Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Соавторы: Тамара Шатохина,Ольга Крючкова,Сергей Савинков,Марина Павельева,Мила Крымская,Савинков Сергей,Анастасия Мельникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 215 (всего у книги 348 страниц)

Глава 14

Санкт-Петербург засыпало снегом. Больше недели над столицей низко и тяжело висели серые тучи, сделав праздник Рождества Христова еще и настоящим праздником русской зимы. С неба сыпало почти не переставая – то влажными хлопьями, то острой секущей крошкой, когда мороз крепчал.

Вот и сегодня о ежедневной прогулке речи похоже опять не шло. Внизу в снежной круговерти суетились темные тени – зная о привычках императора, дорожки спешили убрать, но за небесной канцелярией понятно не успевали.

Деликатный стук в дверь заставил Николая отойти от окна и присесть за письменный стол – очередной посетитель, а значит работа. Дверь приоткрылась и в кабинет заглянул князь Долгоруков, буквально на днях пожалованный в императорские флигель-адъютанты. Бодро отрапортовал:

– Князь Алексей Федорович Орлов, Ваше императорское величество.

– На тон ниже, господин генерал-адъютант, – скривился Николай, – просите.

– Прошу прощения, – сконфуженно пробормотал мужчина и исчез из виду.

По-военному четко печатая шаг, в кабинет вошел преемник Бенкендорфа начальник Третьего отделения и плотно прикрыл за собой дверь.

– Есть новости из Севастополя, Николай Павлович. Прикажете доложить?

– Прошу присаживаться, – оживился император, быстро окинув взглядом плотную фигуру и взглянув с ожиданием в хитровато улыбающееся округлое лицо главного жандарма с озорными ямочками на щеках. С облегчением улыбнулся в ответ.

– Выражение вашего лица, надеюсь, соответствует новостям.

– Именно так, – кивнул тот, – мои новости никак не смогут вас огорчить.

– То письмо от Константина Николаевича... – согласился император, – ничего огорчительного в нем также не было, наоборот – весь отдается службе. Отчего и не жду плохого. Так что там нового?

– Господин контр-адмирал живо заинтересовался Амалией Сергеевной Волгиной, молодой вдовой некого Волгина…

– Не так важно чьей именно, – поторопили его, – и насколько он заинтересован?

– Пару раз был замечен в уединенных прогулках по городу, а на приеме, данном Константином Николаевичем местному обществу в ответ на приветственный, так и вовсе… открыл вместе с Волгиной бал, что говорит об особенном отношении. Тамошнее общество изрядно оживилось и обсуждает новость. Говорят весьма приятная на вид особа – светловолосая и с карими глазами. Хотя и со слегка подмоченной репутацией, в чем, впрочем, скорее не ее заслуга, а завистников – хороша ведь, да еще и не нуждается. После мужа ей остался…

– Это уже мелочи, – отмахнулся император, – все к лучшему – не станет строить глупых планов. Полагаете, Его высочество действительно увлечен? А что Штутгарт… как там всё обстоит?

– Письма оттуда Константин Николаевич получает, но они от сестры и ее статс-дамы Окуловой.

– Молодость бывает изобретательна в попытках замести следы, – задумчиво произнес отец, переживая за сына.

– Они и виделись-то пару раз и то при стечении народа или же под присмотром Ольги Николаевны. Все было достаточно чинно. К тому же... к тому времени дама была уже заметно в интересном положении. Подобное вряд ли способствует определенному интересу.

– Да как вам сказать, Алексей Федорович… – пожевал губами Николай, будто примеряя ситуацию на себя и свой семейный опыт: – Хотя в юности – вполне возможно. Рад, очень рад, благодарю вас. А что касаемо того моего поручения?

– На старинных чертежах форта указаны печи и ничего более. Не так давно вы одобряли прожект Михайловской батареи и должно быть помните его. По этому же подобию и там устроено, – отметил Орлов, – а что печной зев мал, так может топили угольной крошкой – кто знает?

