Текст книги ""Фантастика 2026-131". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)"

Автор книги: Ольга Грибова

Соавторы: Тамара Шатохина,Ольга Крючкова,Сергей Савинков,Марина Павельева,Мила Крымская,Савинков Сергей,Анастасия Мельникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 237 (всего у книги 348 страниц)

Глава 7

Всегда ненавидела скандалы. Не знаю, с чем даже сравнить… но всё во мне противилось выяснению отношений методом обоюдных оскорблений и ора вместо того, чтобы цивилизованно донести свою точку зрения до оппонента разумным словом и убедить его таким образом в своей правоте.

Сейчас я не смогла ни того, ни другого. Скандалить не умела, а права не была.

Такой Фредерик… он был невыносим и будто даже немного опасен, но, что самое страшное – совершенно прав. Во всем, кроме разве отношения ко мне Кости. И еще одно выяснилось – я клинический тормоз, раз до сих пор так и не приняла для себя здешних реалий целиком и полностью.

Сегодня меня окунули в них с головой.

Нет здесь гендерного равенства и быть не может. Это в наше время тест ДНК даст четкий ответ. Здесь же супруг имеет полное право требовать верности от жены, соблюдая или не соблюдая ее сам, по одной простой причине – она призвана продолжитьего род и часто это единственная ее обязанность. Отсюда и череда «приличий», тонко регулирующих поведение в том числе женщин высшего общества – к ним они особенно безжалостны.

Понятия этих норм с пеленок вырезаются на подкорке гувернантками-мозгоклюйками, а если требуется, то и закрепляются розгами. И, конечно, наглядным примером служит поведение родственниц и не только…

Восходя на эшафот уже в рубище, обритая наголо и босая, Мария-Антуанетта нечаянно наступила кому-то на ногу.

– Ах, месье… простите, я не хотела этого!

В виду гильотины, при виде которой даже мужчины порой теряли сознание, королева проявила вежливость. И вряд ли это пример неслыханного самообладания. Скорее всего, на автомате сработало вложенное в голову с детства и реагировать на конфуз иначе она просто не могла.

Гувернанток у меня не было, но я же все это знала! Так почему не примерила на себя?

И что нет у нас с Костей будущего, тоже знала, но опять Фредерик прав – сама покончить с этим не смогла бы.

И факт, что совсем не считалась с человеком, давшем моему ребенку свое имя, считая себя умнее, успешнее и лучше него.

И еще об одном я забыла: если не решил проблему сразу, нельзя ковырять ее бесконечно, станет только хуже – правило, установленное сестрой в своей семье. В результате нарвалась на грубость. Все уже было сказано, но нет же – «наша песня хороша…»

Его требование…

Стеснение и неловкость ерунда, от этого еще никто не умирал. И к сексу я относилась просто, как многие в мое время – как к способу. Зачать ребенка, получить удовольствие, стать ближе к любимому человеку… Использовать пьяного в стельку мужика (господь отвел) – способ расстаться с залежалой девственностью. И способ перезаключения нового договора с мужем не был для меня всемирной трагедией.

Если бы не Костя.

Мне в сто раз легче было сказать Фредерику об очередном приплоде, чем представить Константина Николаевича, радостно спешащего в уединенное место, чтобы прочесть долгожданное письмо. Перед глазами стояло – вот он поспешно разрезает конверт… обязательно специальным ножом, а как иначе? Разворачивает лист, вдыхая его запах и впивается жадным взглядом в строки, с улыбкой узнавая корявый почерк… Но постепенно радость уходит с его лица, оно делается жестким и даже суровым. И неверие… и ошеломленное понимание потом… обида, боль, страдание. Разочарование, презрение, брезгливость?

Я пережила бы. Страшнее было ранить его, сознательно причинив боль, когда там и так не все в порядке. Он не рассказывал, но я же понимала, видела.

Костя или дети? Да вроде как… и вопрос не вопрос.

Ничего неприятного в нашей с Фредериком близости не было. Чистый запах другого мужчины, его касания, дыхание – трудное, потом тихое, спокойное. Как и обещал, он не стал затягивать – и правда почти формальность. И его нежность ко мне… она примиряла и даже трогала.

