить того же с мясорубкой? Газетные объявления читают очень многие. Прусский фунт, это где-то около полу-кило… соображала я.

– Можно так – десять фунтов мяса будут перемолоты в кашу за пять минут. И вот у вас уже есть время на мужа!

– Детей? – деловито предположил молодой Штрауб.

– На детей время у женщины есть всегда, – отрезала я, – согласна – звучит простенько, но если поразмыслить хорошенько… то и не герцогини станут покупать наши мясорубки.

– По рукам! – встал молодой мужчина, поправляя шейный бант: – Пригласите юристов, отец.

– Приготовьте пока договор и если до завтра все останется в силе, то заключим мы его в ратуше, у тамошнего законника, – встала и я тоже, – и это не знак недоверия к вам, господа, просто там мне будет привычнее. Встретимся в полдень…

Нужна была передышка. Я взмокла подмышками и, казалось, уже чуяла этот запах – ядреный аромат интеллектуального пота.

А еще я спешила домой.

Михель привез меня сюда, Даша работала в клинике и причем уже официально, за плату. Дома оставались Анна и Эльза.

Последней я запретила сегодня готовить и велела не отходить от Анны и ребенка ни на шаг. Не то, чтобы доверия кормилице не было… я наводила справки – все, как положено. Ее муж работал в кузнечной мастерской, детей больше не было, да и психологическая травма была не совсем та… к детской смертности в это время было немного другое отношение. Анна получала хорошие деньги за свое молоко и уход за Димой и по уму – должна бы держаться за эту работу. Тем более, что она временна. Но сердце было не на месте… я спешила к сыну.

Быстро приближался декабрь.

Ольга наезжала к нам частенько. Пару раз в неделю точно. И в один из дней огласила мне пока еще неофициальное приглашение на Рождественский бал.

– У вас есть еще время приготовить наряд, Таис… желательно что-то в шоколадных и палевых тонах – сейчас они в моде.

Бал говорите?.. Нет, вмешиваться я не собиралась, но, Боже ж мой! Думать же надо!

Судя по газетной информации, до сих пор относительно удовлетворённое настроение населения ухудшилось, либеральные и демократические требования выражались более решительно. И широкий размах торжеств, особенно после громкого примера французов неприятно аукнется потом местной власти. Люди проведут аналогию… хорошие дела быстро забываются, а вот такие примеры роскошной жизни, щедро приправленные завистью… либералы с демократами обязательно этим воспользуются – а как иначе? И зачем дразнить гусей? Кому нужен этот пир во время чумы? Так-то на дворе кризис.

Все это я доходчиво объяснила Ольге, будто бы делясь почерпнутым из прессы, а отсюда и своими сомнениями.

– Король должен бы делить трудности с народом, пусть это и будет только условно. И лучше бы деньги, выделенные на бал, пошли на подарки в школах и приютах, но решать, конечно, Его величеству. Фредерик вон настаивает, что во Франции дела плохи – недовольство, усиливаются протестные народные выступления… Швабы умнее, но всегда найдется тот, кто использует ситуацию в свою пользу. Эльза вон моя жалуется – продукты вздорожали…

Через пару дней приглашение на бал было отменено. В краткой записке Ольга отметила, что говорила с королем и вместо бала будет только прием. Небольшой праздник для семьи, придворных и руководителей посольств. Приглашение для меня она подтвердила, как и намерение сразу после праздника посетить клинику с подарками и проверкой.

Я задумалась…

Фрейлинские покои в Новом замке оставались за мной. Ребенок может спать в коляске, Анна присмотрит за ним пару часов… Наряд? Король знает о моей беременности, так что пора снять корсет и облачиться в одно из прошлых своих «ампирных» платьев, слегка его доработав. И потом – там будет Горчаков, стану держаться рядом.

До приема я еще успела побывать во дворце пару раз, и оба раза это была праздничная церковная служба. Перед Николаевским праздником я исповедовалась отцу Иоанну, не затрагивая наших с ним тайн, и причастилась. Даша ходила на службу в Российское посольство.

В тот вечер мы с ней осторожно отпаривали изумрудное платье с новыми кружевами, когда Эльза доложила о посетителе:

– Брат прибыли к вашему сиятельству, – и добавила восторженным шепотом: – Красавец!