– На Михайловской батареепечи служат для обогрева дежурных канонирских команд и вид имеют вполне привычный: зев изрядный, а металл не литой, а тонкий, катанный – быстро отдающий тепло. К тому же там печной вывод, а не кабели. А зимы ранее были значительно студенее нынешних, так что если там и печи, то особенные, – раздраженно отметил император, – то есть… не нашли, не справились, – постучал он пальцами по столу, – а что тогда с башней?

– Не могу сказать, – склонил повинную голову Орлов, – полагаю, следует слать туда знающего человека, как и просил Константин Николаевич. Есть еще одно, Ваше величество, и тут даже не знаю как излагать…

– Слушаю, – повысил голос император.

– По-прежнему ничего плохого, – поспешил успокоить его князь, – и также касаемо все того же бала – Его высочество принимал крымского губернатора с супругой и принимал весьма тепло. С ними же прибыли три представителя родовитых татарских фамилий, таких, как Ширин, Мансур и Аргин.

– И зачем заострять на этом мое внимание? – удивился император, – более сотни старинных дворянских родов России объединяют татарские корни. Те же Ермоловы, Ушаковы, Кудашевы, Куракины, князья Голицины…

– Их история уже достаточно стара, Казань давно представляет собой единое с Россией, в отличие от татар крымских, – не согласился Орлов, – сейчас они все еще главное население полуострова и будто бы относятся к нам с терпимостью, но это отношение никогда не было всеобщим и искренним, уверяю вас. Скорее над ними довлеет страх перед силой, которая всегда невольно рождает уважение.

– У Константина Николаевича был с ними разговор?

– Был и довольно долгий. В нем участвовали и Пестель Владимир Иванович, и вице-адмирал Лазарев, да и другие лица… в том числе Максимиллиан Лихтенбергский, прибывший к самому балу и выглядевший гораздо лучше прежнего. И еще одно – Пестель уступил Константину Николаевичу своего подчиненного и теперь у того в личных адъютантах некий пехотный лейтенант Ахтырцев Виктор Арсеньевич.

– Пускай. Константин Николаевич умеет выбирать людей в свое окружение, но вы присматривайте, присматривайте там за ним. Слишком уж споро взялся, – чуть растерянно улыбался Николай, глядя на Орлова: – Посмотрим, что из этого получится.

– На этом у меня и все, пожалуй, Ваше императорское величество. Разрешите убыть?

– Благодарю. Ступайте, – уже думал Николай о своем.

Откинувшись в кресле, рассеянно оглядел привычные завалы на столе...

Рядом с ним были доверенные лица – не без того, но всю бюрократическую лапшу он давно уже привык пропускать через себя. Многочисленные департаменты буквально погребали его под грудой деловых бумаг, и с полным основанием он иногда со смешком называл себя «каторжником Зимнего дворца». Буквально задавленный бесконечной бюрократической работой, в одно время почти решился создать нечто вроде личного секретариата, но…

Еще помнился постоянный личный секретарь брата Александра генерал Аракчеев – человек безусловно честный и невероятно трудолюбивый. Своей незаменимостью для императора и якобы огромным влиянием на него вследствие этого, он вызывал практически всеобщую ненависть. Хотя был всего лишь верной, надежной и трудолюбивой «рабочей лошадью», разгружавшей императора от многочисленных деловых забот.

Сам Николай никогда не имел штатных личных секретарей, лишь порученцев-адъютантов и все еще надеялся на отдачу от министерских. Беззаветно преданных, подобных Аракчееву, не нашлось, да и не хотел он от кого-то зависеть. Александр позволил себе это и в конце правления совсем потерялся, когда верный слуга покинул его – любовницу генерала, как оказалось, склонную к садизму, убили в его имении. Когда слухи об этом разошлись, держать Аракчеева в должности стало и вовсе невозможно.