И вместе с тем что-то тихо ломалось во мне. И сломалось.

Психика сложная штука. В какой момент рванет – бог знает. Я и не надеялась, что все будет легко. Так и случилось – чуть с опозданием, но откат грянул.

Это что-то мимо разума. Что-то из далеких глубин сознания и не поддающееся контролю – больное зудящее беспокойство или даже страх, ломка, как у наркомана. Или алкоголика – пришло на миг в голову. И тут я поняла… если сейчас не выпью, сдохну. Всего бокал. И не водки же? Я наливала вино трясущимися руками, проливая его и захлебываясь слюной. Жадно пила потом мелкими глотками – как антидот, как спасение.

В голову ударило сразу, пробило, как кувалдой. А дальше фестиваль в голове… Кажется, переводится, как «веселый, праздничный»? Я и праздновала. И черт знает что именно, но ощущение это – скорой, немедленной гибели… оно ушло. Вместо него рисовался страх, что алкоголь навредит детям и он набирал силу, вытесняя другие-прочие переживания.

Поднималась наверх, цепляясь за перила. С одного-то бокала. В постели с трудом согрелась. И спала, не спала… сон, не сон, но утром я встала сразу вслед за мужем. Встала быстро, с ребенком это уже привычка и… закружилась голова, потемнело в глазах… шлепнувшись обратно на кровать, я часто задышала носом, унимая тошноту.

Второй раз вставала осторожно. Постояла у окна, глядя вдаль и прислушиваясь. Дождавшись отъезда экипажа, спустилась попить воды, что-то еще кинула в рот… и села писать письмо.

Покончив с ним, устало прикрыла воспаленные глаза, горько усмехнувшись – все-таки не смогла… рука не поднялась. Не получалось у меня рвать в ошметки, чтобы жестко и даже жестоко… а по сути, милосердно – сразу и полностью освободив от себя. Полная определенность всегда предпочтительнее и особенно это касается мужчин. Для себя я тоже выбрала бы ее.

А с Костей поступила по сучьи – пожалела его.

Ни слова не написала о прошлой ночи – только то, что узнал Вильгельм и был с ним разговор… и передо мной встал выбор – позорная свобода или ребенок и семейная жизнь. И что вариантов нет, да и в принципе их у нас не было. Что наша история прекрасна и никогда не закончится во мне, да только на кону репутация. Сына, мужа, моя и Ольге Николаевне тоже в случае чего досталось бы. Что в первую очередь я мать. Просила больше не писать и вроде действительно рассталась, бросила… но не обидно, а как бы… вынужденно, что ли? С сожалением между строк и амурами в сердце.

Но это гадство и все, на что я оказалась способна. А не понравится ему, пусть дописывает сам. Я – пас!

А тут еще и Даша… встала на пороге.

– Кормить пора? Сейчас подойду…

– Вы повыли бы, что ли, барыня… лишнее сразу и уйдет. А то, как бы внутрь не пошло… нельзя в себе запирать.

– Иди себе, Даша, иди! Благодарность тебе за заботу, но я уж тут… как-нибудь, – психанула я. Ну и разревелась понятно. Вернее, завыла, как и рекомендовали.

Выла ей в живот, цепляясь, как за соломинку, а она обнимала меня, что-то бормотала… изо всего затуманенный мозг в какой-то момент выхватил слово «барин».

Барин… Продрав глаза, я взглянула на часы и засобиралась, заспешила – причесываться, одеваться, умываться ледяной водой. Подступала очередная паническая волна – что делать, что говорить, как держаться после всего?

Плеснув в лицо раз десять, усмехнулась – как… да так – с достоинством! А там посмотрим.

Достоинство далось трудно. Какое на хрен… и откуда?! Если со вчерашнего дня в голове каша.

Но, наверное, он все понял и подыграл. И опять давило в груди, подбираясь к горлу и глазам… Вспомнилось некстати, как жался ко мне ночью – как бездомный котенок, выпрашивая крохи ласки. Взрослый мужик… замер и боялся дышать под моими пальцами, молча напрашиваясь уже не на секс – отнюдь, а на каплю тепла. Щедро делился своим.