Глава 13

Тупой я будто бы не была, но все то время, что шла и спускалась по лестнице… может беременность опять влияла или сказалась неожиданность, но в ситуацию я врубилась (иначе не скажешь) только когда увидела его – Сашу Барятинского.

Нет – Александра Ивановича уже, потому как он состриг на фиг свои щегольские блондинистые кудри, а к усам отпустил еще и пышные чудаковатые бакенбарды, которые если и шли кому, то только старикам. И тогда в Петергофе он хотя и был страшно расстроен, но выглядел молодым, целеустремленным, эмоционально наполненным. Сейчас вместе с легким любопытством на мужском лице ясно читалась вселенская усталость.

Теплый плащ с меховым воротником был небрежно распахнут, под ним виднелся не парадный мундир, как тогда, а гражданский костюм – черная пара, белый жилет и белая же рубашка с высоким воротом, повязанным атласной черной лентой. На удивление, высокие дорожные сапоги смотрелись с костюмом вполне гармонично.

И этот человек больше не выглядел юношей. На серьезном и даже суровом лице уже наметились первые морщины. К стене прихожей он прислонил трость с гнутой костяной ручкой. На полу возле него стоял объемный чемодан... куда ж без него в это время?

Мозг мой отмер наконец и оценил ситуацию в целом – Эльзу и Дашу, спускающихся вслед за мной, приоткрытую дверь под лестницей, в которой маячил Михель – непойми кто на самом деле в этом доме...

Психоанализ вводных мигом дал понять куда и как двигаться дальше.

– Саша, – шагнула я с лестницы к гостю, на ходу снимая с себя цепочку с крестиком. Несколько шагов… и я замерла, подняв лицо и глядя в глаза мужчине, молча повторявшего мое действие. Склонившись ко мне, он дал надеть на себя крест, мне на грудь опустился его – тяжеленный, размером в пол моей ладони.

– Братец, Саша, – крепко обняла я его и троекратно расцеловала в прохладные с улицы и чуть колючие щеки там, где они были свободны от живенько пушащихся бакенбардов.

– Ох-х-х… сестрица, – раздался в ответ болезненный стон, – дай разогнусь – подагра, чтоб ее!

– Тебе сколько лет? – растерялась я, испуганно шагнув назад.

– Тридцать три, Бог даст, в мае исполнится, – с трудом распрямился мужчина, пытаясь убрать с лица страдальческое выражение, но бесполезно – улыбка получилась вымученной.

Я оглянулась…

– Герр Минних, попрошу вас... за отдельную плату само собой, временно принять на себя роль камердинера князя Александра Ивановича Барятинского – моего брата. Названного, хотя и родство по крови также имеется… положения дел это в любом случае не меняет – мы брат и сестра уже пред Богом. Помогите ему с одеждой и обувью, и будьте добры уступить на время свою комнату – князь неспособен ныне взойти по лестнице.

– Принцесса… – куртуазно взмахнул рукой Михель, еще более укрепляя меня в сомнениях – получилось у него не просто вежливо, но и элегантно, гадство.

– Даша, – перешла я на русский, – сделай нашему гостю горячую ванну. Эльза, – опять дойче, – перестели постель для князя и займись ужином – у нас праздник, я помогу тебе. Саша?.. – повернулась я к гостю, – у нас здесь все просто, но, полагаю, в войсках приходилось жить и в более скромных условиях. Разуют тебя и проходи пока в гостиную – там удобное кресло. Домашних туфель твоего размера нет, но Даша вязала моему мужу теплые носки… попробуешь натянуть, сейчас я найду их… Пожалуй, это и все, – оглядела я всех, – выполняйте.

– Будет исполнено, госпожа фельдмаршал, – отозвался с тихим смешком Барятинский, – дай завершу обряд, Тая… – взял он мое лицо в ладони и так же, как я до этого, троекратно расцеловал в щеки: —Уже рад такой сестре. И присяду, пожалуй… а туфли домашние в багаже, не трудись, – светлые глаза ощутимо потемнели, зрачки расширились от боли.

В замешательстве я отвела взгляд. Что, как дальше... в голову не приходило ничего путного.

Но, не желая смущать ни одного из мужчин и смотреть, как щеголеватый Михель стаскивает с князя сапоги и портянки, я поднялась к Анне, проверила Димку – тот спал, наевшись. Сухой, тепленький, довольный – мой. Мой якорь, моя константа, а все остальное вторично – повторяла я себе, спускаясь в гостиную.