Аккуратно отодвинув стопку бумаг, Николай достал и разложил перед собой письмо Кости. Для него оно было чем-то… из числа немногих радостей, скажем так, которые еще перепадали на его долю от жизни. Он перечитал это послание уже множество раз, чувствуя при этом легкость на душе и даже подъем сил.

По-юношески сумбурное, полное великих прожектов и мечтаний, письмо выглядело немного наивным, но было насквозь пронизано абсолютной верой в него – отца. В его понимание, советы и помощь. А еще в нем чувствовалось желание помочь. Разве мог он после такого отказать Кости? Хоть в чем-то.

Все начинания сына были разумны, но, чтобы показать себя в деле, им требовалось время. Больших финансовых вложений ни одно из них также не требовало, разве что постройка паровиков в будущем. Но и здесь сын проявил сметку и хозяйственное соображение:

«…Создать полностью металлический корпус мы пока не сможем. К сожалению, на данный момент технически неисполнимо. Следовательно – броня…» – в который раз перечитывал отец.

Жаль, но вернуть все деньги из Великобритании не получится – уже идет постройка паро-фрегата «Владимир» и скоро он войдет в Черное море, пройдя Босфор под британским флагом.

А сколько-то обязательно своруют. Не министерство финансов – сейчас его возглавлял граф Вронченко, фигура, по сути, номинальная. Назначение это было поспешным, но на тот момент Николай не видел другой кандидатуры – не доверял никому. Вскоре выяснилось, что и этот не годен – попросту ничего не делал. Министерство стояло, не предпринимая ничего для своего развития, дефицит бюджета из года в год увеличивался. Так и получилось, что государственным бюджетом в большей степени распоряжался он сам. Но «корабельные» пойдут через Морское министерство, а там Меньшиков, который своего не упустит.

Денег в стране не было. Ситуацию усугубляли неурожайные годы, повторяясь с периодичностью в 6–7 лет и продолжаясь по два года подряд. А поскольку сейчас Россия торговала в основном зерном…

Нет, в начале века Урал вышел на первое место в мире по производству меди и чугуна. Но потихоньку начал терять это преимущество, несмотря на богатые залежи высококачественных железных руд. Россия, как всегда, медленно запрягала, цепляясь за уже достигнутое. Ничего не предпринималось для усовершенствования. Уже было дешево и удобно, вот и пользовались с какой-никакой выгодой тем, что есть.

А зерно практически все шло через Одесский порт…

Можно бы восстановить Балтийский хлебный путь, но основное производство зерна было как раз-таки в южных и западных губерниях, а это ближе к Одессе. Доставка зерна телегами к балтийским портам затянулась бы на месяцы и получилась воистину золотой.

Одесса… золотое дно. Одно дело вынужденно закрыть глаза на воровство, когда оборот с продаж составляет 153 миллиона, другое, когда всего 117. Срастание греческой и еврейской преступных группировок с верхушкой флота дало свои плоды. Хорошо – флот удалось спасти, но в Одессе сейчас шла своя война и даже случались еврейские погромы. Греки были недовольны распределением влияния – семьи Эфрусси и Рафаловича практически подмяли под себя всю хлебную торговлю. В таких обстоятельствах своих, честных государственных чиновников на таможню не посадишь – жаль людей, потравят… Или перекупят, что скорее.

Флот устоял. Лазарев тверд, несговорчив и груб, но честен. В свою очередь император сделал все, чтобы поддержать его. В том числе назначил его в свиту с присвоением звания генерал-адъютанта, повышая авторитет. Кроме того, высочайшим повелением запрещено было впредь давать подряды на постройку военных пароходов купцам-евреям. И больше того – евреям запрещалось жить в Севастополе и Николаеве, имеющим статус военных портов – те стремились прибрать к рукам абсолютно все и часто преуспевали в этом.

Сцепив зубы, до недавних пор он терпел в Государственном совете Грейга и даже стал крестным одному из его сыновей – при все возрастающем дефиците бюджета России требовались кредиты и займы, которые она брала у банкиров – Ротшильд, Штиглиц, Рафалович, Эфросси… читай – Грейг. Замкнутый круг.