Да что ж такое?! И я ответила резко, почти нахамила, сбежала… Дура.

Хотя, в принципе, неплохо и справилась со своими переживаниями, достаточно быстро. Но окончательно мозги встали на место во время ужина.

С появлением Фредерика в нашем доме женщины мои оживились. О Даше молчу, но и Эльза засуетилась с удвоенной силой, стараясь готовить не просто еду, но даже некие изыски.

Швабы, насколько я уже знала, особенно любили супы, за что и заслужили прозвище «суповые швабы». Вот и в этот раз Эльза не ограничилась запеченным в травах голубым сигом с Боденского озера, но и сготовила сытный и надо сказать – до этого вполне привечаемый мною суп под неаппетитным названием «кислая требуха».

Кишки для него можно было купить уже «белыми», то есть очищенными, вымоченными и даже отваренными. Их резали тонкими полосками, тушили в мучной пассеровке и в конце приправляли уксусом. Съедобно, вполне… но оказалось – не сейчас, не в моем состоянии.

Даже смотреть, с каким аппетитом Фредерик поглощает это блюдо, было не по себе. Но самый капец настал, когда Эльза подала десерт – мои любимые яблоки в кляре, апфелькюхле, обжаренные во фритюре. В это время излишки масла не убирали, выложив на бумажное полотенце… кроме того, в этот раз кляр Эльза сделала несладким и на пиве. По желанию можно было присыпать яблочные кружочки сахарной пудрой… я так и сделала, но вкус пива с жиром забил всё.

До Дашиного закутка добежать я успела – помнила, что там всегда стоит ведро для отходов при готовке травяных отваров, настоев, растираний и кремов.

Вернувшись потом за стол, извинилась:

– Простите. Сутки без свежего воздуха – возможно из-за этого… со страхом вспоминаю позднюю осень и зиму. Неделями сидеть в доме… сырость, туман, – забалтывала я откровенную неловкость.

Помолчав, Фредерик тихо спросил, кашлянув:

– А как вы… относитесь к Франции? В Париже туманы не так часты. Этой осенью меня ждут в нашем посольстве. И если выехать в ближайшее время, вы перенесете дорогу гораздо легче. Да и расстояния несоизмеримы. Хотите в Париж, Таис? Мы снимем дом в Сен-Жерменском предместье. Или же квартал Шоссе-д-Антен… он соседствует с Большими бульварами и имеет репутацию шумного царства богатства и моды. Впрочем, у нас дети и Сен-Жермен все же… – рассуждал он, соблазняя меня Парижем.

А я замерла, вылупив на него глаза и медленно замерзая внутри. До этого все казалось еще далеким, еще не совсем реальным – почему-то, но вот сейчас…

Франция, Париж, 48 год, февраль – со скоростью калейдоскопа сменялись у меня в голове кадры: разобранная брусчатка, баррикады, кровь, голодная ярость, грабежи и насилие… Все то же, что и в 1789-м и 1830-м, только с более широким применением огнестрельного оружия – очередная французская революция. Французы всегда были склонны к анархии, она у них в крови. Хлеба не надо, дай только повоевать, выпить и погулять! Но и не только это… на этот раз причин для революции более, чем достаточно.

– Откажитесь от работы во Франции, Фредерик, – комкала я в руках салфетку, – прошу вас… очень вас прошу.

– Невозможно, Таис. Все уже решено и отказываться нет причин. К тому же это хорошая, выгодная должность. Мне оказано доверие…

– Да черт возьми, – прошипела я, – мы же семья с вами, мы же уже семья! Вы нужны мне, не уезжайте. Пожалуйста! Я больше не смогу одна, Фредерик, я не готова вас терять!

– Зачем же терять? – взволнованно всматривался он в мое лицо, – едемте вместе. Это возможно и даже желательно.

– Не рассматривается! – отвернулась я.

При мысли… представив, что с ним что-то случится, а может и самое плохое, внутренности скрутило узлом. Я прикрыла веки и часто задышала носом, паникуя… Не готова, не хочу, не могу больше терять. Ни за что!

– Эльза, выйди на кухню пожалуйста, – сквозь зубы попросила я кухарку, испуганно замершую в дверях гостиной и прячущую руки под фартуком.