В кресле возле нарядно убранной к Рождеству ёлки, вытянув длинные ноги в замшевых туфлях, уже сидел мой гость. Спокойно улыбнулся мне навстречу, окинув взглядом простой домашний наряд – свободное платье из голубой шерсти.

Ёлку поставили недавно и сейчас в гостиной ярко пахло свежей хвоей, а еще свежеиспеченным хлебом – им вообще, казалось, пропах весь дом до самой крыши. Раз в неделю Эльза оставалась ночевать – ставила вечером опару, подбивала ее несколько раз за ночь и с утра начинала печь хлебы. Сегодня как раз был тот самый день.

И странное дело…

Как и более близкое знакомство с Сережей Загорянским, наше с названным братом тоже случилось очень естественно и непринужденно. Чувства такого – век знакомы, не было, но и натужная неловкость отсутствовала, хотя ситуация была далека от стандартной. Скорее всего, так давал знать о себе четко обозначенный статус наших отношений. Вот я дура – пришло с опозданием в голову… нет же, чтобы побрататься с Фредериком! В самом начале он еще согласился бы и дурных мыслей не возникло бы в принципе. Но что уж теперь…

– Ты болен. И как раз той болезнью, с которой только и путешествовать, – села я так, чтобы хорошо видеть гостя: – Расскажи о себе хотя бы кратенько… знаю, что служишь на Кавказе под начальством Воронцова, а подробности? Что привело тебя сюда в таком состоянии?

– Служу, делаю карьеру… Тая, – мягко усмехнулся мужчина, медленно скользя взглядом по моему лицу: – Вначале этого года был назначен командиром Кабардинского полка и одновременно произведен во флигель-адъютанты.

– Теперь ты в милости… – кивнула я с пониманием.

– У цесаревича, – согласился он, – одно время даже был его адъютантом, путешествовали вместе в Европах. Но тут я заскучал… – сделал князь отстраненное выражение лица.

Красивого, надо признать – не зря одно время его считали первым сердцеедом столицы. Светлый блондин, классически правильные черты, почти девичьи когда-то... но уже не сейчас.

– Ага-ага, – согласно покивала я, принимая версию того, как он в очередной раз сорвался на Кавказ – заскучал: – Ты стал совсем другим, Саша – помню тебя на свадьбе Ольги Николаевны.

И что-то мелькнуло, изменилось в его лице… миг всего. Неприятно, больно? Но все равно же вопрос их отношений придется поднять?

– Изрядно изменился… содрал с себя коросту столичного пустозвонства и баловства? – сумрачно усмехнулся мужчина, – в отряде генерала Вельяминова не забалуешь. А далее случился уже свой полк. Во время захвата Андийских высот приступом брали укрепления горцев, и я был ранен в очередной раз – пуля пробила голень правой ноги. Выздоравливал тяжело.

– Проявил чудеса доблести… впереди на лихом коне? – вспомнился разговор Василия Ивановича и Петьки. И картофель на столе, как наглядное пособие по правильному участию командира в наступлении.

– Только так и возможно – увлекая за собой и воодушевляя примером, – осторожно заметил… Саша. Называть его по имени вслух было куда легче – будто игра такая, правила которой оба приняли безусловно. А вот мысленно… Саша, брат – к этому еще надо было привыкнуть.

– Прости. Я и правда далека от этого. А что – подагра?

– Поплакаться тебе по-родственному… сестрица? – похоже привыкал и он тоже, – ну, пускай… вначале были легкие, но затем все усиливающиеся вспышки боли. Ночные особенно жестоки, – с улыбкой покачал он головой, – как мог, тянул с этим, но рано или поздно все равно был бы вынужден ходатайствовать об отпуске – иногда передвигаюсь, только опираясь на палку. Предполагал прибегнуть к помощи лечебных вод Бадена – через полгода или год… пока станет сил терпеть. Но тут князь Воронцов известил меня о настойчивом интересе к моей персоне со стороны Его высочества Константина Николаевича.

И тут я почувствовала, что ужасно быстро и отчаянно краснею. Рыжая... эта генетическая особенность будто бы влияет не только на внешность, но и на характер, здоровье. На последнее, кстати – не самым лучшим образом. В том числе сосуды слабые, кожа у рыжих тонкая и всегда отзывается таким вот образом – предательским. Но сейчас мне краснелось как-то особенно сильно, будто кипятком изнутри ошпарили.