Душно…

Николай ослабил на шее мундир, убрался на письменном столе… абсолютный педант, он мог часами наводить порядок и не терпел, если даже какая-то одна мелочь лежала не на своём месте. Закончив с этим, решительно двинулся в сторону выхода – требовался воздух.

Постоял, принимая снег в лицо и остывая кажется даже внутри, подумал. И, загребая снег сапогами, пошел по привычному прогулочному маршруту. Коротко бросил в сторону застывших с лопатами людей:

– Оставьте. Потом.

Рутина, тяжесть, безысходность…

Император прекрасно составлял карты и разбирался в фортификации, а вот дипломатию и стратегию раньше считал не слишком важными направлениями. Может в этом состояла его ошибка?

Он пытался привлечь Сашу к правлению. Понимал как это трудно, поэтому сделал для него все, что мог и даже то, чего не мог позволить себе – создал Секретный комитет из четырех доверенных и умных людей в помощь, поддержку и наставление. Но вот опять к Александре Федоровне доходят слухи о «тревожном явлении» – вновь цесаревич принялся за свое. Постоянные роды подорвали здоровье его жены и вот уже – «мне душно с ней».

Саша слишком часто влюблялся и все не в тех. Назидания отца – «…тебя Бог поставил так высоко, что ты себе не принадлежишь. Победи свою страсть другою благороднейшею страстью – быть во всем слугой своей родины…» выслушивались, но, как руководство к действию, не принимались.

Костя же не был подвержен страстям, но и он едва не попался в любовную ловушку. Одна только мысль о бывшей фрейлине Шонуровой вызывала в Николае Павловиче глухое раздражение. И не только тем, что она ни в какой роли не подходила Косте, но еще и в связи с тем ее спичем – об эфире.

Об открытии дополнительных исследовательских лабораторий при университетах Николай не жалел ни в коем разе – подобное случилось только единожды, когда он основал Пулковскую обсерваторию. И тогда, и сейчас эти начинания принесли ему только удовлетворение. Новые физические и механические исследования также обязательно дадут пользу, вот только, чтобы получить ее в практическом применении, опять же потребуются деньги.

Шляхтич Кульчиньский смог разве что показать соединение, дающее импульс на металлизированное стекло шкаликов. Но импульс слишком слабый, чтобы использовать его даже для освещения помещений, не говоря уже о самодвижущихся повозках. Теория потребления эфира еще не разработана и неизвестно когда это случится, да и случится ли вообще. Пока ясно одно – все зиждется на вибрациях, которые вызваны притоком атмосферного электричества и преобразуются в механические колебания. При более мощной передаче заряда «шкаликами» не обойтись – понадобятся провода. А то и кабели… и не об этом ли та самая башня в Севастополе?

А провода и кабели, это усиление добычи меди и новое производство, на которое денег – нет! Так не дешевле ли оставить свечи и кареты?

Шонурова слишком… вовлечена в жизнь – в широком смысле этого понятия, слишком жива умом и не видит пределов положенного женщине. Она никогда не стала бы для Кости той поддержкой, какой является его мать – не соответствует своим происхождением. И серой мышкой, ожидающей в постели, как Нелидова, она также не смогла бы быть. Таисия Алексеевна Шонурова являет собой чистый яд, заполнивший бы собой и затмивший для Кости все вокруг. Эта женщина самый неудачный предмет для первой влюбленности из всех возможных.

Она опасна… была, к счастью. И просто замечательно, что болезненное увлечение сына сходит на нет.

Вернувшись и отогрев руки, император сел писать ответ в Севастополь. На свежем воздухе мысли упорядочились, нервное состояние уходило, в содержимом письма речь шла строго о деле. К примеру – Тотлебен или же Чернявский? Оба чрезвычайно талантливы, но раз Костя желает фортификатора с русской фамилией… так тому и быть.