– Фредерик… – собралась я с духом, когда она прикрыла за собой дверь. И вспомнила о ненадежности этого помещения, что оно прослушивается: – Мне нужно сказать вам… пойдемте в спальню, это очень важный разговор.

– Вам нужно прийти в себя – испарина… Позвать Дашшу, Таис? Давайте отложим на потом, – встав со своего места, подошел он ко мне со спины и положил руки на плечи, заглядывая сбоку в лицо.

Я ухватилась за них, сжала его пальцы. Наверное, нужно было испугаться вот так – почти до усрачки… чтобы понять, что моя личная катастрофа не что иное, как песчинка в масштабе того, что будет происходить в течении следующих двух лет.

Я не знала где искать нору, чтобы забиться в нее с детьми. Не представляла, что делать, останься я одна, без мужа. Его полгода не было рядом, но он всегда подразумевался. Да, я могла забыть о нем и не вспоминать неделями, но всегда знала – Фредерик есть, он обязательно впряжется и поможет, случись вдруг полный аллес. Как я без него? Кто я без него, когда начнется вся эта вакханалия? А она же начнется.

– Пойдемте, нужно… я настаиваю.

– Пойдемте. Позвольте, я подстрахую вас на лестнице – вы бледны, Таис, – поддержал он меня под руку.

– Обязательно. Я точно сейчас… не в форме, – бормотала я, соображая с чего начать.

– Порой вы так странно выражаетесь, – улыбался он, – но мне нравится.

– И об этом тоже… – пообещала я.

Заглянув к Даше и Диме, я поняла, что время на подумать у меня есть – она собирала малыша на прогулку. Фредерик вызвался помочь. Я сидела и думала…

Не было у меня выхода.

Да и устала я… а стану уставать еще больше. Не уверена, что потяну сама, что справлюсь.

В Россию нельзя, там еще непонятно что с холерой, да и кто меня отпустит? Вести оттуда ползли, как улитки. Вюртемберг также вдохнет революционных миазмов от Франции. Спрятаться в том домике в глухом Бад-Урахе? Но Фредерик уедет и кто станет охранять трех баб, кому мы нужны охранять нас – даже в мирное время? Разве королевскому шпиону, но Вильгельму точно будет не до меня.

Вернувшись в спальню, муж чуть задержался у порога, но потом решительно прошел и сел рядом со мной.

Я страшный трус – понимала я. Ни разу не воин, ни разу не стоик. Я трус и я боюсь… и уже вполне себе определилась – чего все-таки боюсь больше.

Неловкость прошлой ночи ушла, я переосмыслила приоритеты. Взяв ладонь мужа в свои… неожиданно это придало ощущения безопасности, я прикрыла глаза. Сама себе сейчас казалась ничтожной, маленькой и слабой. Он – почти всесильным. Решившись окончательно, я заговорила. Простыми, рубленными энциклопедическими фразами:

– Четырнадцатого февраля следующего года во Франции случится очередная революция… Предпосылкой для нее станет политика Луи-Филиппа, сделавшего ставку на власть банкиров… Экономический кризис поздней осени этого года ударит по всем слоям общества, но для рабочих он станет вдвойне невыносим, так как наступит на фоне голода, вызванного неурожаем прошлого года и картофельной болезнью. В городах Европы… и Франции также в этом году цены на продовольствие подскочили вдвое, кое-где дело дошло до голодных бунтов с разгромом хлебных лавок. А бунты эти, понятно, подавлялись войсками. А еще кризис станет причиной массовой безработицы... На этом фоне оргия зарвавшейся и потерявшей всякий страх олигархии банкиров и коррупционеров покажется людям совсем уж… станет вдвойне невыносимой.

– Таис, постойте! – сжал он мои ладони, накрыв их второй рукой: – Это же то самое…

– Но и это еще не все, – не слушала я его, – события во Франции станут искрой, воспламенившей либеральные восстания во многих государствах Европы, в особенности в странах Германского союза и Вюртемберге в том числе…

– Таис, прекратите немедленно! – развернув к себе, встряхнул он меня за плечи.