– А… как же тогда – холера? Как тебя выпустили за карантинный кордон? – кусала я пылающие губы.

– С осенним похолоданием все почти и утихло, – задумчиво кивнул Барятинский, отводя взгляд и печально усмехаясь. Не обидно… но будто окончательно утверждаясь в чем-то только сейчас. Я вскинула подбородок и расправила плечи. Если и есть мне чего стыдиться, то точно – не связи с Костей.

А гость мой продолжал как ни в чем ни бывало:

– Возвращения холеры ожидают будущей весной, с теплом – так уже бывало. Но теперь, слава Богу, мы во всеоружии.

– Баден, говоришь?.. – задумалась я, – не знаю, что такое подагра, Саша. Но, кажется, не при всех болезнях показаны воды и грязи. Дай осмотреть себя Даше, поговори с ней, как с лекарем. Доверься, она…

Тихий стук в дверь, а затем и просунувшаяся в дверную щель голова Даши со словами «извольте ужо, готово все, барыня» прервали наш диалог.

– Это и есть моя Даша, она замечательная лекарка и травница – мужа моего вытащила с того света после ранения. Еще будет время, и мы поговорим, а сейчас иди, Саша. Я велю Михелю разобрать твои вещи и подать чистую одежду… там нет ничего, что следует прятать от чужих глаз?

– Подорожная, паспортная книжка, вид на жительство на Кавказе… нет, пожалуй. Секрета в этом нет, – взглянул он на меня внимательнее, – и иных… писем с собой также нет.

– Вот и замечательно тогда, – пробормотала я, чувствуя, как садится голос. Прокашлялась…

– Даша! Поди к нам… осмотри князя, как разденется – будто бы у него подагра.

– Сразу надобно о таком сказывать, – проворчала она, – разбавлю тогда, нельзя его в вар пихать. Пожалте, барин, помогу вам што ли…

Князь тяжело встал. А я старательно копалась в памяти. И – почти ничего о подагре, кроме того, что ее, как и чахотку, называли болезнью аристократов или даже королей.

– Саша, а кто ставил тебе диагноз? Войсковой лекарь? Всё-всё-всё… уже ухожу, – поняла я по его лицу, что обсуждать свою болячку ему таки не особо приятно: – Опроси его подробно, Даша, может там что другое…

Париться подагрикам, получается, нельзя. Так что вымылся с дороги мой гость довольно быстро. Затем они с Михелем удалились в новую пристройку, а мы с Эльзой принялись готовить ужин с поправками на рекомендации Даши.

Поре картофельное, речная рыба, тушенная с морковью и луком, салат из зелени, яйца пашот в сложном соусе из томатов, болгарского перца, чеснока и еще кучи всего. Дольше всего мы готовили как раз его.

К столу Барятинский вышел в белых перчатках. Тихо вздохнув, я также натянула митенки.

Извинившись за скромный стол, решила огласить Дашин приговор сразу: – У тебя и правда подагра. Если хочешь когда-нибудь свободно ходить и не страдать от болей, то лечение одно – строжайшая диета. А это значит – хмельного тебе совсем нельзя, даже легкого сидра, Саша… как и жареного, печеного и просто жирного мяса. Только птица, кролик и то отварные, и рыба тоже вареная и нежирная. Завтра Эльза закупит все необходимое.

Я, кажется, понимала теперь почему болезнь считается королевской – изобилие спиртного и мясной еды, а малоподвижный образ жизни, скорее всего, заменили собой неустроенность бивачного быта с его вечной сыростью, холодом и сквозняками. Даша утверждала, что, если появились боли в спине, значит болезнь уже порядком запущена. Как правило все начинается с большого пальца ноги и аукается только коленным суставам.

О болезнях за столом больше не говорили, новость о пищевых ограничениях брат воспринял спокойно, а может даже слишком спокойно, как на мой взгляд. Как правило, мужчины не терпят ограничений.

Я развлекала его рассказами о Штутгарте, Бад– Урахе, празднествах, обычаях и особенностях швабов, к которым давно уже чувствовала настоящее уважение. Далеко не Гай Юлий Цезарь, который мог делать несколько дел одновременно… вместе с тем я успевала еще и соображать.