Еще же Шкурятин и его изобретение… Охлаждающий кожух позволял изготовить ствол "пулемета" из обычного железа, но вот ударно-спусковой механизм, если действительно принять за возможное нагрузки до шестисот выстрелов в минуту… Здесь нужна самая крепкая сталь, а это Пруссия и опять деньги.

И в сложностях с финансами также пришлось признаться сыну, кратко объяснив азы хлебной торговли и доставки зерна в порты – хотелось понимания.

Император сам еще не понимал…

Он даже не пришел к конкретной мысли, ее еще и не брезжило, но… Что-то внутри тянуло и требовало – Костя молод, умен и энергичен, и он должен, просто обязан знать не только о делах флотских. Когда-нибудь станет настоящей опорой брату… и здесь та самая мысль попыталась пробиться, вызывая головную боль. Мужчина болезненно поморщился, растирая лицо ладонями – слишком устал.

Слишком. Устал.

Глава 15

Жизнь и служба Константина в Севастополе понемногу входили в накатанную колею. Все как-то решалось – лучше или хуже, но определенные этапы новой жизни постепенно, один за другим, оставались за плечами.

Верно сказано – все проходит, пройдет и это…

Вряд ли Соломон имел в виду вещи приятные, скорее и там речь шла о неопределенностях или страшных разочарованиях – Костя еще не решил. И в который раз уже напряженно обдумывал это, подставляя лицо влажному ветру.

– Константин Николаевич, не желаете ли в каюту – совсем ведь вымокнете? А я велю чаю подать – согреемся.

– Благодарю, Сергей Григорьевич… а, пожалуй, не откажусь, – смахнул Костя с лица соленую влагу и изобразил улыбку, поворачиваясь к капитану «Сизо поля».

Чувствовал себя виноватым – бездельником, отвлекающим того от дел. Пользы в адмиральском присутствии на борту фрегата как не было на данный момент, так и не предполагалось в дальнейшем. Он всегда знал это, но настоял на участии в походе – будто бы в порядке ознакомления с порядком службы.

Море всегда лечило его, приводя в спокойное расположение духа, здесь хорошо думалось, вот и сейчас он размышлял, соображал, искал объяснений. Мысли все еще напрашивались не то, чтобы хорошие, но то в уме… Сердце их не принимало, предпочитая верить Таис – ее глазам, голосу, романсам, нежным рукам, поцелуям. Костя невольно облизнул губы – соленые…

Все дело в простом совпадении – так ведь? Но за столь короткий период и целых два их? Бывает и так! – кричало сердце. Чего только не бывает…

В составе черноморской эскадры "Сизополь" участвовал в практических зимних плаваниях. В холодное время года штормы были частым явлением, потому далеко не ходили – к примеру, серьезное крейсерство к Кавказскому побережью всегда планировалось на летний период. Сейчас же просто штормовая выучка, что обычно ненадолго. Но ему и достаточно… Просто дать взгляду отдохнуть на бесконечности темно-сизого простора, прогоняющего над собой белые буруны; вдохнуть морской воздух пополам с соленой водяной пылью, заглушить дурацкие мысли шумом волн и свистом ветра в снастях…

Давно отгремел ответный бал, данный Великим князем городу. Теперь Севастополь ждал Рождества, радостно готовясь к зимним празднествам.

Тогда все прошло замечательно – устройство приема, общее настроение, музыка, состав гостей, угощение, сам бал. Все было, как он и ожидал. Открывал бал с Волгиной, предупредив ее о своем намерении заранее, запиской. Кружа женщину в вальсе, с улыбкой проговаривал вещи может и жестокие, но необходимые:

– Вы достойны большего, чем прозябание здесь – оно плохо закончится для вас. И эти выводы основаны не столько на моем мнении – я слишком мало знаю вас, Амалия Сергеевна.

– И что же мешает?.. Вы расспрашивали обо мне, собирали слухи, Константин Николаевич? – чуть прищурившись, с улыбкой отвечала дама, держа лицо – толпа внимательно отслеживала каждый их жест, да что там… казалось, что и каждый взмах ресниц.