Договаривала я, уже глядя ему в глаза:

– … а также в Италии и Венгрии, восставшей против власти Австрии. Кроме буржуазно-демократических призывов и возрастающей популярности коммунистических лозунгов, в странах за пределами Франции цели революций будут связаны с набирающими силу национально-освободительными движениями. Инициатива Франции окажется заразной, как болезнь… это будет общеевропейское восстание, и в будущем оно получит имя «весны народов». Беспорядки продлятся два года. Не уезжайте, не бросайте нас, Фредерик… Христа ради не бросайте! Димка, Настенька...

Глава 8

– Я предлагал вам Париж. Похоже на то, что я вас бросаю? – встав, подошел он к окну: – А теперь объясните – зачем вы все это говорили? Нет, звучит стройно… в духе прочего здравомыслия и логики, кои вы не раз выказывали. Но дата, Таис? Четырнадцатое февраля. Вы так в ней уверены? Французы не делают революций зимой, – усмехнулся.

– Благодарю вас, Фредерик.

– За что?

– Я отвечу по порядку – благодарность за то, что не оставите. Мне нужны хотя бы относительное спокойствие и уверенность в завтрашнем дне, потому что сама я нестабильна и причин тому тьма, – выдохнула я, не отрывая взгляда от его лица: – Теперь о дате – нет, я уже не совсем уверена. Четырнадцатое, двадцатое… но это случится. Теперь – почему я рассказала вам? Вы полагаете, это те пророчества, которыми интересовались адепты Гёрреса, и я демонстрирую свои способности? Нет. Просто я тоже умею бить словом и ставить ультиматумы, и я сделаю это, но вначале… вначале хочу, чтобы вы запомнили – я очень люблю вас и переживаю, что в Париже с вами случится что-то нехорошее. Люблю, как брата, друга, защитника и даже сообщника… но не так, как вы хотите и заслуживаете.

– Вот даже как… – хмыкнул он, рассматривая мое лицо с вызывающим интересом.

– Неприятно, но выслушайте. Я была честной женщиной, Фредерик, потому что знала только одного мужчину, шлюхой меня сделали вы, консумировав брак. Но я не обвиняю вас, так вы и правда помогли мне прекратить запретные отношения. Но при этом еще и закрыли свой… завершили ситуацию, довели ее до логического финала. Я поняла вас и приняла это, но близости у нас больше не будет. У меня ни с кем ее не будет, только не оставьте меня своим покровительством хотя бы пока не рожу. Почему-то чувствую, что так легко и просто, как первый раз, не будет и… страшновато, знаете ли, – попыталась я улыбнуться, – на днях буквально я поняла, что природа все же дала мне материнский инстинкт – я очень хочу этого ребенка… очень хочу дочку.

– И даже имя есть… потому, что ребенок этот – его! Меня осчастливить детьми вы не желаете. И даже где-то в далеком будущем, – зло съязвил он.

– Помните, что я очень люблю вас, Фредерик, вы дороги мне… Нет, потому что этот ребенок – мой. Как и Димитрий, он будет воспитан в бесконечном уважении к своему отцу – к вам. Я могла бы родить вам детей, но не в этом же дело! В вас огромная потребность в любви и как же я хочу, чтоб вы ее нашли!

– Не нуждаюсь в вашей жалости! – отрезал муж.

– Зря. Хорошее чувство, если оно о небезразличии и сопереживании. Но без нежности, Фредерик. Ночью я поняла, что не смогу… не получается у меня!

– С вами я не был так жесток, – медленно произнес он, пристально глядя мне в глаза.

– Да ладно! – восхитилась я, – ну, как скажете. И не спешите судить меня. Я тоже не сразу признала вашу правоту. Сейчас всё, как вы хотели – я порвала с Романовым, правда сделаю это в два этапа… не смогла, не получилось сразу.

– А меня жалеть необязательно, – прозвучало задумчиво.

– Вы же не хотите жалости! Но я выполнила ваше требование.

– Звучит, как свершение или подвиг, – горько хмыкнул муж, – все оказалось так плохо?