А именно – анальгетиков сейчас еще нет, кроме разве «парегорика», которым пользуется Вильгельм и половина Европы. Но это по сути своей наркотик. Такие вещи если уж принимать, то в самом что ни на есть крайнем случае.

– Саша, насколько сильны ночные боли? Есть одно средство, но это настойка опия, которая может вызвать привыкание – зависит от крепости духа и силы воли. Ты сможешь принимать ее только в самом крайнем случае, когда от боли буквально на стенку лезешь… когда нельзя уже не орать? У тебя так бывает? – спросила я, когда мы уже пересели от стола в кресла, а Эльза убирала остатки ужина.

– Ты и на самом деле изъясняешься странно, Тая, но вместе с тем понятно разумению, кратко и, пожалуй, да – очень мило. Константин Николаевич прав.

– Прекрати провоцировать меня, Саша, – с укоризной покачала я головой, – сейчас мы говорим о вещах серьезных. Ответь на вопрос.

– Что до крепости духа? – усмехнулся он, стягивая с левой руки перчатку и показывая страшно обезображенную ожоговыми шрамами ладонь: – Мишель Лермонтов как-то утверждал, что человек неспособен подавлять свои физические страдания.

– И ты-ы-ы… – ужаснулась я зрелищу, мысленно прикидывая сроки – Лермонтов стрелялся в сорок первом.

Боже мой! Он знал его – Лермонтова. Говорил с ним, спорил о жизни, водку вместе пил. А скорее – шампанское ведрами. Твою ж мать!

– Я доказал ему обратное, молча сняв с горящей керосиновой лампы колпак и, взяв раскаленное стекло рукой. Медленно прошел через всю комнату и поставил ее на стол. Как видишь, – шевельнул он кистью, – ладонь была сожжена почти до кости и еще долго потом я страдал сильной лихорадкой и носил руку на перевязи. Левую. Правой способен был рубиться и стрелять из пистолета. Но это было давно, еще в прошлую мою кавказскую кампанию. Сейчас уже не стал бы… все это глупости и пустое. И никогда я не стану… орать, как ты говоришь, даже если боль станет совершенно невыносимой.

– Хорошо. Тогда… еще одно необходимо выяснить – завтра по случаю Рождества королевский прием в Новом замке. И пускай я лишь почетная фрейлина Ольги Николаевны, но игнорировать ее приглашение никак не смогу – оно сделано на бумаге, официально. Все письменные приглашения сдаются и отслеживаются на входе, далее следует доклад… Я могу написать ей завтра с утра и просить составить приглашение на твое имя. Уверена – она не откажет, – всматривалась я в застывшее, как маска, лицо мужчины.

– С некоторых пор мне совершенно неинтересны светские приемы, – прозвучало… нет – будто пахнуло на меня могильным холодом.

– Объяснись будь добр, – тихо попросила я, – и прости, я нарушаю все мыслимые законы гостеприимства – опять вывожу тебя на трудный разговор, когда мы едва знакомы. Но мне необходимо понять.

– Так и не стоит выводить... – прозвучало донельзя спокойно, – лучше познакомь меня с сыном.

Я согласно кивнула, изо всех сил демонстрируя уверенность и такое же высочайшее спокойствие. Пожалуй, что да – достаточно, дальше точно – перебор…

Ночью, уже лежа в постели, я анализировала свои чувства и впечатления.

Разочарование? Нет, его не было. Впечатление от личности Барятинского было только самое лучшее. А вот то, что его любовь к Ольге не отвечала моим понятиям… Он должен бы использовать каждую возможность, каждое мгновение, чтобы насладиться ее видом, голосом… в который раз попробовать убедить ее в своих чувствах.

То ли смеяться, то ли плакать хотелось и я выбрала второе.

Чувствовала себя сейчас Варей или даже Аней – наивной ромашкой, юной фрейлиной Высочайшего двора с устойчивым понятием о незыблемости чувств и торжестве вечной любви. Нет ее, получается? А моя? Тоже неважно, так же пройдет со временем?

Зачем тогда все это – гормоны… идентичность чувств, торжество и восторг тел? Готовность горы свернуть и за горизонт с ним… патроны ему подавать? У них так же было? А то и в разы сильнее, раз сквозь века дошло… Любили, точно любили. А теперь что, получается – все в топку?