– Расспрашивал, не интересуясь подробностями. Результатом стало мое личное расположение к вам… по сути объявление вас хозяйкой бала. Надеюсь, вы используете это на всю катушку, Амалия Сергеевна! – лихо крутанул он женщину, склоняясь к ее лицу: – Но для этого вам лучше совсем уехать отсюда, потому что продолжения, которого все станут ожидать от нас, не последует. Поступите разумно, а я хоть сейчас готов купить ваш дом, – вот прямо сейчас и пришла в голову идея, – дам за него хорошую цену.

– Дайте мне месяц, Константин Николаевич. Если в течении этого срока ваше… самопожертвование не даст своих плодов, – горько скривились женские губы, – то так тому и быть. Много за дом я не возьму.

– Цена будет справедливой, – обещал ей Константин.

Наблюдая красивую молодую пару, кружащуюся в вальсе, никто в зале и представить не мог, о чем, мило улыбаясь друг другу, говорят молодые люди.

Уже через месяц вдова Волгина опять вышла замуж. Совсем нестарый еще и приятный внешне вдовец из обеспеченного купеческого сословия быстро очаровался женщиной, вызвавшей интерес Великого князя. Ему пришлось поспешить с предложением – у Амалии Сергеевны появился выбор.

Сам Костя слегка огорчился в связи с таким поворотом – вопрос с постоянным жильем так и не был решен. А жаль – тот дом мог свободно принять в себя и Максимилиана, они совсем не мешали бы друг другу. Гостиница не подходила для его проживания – были нюансы.

– Там удивительно, Кости, – с восторгом вспоминал герцог Лейхтенбергский и Наваррский, князь Айхштеттский и третий принц де Богарне: – Прекрасные развалины старинной крепости, целые рощи древовидного можжевельника, живописные бухты с гротами – безлюдное и совершенно романтическое место! Всего-то несколько семей возделывают виноградники, а близлежащее поселение Судак также почти пустынно. Ты был прав, отослав меня туда… нет места более солнечного, а бухта мелка и прогревается настолько, что купальный сезон я завершил вот… буквально в середине октября.

– Но я отправлял тебя не в Судак, Макс, – с улыбкой возразил Костя.

– Да, так и есть, – подхватил тот, – но в дороге я разговорился с местным татарином. Мой кашель то ли огорчал его, то ли мешал спать, – коротко хохотнул мужчина, – а может он решил, что сможет на мне заработать. Я и на самом деле оставил там изрядно денег – его старший родственник лечит травами и не только. Там есть узкая полоса берега – едва десятая часть версты в длину, а шириной и того менее… Пляж, покрытый антрацитово-черным песком, Кости. После севера трудно было привыкать – в августе жары стояли сумасшедшие, а старик держал меня в этом песке часами, притеняя от солнца только голову. Нагого зарывал, в одной набедренной повязке, даже без подштанников – я не выдерживал порой и срывался в море. А потом меня опять засыпали по самую шею. И будто бы там все так лечат свои кости, но старик решил, что и мне должно помочь. Прибрежные татары. А кто-то из его женской родни замужем за горными и присылает оттуда травы, растущие на яйлах. Поначалу я и внутренности, казалось, выплевывал вместе с кашлем, – поморщился Макс, загорелый почти до черноты и коротко кашлянул, взглянув виновато:

– Не совсем еще и прошло, но меня нагрузили этим песком – несколько ведер… и велели соорудить на зиму лежанку с подогревом. Советовали греться в нём, а еще насы пать рядом изрядно соли, прогревая и ее также. Полагаю, чтобы организовать сходство с тем местом… там с краю ска лы и сильный прибой – в пыль, а не брызги. Я дышал им и просолился, кажется, весь. Еще бы трав добыть – их немного у меня, но имеется список. Я благодарен тебе! – как-то… отчаянно взглянул он на Костю и добавил со всей искренностью: – Готов уже работать, ужасно устал от безделья. Что у тебя есть для меня?..