– Нет, Фредерик… я вспомнила, как когда-то и сама что-то такое планировала и подумала – а вдруг и правда у нас получится? Дело не в том, как было в постели… прекрасно все было, и не в вас – просто потом я почувствовала себя шлюхой. Давайте останемся на время семьей, но не как муж и жена, а как брат и сестра… я всегда прикрою ваши тылы, а вы мои. И ищите женщину, ищите свою женщину! Вас легко полюбить, вы замечательный – заботливый, умный, красивый… но не мой.

– Благодарю, – шутовски поклонился он и сразу потух, сник: – Ну… по крайней мере, вы честны со мной.

– И всегда буду. Поэтому еще одно… ужасно боюсь вашей реакции!

– И опять вы изъясняетесь странно, – тяжело опустился он в кресло и прикрыл глаза. А я тихонечко выдохнула – хороший знак. Невербалика… сейчас она о том, что человек чуть расслабился, выдохнул…

Бывает лечение через боль, но врачи всегда стараются ее купировать. Фредерик рядом, и у меня есть такая возможность – купировать, смягчить ее. Искренность, убеждение, поступки… есть время и возможность показать, как дорог он мне и я докажу это сейчас или со временем.

А Костя далеко.

У нас – там… расставание через сообщение считалось особо циничным и жестоким. Я солидарна с этим, поэтому тоже постаралась купировать его боль… рубила хвост частями? Или все-таки проявила милосердие, оставив кроху надежды, но заставив сомневаться и потихоньку привыкать к мысли? Без понятия, как надо и как лучше. Но мне показалось – так ему будет чуточку легче.

Причины я указала убедительные, но он же не смирится сразу, потребует еще объяснений, и тогда я отвечу еще убедительнее. Или согласится, потому что и сам понимает все сложности. Да и зачем ему неадекватная психованная стерва? Я же весь мозг ему сожру!

Мои песчинки… мои проблемы меркли, конечно, перед революциями и кризисами, но я должна их прожить. И желательно с минимальными потерями для себя и остальных участников этих проблем. Энергозатратный процесс, не надорваться бы…

– Иногда я изъясняюсь странно, согласна… Адепты, Фредерик. О чем вы с ними говорили, что они сказали?

Муж открыл глаза и отвел взгляд, вспоминая…

– Их интересовали ваши странности, и в моем объяснении они выглядели крайне невинно. Говорили, что такая способность, как у вас, есть или божественный, или диавольский произвол. Подумайте, где король мог слышать вас… в некоторые помещения дворца встроены слуховые трубы.

– Я подумаю, благодарю вас… Чей-то произвол? Скорее, наука. Наш Ломоносов сформулировал «всеобщий естественный закон», известный, как закон сохранения материи. Кратко – если в одном месте убудет, то в другом обязательно прибудет. Есть простой пример: сколько часов мы затрачиваем на сон, столько же отнимаем у бодрствования. Вы изучали естественные науки, должны знать – Юнг ввел термин «энергия». Как и закон сохранения материи, закон ее сохранения на это время уже практически доказан рядом ученых.

– Изучал… и рад, что в Институте благородных девиц настолько ответственно подходят к преподаванию естественных наук. Но нельзя ли сразу к предмету, Таис? Вы заходите слишком издали, – недовольно проворчал муж.

И все-таки он уже не растекался вяло по креслу, выглядел сейчас собранным и внимательным.

– Мы с Иваном Ивановичем Базаровым, духовником Ее высочества пришли к выводу, что закон сохранения энергии вполне себе относится и к нашей душе. Изначально данная Господом, она живет вечно и после смерти одного человека со временем возрождается в другом. Со мной Господь поступил совсем уж хитро… – печально улыбнулась я и спокойно изложила историю своей души. Все то же, что и Базарову – без подробностей о Таиной беременности и личных отношениях. Мазками, вскользь… пусть думает, что оба ребенка от Романова.

– … В той жизни я изучала историю искусства, но оно неразделимо с историей общества – государств, народов. У меня замечательная память, Фредерик и я многое помню об этом… уже нашем с вами периоде истории. Но не подробно, не в мелочах – профессионально смогу судить лишь об искусстве, да и то в основном изобразительном, декоративно-прикладном и архитектуре. Ампир, бидермайер, русский стиль, народные промыслы… Но основные вехи истории мне знакомы. Я знала о будущем голоде из-за болезни картофеля и предупредила о нем Вильгельма. Я знаю причины возникновения холеры и сделала все, чтобы в России узнали, как с ней бороться. И не только холера… я знаю причину возникновения многих болезней, причину массовых смертей от ран и при родах. И могла бы научить людей избегать этого. Знаю лекарство, могущее излечить почти все…

– Синяя плесень, – кивнув, напряженно произнес Фредерик.

– Она. Но я не сумею извлечь чистый препарат химическим путем. Меня такому не учили. И политические процессы… есть способы исключить самые ужасные из них, но только те, предпосылки к которым еще только закладываются. К примеру, Французскую революцию уже не предотвратить. Буржуа, ограбленные коррупционерами через акционирование железнодорожных компаний, обязательно поведут за собой голодные рабочие массы. Луи-Филипп не сделал ничего для того, чтобы защитить акционеров, пошел на поводу у банкиров… Мне не спасти весь мир, Фредерик! Способы есть, но нет возможностей. Оставим Францию французам. О Вюртемберге знаю одно – Карл и Ольга должны были жить в доме, подаренном вам Вильгельмом, и революционно настроенная толпа штурмовала его…

– Сейчас вы уже бредите, – прошептал муж.

– Если бы. С моим появлением здесь что-то уже меняется и это дает надежду, что хоть что-то, но я могу. К примеру, спасти вас, Фредерик. И доверилась я вам потому, что не могу молчать – во Франции будет опасно, откажитесь от должности.

Мужчина смотрел на меня с веселым… веселым! интересом. Развел руками:

– Не могу! Таис, вы женщина… вы слишком женщина, несмотря на свой ум и знания! И я верю вам, представьте себе! Несмотря на всю… абсурдность и дикость вашего рассказа, я верю, потому что… хочу верить. Но подумайте сами – а если бы я не снял форму и вдруг война? Это моя профессия, мой долг и избегать его преступно.

– Вы нужны здесь и не только мне! – рявкнула я, – с моими знаниями… в Бадене будет плохо, очень плохо, там вспыхнет настоящая революция – кровавая, герцога низложат. Австро-венгерская война… вы прославитесь, мы с вами продумаем ходы, аргументы…

– И все же лучше молчите обо всем этом, Таис. Мои возможности не так далеко ушли от ваших. И не с моей историей претендовать на то, чтобы стать авторитетом для Вильгельма. Он терпит меня, пока я послушен и предсказуем, все прочее вызовет только его гнев. И я уже не так сильно боюсь его… не подумайте, просто результата не будет. И вы также очень дороги мне, поэтому лучше молчите, Таис! Просто молчите и больше ни с кем не обсуждайте подобные вещи.

– Германии объединятся, Фредерик, и сделает это Бисмарк.

Он запрокинул лицо к потолку и рассмеялся.

– Отто… и в этом я верю вам, Таис – кто, если не он? Вы что – и это намерены предотвратить?

– Железом и кровью пройдет это объединение. И, кроме того, приведет в будущем к миллионным жертвам… Тридцать, нет – шестьдесят миллионов и даже больше погибших во второй мировой войне. Я не говорю уже о первой – кто их считал? А все потому, что Германия почувствует себя слишком сильной, способной выступить даже против России. Но все эти жертвы, и с ее стороны тоже, будут напрасны – Великого рейха, который строил Отто, не будет, потому что он сам создаст предпосылки к его краху… Так стоит ли мне молчать, Фредерик?! – сжимала я кулаки до побеления пальцев.

– И в чем же эти предпосылки, Таис? – спокойно поинтересовался он.

– Он рассорился с Россией, счел возможным диктовать ей. И это стало началом конца, все посыпалось… привело в итоге к первой, а потом и второй мировой войнам. Огнестрельное оружие к тому времени значительно усовершенствовали… сразу скажу – в этом я не сильна, помочь ничем не смогу. Миллионные жертвы, Фредерик! Войны, болезни! И я. Которую никто не станет слушать… не слышит, поэтому приходится заходить как-бы невзначай, издалека… строить из себя местного гения. Песни, кстати, также не мои – они из того времени, как и странные, пока еще не принятые в это время выражения и слова. Переспрашивайте о них, если что-то не поняли… Пожалуй, это и все. У меня все. Дальше решать вам.