О, у Кости было для него… но вначале следовало заняться его обустройством и продолжением лечения, раз болезнь не отступила полностью. Гостиный дом, где жили сейчас оба, для этого не годился, нужен был свой.

Этот человек был дорог ему. Вместе с его приездом не просто друг появился рядом, он чувствовался братом даже в большей мере, чем Саша. С ним можно было говорить обо всем на свете – обо всех своих прожектах, сомнениях, предположениях и даже о Таис. Но с этим Костя не спешил, хотя сам мужчина заявил ему откровенно и прямо:

– Мне нужна будет женщина здесь, не подскажешь, на кого следует обратить внимание?

– Получишь авансы на балу, сам и решай, – усмехнулся Костя. Было бы и у него все так просто.

С нужными же травами все решилось – в разговоре с татарскими мурзами, которых Пестель пригласил на бал с подачи Миши Дубельта. Это были представители трех самых лояльных к российской власти родов. Речь даже зашла об организации нового гвардейского крымско-татарского эскадрона для службы непосредственно в самой губернии.

– Отчего бы и нет, раз уж изъявлено подобное желание? – обрадовался Пестель. Но и он, и прочие участники разговора смотрели при этом почему-то на Костю.

– Не думаю, что Его величество станет препятствовать подобному начинанию – высокие награды, полученные четырьмя крымско-татарскими полками за участие в боях Отечественной войны, свидетельствуютза такое решение. Хочется надеяться, что служба ваших людей, господа… – чуть склонил он голову в сторону мурз, – в Крымской губернии будет такой же мирной, как и у ваших земляков, ныне проходящих службу в Петербургском лейб-гвардии эскадроне.

Потом последовал разговор с Пестелем наедине. Костя интересовался:

– Почему Дубельт говорил якобы даже о притеснениях местных татар со стороны властей? Неужели подобное существует?

– Мною лично конкретных действий подобного рода не предпринималось. Местная знать еще с момента присоединения активно привлекалась и на военную, и на гражданскую службы дабы облегчить интеграцию старожильческого населения в общеимперское пространство.

– Отчего же численность их в органах правления Таврической губернии так невысока? – удивился Великий князь.

– Они и правда служат лишь по выборам от дворянства, немногие военные чины – в Петербургской лейб-гвардии, – невозмутимо пожал плечами Пестель, – доступ же в дворянские опеки, нижние и верхние земские суды с сорокового года для них действительно закрыт, за небольшим исключением. А до этого большинство выборных мест местного правления было занято как раз-таки мурзами. Одной из причин теперешнего ограничения является низкий уровень образования – многие плохо знают или же вовсе не знают русского языка и канцелярского порядка. Это минимальные требования и их нужно исполнять.

– Почему не озвучить им эти причины прямо?

– Обидятся, Константин Николаевич. Прямо здесь ничего нельзя – восток… Но Михаил Леонтьевич уже работает в этом направлении со всем дипломатическим искусством, коим владеет в совершенстве. Как видите, первые плоды уже имеем… Но и здесь не все так просто – решение создать эскадрон по подобию русских казачьих, скорее всего принято на случай, если когда-нибудь появится высочайшее решение о рекрутской повинности в отношении местного населения. А так она исключается, – усмехнулся мужчина, – но пускай хоть так. Служба вынудит и язык выучить, и нужные навыки приобресть, было бы желание.

После того бала Константин и Максимилиан стали постоянными гостями в семье Лазаревых. Вечером каждой пятницы их ожидали, чтобы вместе поужинать в семейной обстановке и ни разу эти визиты не были пропущены без серьезной на то причины.

Жена адмирала Екатерина Тимофеевна оказалась милейшей молодой женщиной и дочерью Архангельского губернатора. На одном из Петербургских балов, будучи уже командующим Черноморским флотом, Лазарев встретил девушку на 24 года младше себя и на следующий день просил ее руки. Его предложение было принято. Самой девицей или ее отцом – неизвестно, но Костя видел, что брак этот получился счастливым. Находиться в их доме было… тепло.