Мы долго сидели молча. Уже стемнело и убывающее полнолуние больше не разгоняло сгущающуюся тьму – на Штутгарт наползали тучи. Настоящие осенние, судя по всему. Да и время уже.

– Не знаю, что сказать… – отозвался наконец мужчина, – Базаров, говорите? С ним я поговорил бы.

– Русская церковь в его лице верит мне. Но и ему нужны доказательства, хоть какие-то – трудно такое принять просто на веру, я понимаю.

– И вы уступили русской церкви все лавры от победы над холерой?

– А на кой они мне, скажите… что вы об этом знаете? – вскинулась я, – уже победа, действительно?

– Еще не полная, но болезнь больше не распространяется за границы карантина.

– А Крым, Москва? Мои сведения устарели.

– Чисты, насколько я помню.

– Хорошо... А лавры мне не нужны, обо мне не должны знать, тут я с Базаровым согласна – растащат на цитаты… станут требовать того, чего я дать не могу. Уничтожат, просто убьют в конце концов! Мое знание будущего обязательно кому-нибудь помешает. Гёррес еще и его фанатики… это опасно. Я буду молчать, согласна. Но в пределах, Фредерик. О холере и голоде я не смолчала.

– Пойду уже, – встал он с кресла, – необходимо подумать.

– Есть повод к размышлениям? – покивала я.

– Вы грамотно совместили две причины этого разговора, надо это признать, – раздался в темноте его тихий печальный смех, – полагали – ваш отказ померкнет на фоне того, что я узнал позже?

– Но вы же поверили?

– Сердцем. И вам. Разум протестует, Таис, – шагнул он к двери.

– Вы останетесь, откажетесь от Франции?

– Нет, не смогу. Но обещаю сделать все для вашей безопасности.

– И как скоро… вы уезжаете?

– Пока вы не понесете второго ребенка – так я объяснил свое желание задержаться в Штутгарте королю.

– Ничего себе… – тихо смеялась теперь я, – ну, тогда еще месяц-два?

Движение в темноте я уловила по наитию – отрицательный кивок головой.

– История о сохранении души ничего не затмила, Таис. Возможно я излишне мелок и слишком сосредоточен на себе и своих переживаниях, но сегодня был тяжелый для меня день. Пережить… скажем так – свое поражение, будет легче вдали от вас. Но своим покровительством я вас не оставлю. Защиту дам.

– И надолго вы туда?

– Судя по всему… до февраля? Или может дольше, не знаю.

– До завтра тогда… а как вы доберетесь до дома? Ганс ушел.

– Оседлаю лошадь, стреножу ее там. Займусь этим с удовольствием, проедусь… Покойной ночи, Таис, крепко запритесь. Сегодня последняя ночь без охраны.

Проводив его к выходу, я поняла, что правильно диагностировала у себя психическую нестабильность. Сейчас я жутко жалела обо всем, что наговорила. Постель уже случилась, как-то я это пережила. Костя в прошлом. Вернее, отношения с ним. И всего-то нужно приложить усилие… а с годами может прийти и любовь – кто знает? Фредерика было жаль до слез, до помутнения рассудка! Я едва сдержалась, чтобы не отработать назад, глядя, как он уходит в темноту, к конюшне. Вцепилась рукой в дверную лутку...

Но… между деревьями забрезжил свет возле конюшни. Заскрипели ее ворота. И я тихо отступила в дом, прикрыв дверь и опустив дверной засов.

Даша убьет меня – поняла обреченно. Теперь точно убьет.

* * *

Время давно перевалило за полночь.

В большом каменном доме у каминного огня сидел в глубоком кресле одинокий мужчина. Теплый халат, распахнувшийся на коленях, давал увидеть подштанники, босые ноги прятались в домашних туфлях – он готов был отойти ко сну, но… Наливал из клавлена в резной бокал напиток цвета бледного золота и медленно пил его, смакуя и размышляя. Пустела уже вторая емкость из-под знаменитого французского вина, и возможно именно благодаря этому мысли неслись легко, ложились гладко.