А еще говорили, что после женитьбы характер адмирала значительно смягчился, и Костя боялся даже представить себе, каков он был до этого.

Сейчас Лазарев уже безоговорочно принял его в свое окружение. Повлияла ли на него жена, признавшаяся Константину, пригласившему ее на танец:

– Удивляюсь мудрости императора и благодарна ему безмерно… Вы примете нужный опыт, а заодно снимете с Михаила Петровича часть тягот командования. Не устаю говорить ему об этом, требуя большего отдыха.

Или же лед их отношений тронулся, когда Костя впервые в порядке обсуждения заговорил о своем намерении ходатайствовать о сокращении комплектов офицерской морской формы. Лазарев промолчал на это, но…

Мир тесен – Екатерина Тимофеевна оказалась двоюродной сестрой Корнилова, а тот в свою очередь приходился родственником Михаилу Лермонтову, о чем можно было и самому догадаться – поражался Костя своей невнимательности – тот похож был на поэта и очень сильно.

Жизнь налаживалась. Костя ждал ответа отца и письма от Таис. Особенно – письма Таис.

А дождавшись, погрузился в эмоциональный шок.

Нет… вначале он ожидаемо пробежался взглядом по строкам, отыскивая сугубо личное. То самое, чего так ждал от нее и дождался к своей радости – будто подслушав, Таис озвучила его тайные мысли об их близости, также желая большего. Он несколько раз перечитал ее слова после «Целую тебя» – тайные, откровенные, предназначенные только ему одному. Прикрыв глаза, переживал внутри себя целую историю – с воображением все было в порядке, а картинки той жаркой ночи еще не успели затереться временем. Перечитывал опять и опять, улыбался счастливо… наконец-таки нашел в себе силы уделить внимание остальному в письме.

Что увидит там много неожиданного, даже не сомневался. Патроны? Над тем, откуда мысль о них пришла к Таис, даже размышлять не стал – уже знал, что та непохожа ни на одну из женщин и мыслит странно, удивительно, а порой и просто невозможно. Взять хоть тот же пулемет… К всплескам идей, неприсущих женскому уму и периодически озаряющих ее хорошенькую головку, он уже почти привык. Поэтому и идею с патронами принял почти спокойно – путем логического размышления и он сам, и Шкурятин... со временем оба пришли к пониманию их устройства. Согласуясь с конкретно поставленной задачей, это оказалось нетрудно.

Но дальше... «снаряд» – что именно она имела в виду? Ибо обычно снарядами назывались ядра, бомбы, картечь, картечные гранаты и шрапнели. Все, снаряженное для стрельбы. При чем здесь форма метательного устройства и о котором из них речь? Если и был здесь какой-то смысл, все равно мысли Таис о подобных вещах казались уже слишком… заумными? А это нечаянно раздражало, невзирая на чувства, которые Костя к ней питал. А дальше так и вовсе…

Нет, вполне могло иметь место совпадение... так же?

Недавний разговор об исключительном влиянии на адмирала Грейга женщины – той самой Юлии Михайловны и невольная ассоциация, проведенная им самим, еще слишком живо помнились.

Он и Таис. Ее влияние на его решения. Оно также имело место и оказалось неожиданно сильным. Не последнюю роль в этом сыграла его мужская увлеченность ею – следовало признать это. Но он быстро нашел тогда оправдание ей и себе – общая благородная цель, и постарался забыть о сомнениях.

Но только до этого письма.

Потому что дальше она упоминала о промышленниках-евреях и советовала привлечь их к стратегически важным государственным делам.

«Сторонники… соучредители… будут потом допущены в общество…»

Татары, евреи, греки, шотландцы… дело не в национальной принадлежности, сейчас речь шла о конкретном преступном умысле сплоченной группы людей, ощутимо подрывающей благосостояние государства. И именно сейчас наиболее преуспели в этом одесские купцы-евреи. И почему-то именно сейчас о них замолвила слово Таис…